Глава 19

Общая ординаторская госпиталя Конохи была заполнена людьми. Не то чтобы это было что-то необычное — война шла уже полгода, и поток раненых не иссякал. Но сегодня здесь собрались не только дежурные медики. — Хитоми Нобу, — голос главного врача госпиталя звучал устало, но торжественно. — За выдающиеся успехи в освоении медицинских техник и безупречную службу в условиях военного времени, присваивается звание ирьёнина C-ранга. Я шагнул вперёд, принимая свиток с печатью. Бумага приятно шуршала в руках — официальное подтверждение того, что теперь я полноценный медик. В одиннадцать с половиной лет. Полноценным ирьёнином могут считаться только те, что заслужил C-ранг. Если бы в прошлой жизни мне сказали, что я стану врачом в таком возрасте... Короткие аплодисменты. Несколько одобрительных кивков от старших коллег. Ямада Кейко, моя бывшая куратор, даже улыбнулась — редкое явление на её обычно строгом лице. — Поздравляю, Нобу-кун, — сказала она, когда церемония закончилась. — Заслужил. Носи это звание с гордостью. И, кстати, теперь у тебя есть доступ к лаборатории без специального разрешения. Используй с умом. — Спасибо, Ямада-сан. Она кивнула и ушла — новая партия раненых не будет ждать. Я остался стоять посреди ординаторской, сжимая свиток. Шесть месяцев. Столько прошло с начала войны. Сотни пациентов, десятки потерянных жизней, бессчётные часы операций. Руки, которые когда-то дрожали при виде искривленных тел и оторванных конечностей, теперь двигались уверенно и точно. Война — лучший учитель. Жестокий, но эффективный. — Эй, новоиспечённый ирьёнин! — окликнул меня один из медиков. — Не забудь график дежурств проверить. C-ранг — это не только привилегии, но и ответственность. Я кивнул, направляясь к доске с расписанием. Действительно, моё имя уже было вписано в новую смену. Завтра с семи утра. Ну что ж, хотя бы сегодня можно немного расслабиться. Лаборатория встретила меня прохладой и запахом химических реагентов. После шумной ординаторской здесь было удивительно тихо. Только гудение вентиляции да бульканье чего-то в колбах. Я прошёл к своему рабочему месту — да, теперь у меня было постоянное место — и достал журнал наблюдений. Последняя запись датировалась неделей назад. Нужно было провести контрольные замеры. Активировав диагностическую технику, я сосредоточился на собственной чакре. Медленно, методично сканировал систему циркуляции, отмечая малейшие изменения. Инь... Ян... соотношение... 1.5 Я моргнул, не веря своим ощущениям. Провёл диагностику ещё раз. И ещё. Точно 1.5. Было 1.6, а теперь 1.5. Одна десятая — казалось бы, ничтожное изменение. Но для меня это был огромный прогресс. первый прогресс за целый год упорных тренировок, специальной диеты, медицинских процедур — и вот результат. Я записал данные в журнал, стараясь сдержать волнение. Если такая динамика сохранится, то лет через пять я смогу полностью восстановить нормальную выработку Ян-энергии. Нужно сообщить Цунаде. Достав небольшой свиток, я выполнил последовательность печатей. Облако дыма — и на столе появился маленький слизень размером с кулак. — Кацую-сан, — поклонился я. — Спасибо, что откликнулась. — О, Нобу-кун! — голос маленькой слизни был удивительно мелодичным. — Как твои дела? Что нового в Конохе? — У меня сегодня знаменательный день. Получил звание ирьёнина C-ранга. — Правда? Это замечательно! Цунаде-сама будет так рада! В твоём возрасте — это выдающееся достижение! Я невольно улыбнулся. За эти месяцы такой способ общения стал привычным. Цунаде с остальными Саннинами — так теперь все называли троицу после их встречи с Ханзо Саламандрой — выполняли особые поручения. Личные встречи стали невозможны. — Передай, что я благодарен за её уроки. Без них я бы не справился. И ещё... — я показал журнал. — Дисбаланс снизился до 1.5. Прогресс медленный, но стабильный. — Это прекрасные новости! Цунаде-сама беспокоилась о долгосрочных последствиях того эксперимента. Она будет