Глава 4 Регресс

Иногда самое страшное — это когда ты начинаешь привыкать к своей боли. И она перестаёт казаться болью, а просто становится — тобой. Они больше не разговаривали. Точнее, он — не разговаривал. Она — училась молчать. Научилась сидеть с прямой спиной, даже если сердце выворачивалось к нему грудной клеткой. Научилась кивать в его сторону, не поднимая глаз. Научилась прятать улыбку за книгой, когда его голос звучал в аудитории, будто по чистой случайности попадал прямо в солнечное сплетение. Он по-прежнему был идеален: холодный, резкий, правильный. Даниил Анатольевич Кравец — их факультетный миф. Всю себя она уже тысячу раз пыталась убедить, что это... просто идеализация. Просто гормоны. Просто первый курс и глупости. Но почему же тогда каждый его жест казался таким важным? Почему когда он случайно поправлял рукав рубашки — у неё в голове щёлкала картинка, как она рисовала этот же самый изгиб руки карандашом на обороте лекционного листа? Однажды она проснулась в четыре утра — сердце стучало как бешеное. Во сне он смотрел на неё, смотрел долго, пристально, и говорил:       — Не зли меня. Я всё равно вылечу тебя.       — Не надо, — отвечала она. — Я уже и так не       чувствую себя.

***

Четвёртая неделя. На семинаре она знала, что его глаза скользнули по ней — чуть дольше обычного. И тут же сказала себе, что показалось. Он подошёл ближе, проверяя её работу. Лера чувствовала его дыхание где-то на уровне плеча. Она старалась не дышать. — Вы не так интерпретировали абзац, — коротко сказал он, указывая на строку. — Автор не имел в виду моральную позицию, а — институциональную. Сравните с тем, что было в начале главы. Он говорил обычным тоном, но она слышала: он заметил, что её пальцы дрожат. Он заметил, но не подал вида. "Ну конечно. Он профессор. Профессионал. Камень. Антидот." Она не спала полночи после этого, обдумывая каждую интонацию. Днём позже он остановил её в коридоре. Второй корпус, где пахло свежей штукатуркой и где обычно было пусто. — Подожди. Лера обернулась. Сердце нырнуло вниз, будто лифт без троса. Он подошёл. Без папок, без книг. Просто он. Смотрел внимательно. И слишком близко. — Ты ведь сама понимаешь, что это глупо, — тихо. Она молчала. Тишина между ними была плотной, как желе. — Я мог бы сказать что ты... влюбилась в проекцию. Что это не про меня. А про то, что ты увидела. Но ты же не глупая. — Не глупая, — выдохнула она. — Просто... не умею выбирать в кого влюбляться. — Тогда научись. — Его голос был холодный, но в нём что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть. — Потому что это разрушит тебя. И разрушит меня. А мне это не нужно. Она опустила глаза, потом — всё-таки нашла в себе смелость: — Я не прошу ничего. Даже взгляда. Просто... не пытайтесь выжечь это из меня. Он сжал челюсть. Молча. А потом сказал: — Я не выжигаю. Я обрабатываю рану. Пока ты не привыкла к боли настолько, что будешь считать её домом. Через два дня он сказал, что хочет поговорить. В личной аудитории. После пар. Она сидела на последней парте и смотрела, как он подходит. Он был уставший. Тени под глазами, пальцы чуть дрожали, как будто он нервничал. Он никогда не нервничал. — Ты же понимаешь, что я не могу быть мягким, — начал он. — Ни с тобой, ни с собой. — Понимаю, — кивнула она. — Но мне не нужно, чтобы вы были мягким. Мне нужно, чтобы вы были настоящим. Хоть на пять секунд. Он подошёл ближе. Сел рядом. Тишина. Молчание, которое между ними всегда звучало слишком громко. — Я не играю с тобой, Лера, — тихо. — Но я обязан держать дистанцию. И не потому что не замечаю, а потому что замечаю всё слишком хорошо. Она прикусила губу. Глаза вдруг наполнились влагой. Он посмотрел на неё долго. А потом очень мягко сказал: — Ты должна меня ненавидеть. Это было бы легче для нас обоих. — Не получится, — выдохнула она. — Я пыталась. На следующий семинар она не пришла. Он отметил это только в уме, мельком. И тут же отогнал мысль, как назойливого комара. Но почему-то, когда шла последняя пара, а Леры всё не было, он поймал себя на том, что смотрит на дверь чуть дольше, чем должен. Отлично, Кравец. Забыл, зачем начал. Он быстро вернулся к обсуждению — кто-то сказал полную чушь про мотив отца Гамлета, и это было хорошим поводом для раздражённого монолога. Он снова стал тем, кем был: строгим, остроумным, невозмутимым. Но когда прозвенел звонок, а за окном уже начинало темнеть — в груди появилось что-то странное. Как будто одно слабое звено в чётко выстроенной схеме сместилось — и теперь всё казалось перекошенным. Она не пришла и на следующую. А потом — пришла. Спокойная. Молчаливая. Села в самый конец. Не посмотрела на него. Ни разу. И это, странным образом, разозлило. Он что, действительно ожидал, что она всегда будет смотреть на него, как будто он целый мир? Что она будет путать слова и ронять ручку, лишь бы он подошёл ближе? Кравец оторвался от стола. Медленно прошёл по аудитории. — Лера, — произнёс он, остановившись прямо рядом — вы что-то хотите сказать по тексту? Она подняла глаза. И он увидел там тишину. Не грусть. Не раздражение. Не флирт. Просто... спокойствие. Как у того, кто что-то уже принял. — Нет, Даниил Анатольевич. Всё понятно. — Хорошо. Он вернулся к доске. Не сказал больше ни слова до конца пары. Через пару дней он увидел её в коридоре. С кем-то смеялась. Какой-то парень — младше, возможно с её курса держал её рюкзак и жестикулировал, как клоун. Она смеялась. И это был её настоящий смех. Светлый, открытый, не тот неловкий, зажатый, который он знал. Он прошел мимо. Не оглянулся. А потом вдруг понял, что сжал руку в кулак. Это хорошо. Ты же этого хотел. Она забудет. У неё будет обычный возрастной роман, с обычным студентом. Без проблем. Без последствий. Без тебя. Только вот... Почему внутри что-то царапает, будто он упустил не просто внимание девчонки, а что-то важное? Позже, когда они снова остались вдвоём, почти случайно в кабинете, она стояла у окна, перебирая папку с распечатками. Он подошёл ближе, остановился за её спиной. Молча. Лера не обернулась. — Вы куда-то пропали — негромко. Она слегка повернулась, без улыбки. — Простите, если вас это сбило с графика. Он помолчал. — Нет. Просто странно. Обычно вы... — ...как минимум заикаюсь в вашем присутствии? — она подняла бровь. Голос ровный. Ни тени кокетства. — Примерно, — усмехнулся он. Лера посмотрела прямо на него. Глубоко. Спокойно.тКак будто... она что-то поняла. — Мне надоело быть глупой. — Вы не были глупой. — Нет, была. Просто... не той глупостью, о которой говорят вслух. Она сложила бумаги. — Всё хорошо, Даниил Анатольевич. Правда. Он снова ничего не сказал. Только смотрел. И вдруг понял, как непривычно ей не верить. Вечером, придя домой, он поймал себя на том, что вспоминает не то, как она глупо улыбалась, а то, как больше не улыбается вовсе. И это... не давало уснуть.