рада узнать, что всё идёт хорошо. — Скажи ей, что я чувствую себя отлично. Следую всем её рекомендациям. — Обязательно! — Кацую покачалась, словно кивая. — Она ещё сказала, что титул "Саннин" — это такая морока. Все теперь смотрят на них по-другому. Кто с восхищением, кто с завистью. А Джирайя-сама вообще начал подписывать свои отчёты как "Великий Жабий Мудрец из Легендарных Саннинов". Орочимару-сама был очень недоволен. Я фыркнул. Это было похоже на Джирайю. Даже на войне он умудрялся оставаться собой. — Цунаде-сама интересуется твоими исследованиями, — продолжила Кацую. — Особенно работой с нейтрализаторами. Есть прогресс? Я кивнул, доставая из холодильника несколько пробирок: — Кое-что есть. Помнишь, я рассказывал про необычную слизь одного из слизней? Я выделил активный компонент. Он действительно нейтрализует практически все органические запахи. — О, это замечательно! И в чём проблема? — Токсичность. — Я показал на пробирку с мутной жидкостью. — В чистом виде это вещество разъедает человеческую кожу. Я пытаюсь адаптировать его свойства для использования с чакрой. Теоретически, если влить в него медицинскую чакру, то можно будет контролировать процесс, но это сложно. А ещё очень чакрозатратно, но, мне кажется, что я на правильном пути. Ещё можно попробовать придать чакре свойства нейтрализатора. Это ещё сложнее, но тогда расход чакры будет кратно выше, а сам процесс почти не нужно будет контролировать. Нужно проработать оба варианта. — Звучит сложно. Цунаде-сама говорит, что такие исследования требуют времени. Не торопись. И будь осторожен! — Передай, что я соблюдаю все меры предосторожности. Работаю только с микродозами и в полной защите. Мы поговорили ещё немного — о слизнях, их способностях, особенностях. За полгода я узнал многое. Каждый слизень был уникален: кто-то специализировался на лечении, кто-то на защите, кто-то обладал необычными химическими свойствами. Но всех объединяло одно — невероятный расход чакры на призыв. Даже эта частичка Кацую забирает приличный кусок, — подумал я, провожая её обратно. — А если призвать её целиком... Нужно было разработать чёткую тактику использования. Каждый призыв должен быть оправдан и продуман. Никаких спонтанных решений — на войне это роскошь, которую я не мог себе позволить. Хорошо что свитки снижают потребление чакры. Иначе, с моим нынешним резервом, призыв попросту был бы неэффективен. Я убрал образцы обратно в холодильник, записал несколько идей для будущих экспериментов. На сегодня с исследованиями всё — вечером встреча с друзьями. Первая за два месяца. Маленький ресторанчик в торговом квартале не пользовался популярностью у шиноби. Может, поэтому мы его и выбрали — меньше шансов встретить знакомых, меньше ушей. Минато уже ждал за угловым столиком. За полгода он заметно вырос — уже догнал меня. В какой-то момент я немного обогнал его в росте. Черты лица стали острее, во взгляде появилась та особая настороженность, которую приобретают все, кто видел войну. — Нобу! — он махнул рукой. — Поздравляю с повышением! — Спасибо. Как узнал? — Новости в деревне распространяются быстро. Самый молодой ирьёнин C-ранга за последние десять лет — это достижение. Я сел напротив, заказал чай. Минато выглядел усталым, но довольным. — Как фуиндзюцу? — Продвигается! — глаза Минато загорелись. — Узумаки-сенсей говорит, что у меня настоящий талант. Вчера я смог создать печать хранения третьего уровня! Это обычно только чунины осваивают. — Впечатляет. А как Кушина? Энтузиазм немного померк: — Она... странная в последнее время. Задумчивая. Иногда смотрит так, словно прощается. Вчера застал её плачущей в классе. Спросил, что случилось — сказала, что пылинка в глаз попала. Интересно, — подумал я. — Что могло её так изменить? — Может, что-то дома? Война на всех давит. — Может быть... — Минато покрутил чашку в руках. — Знаешь, она стала чаще говорить о Узушиогакуре. О том, какая там красивая природа, какие сильные печати. Словно... словно боится забыть. Разговор прервался — в ресторан вошёл Наваки. Он явно был уставший. — Простите, немного задержался. Дополнительное патрулирование. Он сел за стол, заказал чай и рамен. — Всё в порядке? — спросил Минато. — Да, просто... — Наваки помассировал виски. — В последнее время участились попытки проникновения в деревню. Нукенины в основном, но командир говорит, что их явно нанимают другие деревни. Для разведки, прощупывания, и Ками знает чего ещё. Впрочем, по его словам, мы делаем то же самое. — Война, — констатировал я. — Ага. — Наваки помолчал. — Ладно, хватит о грустном. Как вы? Мы заказали еду. Разговор постепенно перешёл на более нейтральные темы. Вспоминали тренировки с Джирайей, смеялись над его выходками. Минато рассказывал о своих экспериментах с печатями. — Недавно я нашел старые свитки по телепортации. Ещё времен кланов. Показал Кенте-сенсею и он рассказал, что это уже не актуальные знания. Он рассказал мне о технике Летящего Бога Грома, — признался он. — Представляете? Мгновенное перемещение! — Звучит невероятно, — сказал Наваки. — Наверно это жуть как сложно? — Да. Пока получается телепортировать небольшие предметы на пару метров. Проблема в расходе чакры — просто чудовищный. Он помолчал, подбирая слова и продолжил. — Техника предполагает перемещение на маяк. Ты делаешь печать-отметку на поверхности, а потом переносишься по её координатам. Я вот что подумал, а что если не ставить новые печати каждый раз? Что если получится создать устойчивые маяки? — размышлял Минато вслух. — Если заранее разместить метки, то не нужно будет тратится на создание печати! Это должно снизить расход на... Наваки рассказал пару историй из патрульной службы — в основном забавных. Я поделился случаем с пациентом под наркозом. За полгода войны мы научились ценить такие моменты. Когда можно просто посидеть с друзьями, посмеяться, забыть о крови и смерти. — Давайте договоримся, — вдруг сказал Наваки. — Встретимся через два месяца. В этот же день, в это же время. Прошлый договор выполнили все, может и в этот раз получится. — Договорились, — кивнул Минато. — Обязательно, — добавил я. Мы допили чай, расплатились, вышли на улицу. Сумерки окрашивали Коноху в мягкие тона. — Берегите себя, — сказал Наваки. — Ты тоже, — ответил Минато. Следующим утром я сидел в библиотеке госпиталя, перечитывая сложный раздел о взаимодействии центральной нервной системы с системой циркуляции чакры. Вчера Ноно попросила помочь разобраться — несмотря на звание ирьёнина D-ранга, некоторые темы давались ей с трудом, а мне было нетрудно помочь. Она должна была прийти полчаса назад. Странно. Ноно никогда не опаздывает. Я перелистнул страницу, пытаясь сосредоточиться на тексте. Но тревога нарастала. За эти годы я хорошо узнал её — пунктуальная до педантичности, она скорее пришла бы на час раньше, чем опоздала на минуту. Прошло ещё пятнадцать минут. Я захлопнул книгу и пошёл искать её. Может, срочный вызов? Экстренный пациент? В ординаторской её не было. В перевязочной тоже. Одна из медсестёр сказала, что видела Ноно у регистратуры около часа назад. Я спустился в холл — и сразу понял, что случилось что-то плохое. Ноно стояла у стены, прислонившись к ней спиной. В руках она сжимала какой-то документ, пальцы побелели от напряжения. Лицо было мертвенно-бледным, глаза красные и опухшие — она явно пыталась не заплакать прямо здесь. Рядом стоял шиноби из военной полиции — Учиха, судя по характерному вееру на спине. Молодой, может лет шестнадцати. Он что-то негромко говорил девушке за стойкой регистратуры, та кивала, бросая сочувственные взгляды на Ноно. Я подошёл ближе: — Ноно? Она подняла на меня глаза — и в них было столько боли, что у меня перехватило дыхание. Такой взгляд я видел много раз за месяцы работы у границы — когда людям сообщали о смерти близких. — Нобу... — голос сорвался, она сглотнула и попыталась снова: — Мама... она... Но договорить не смогла. Слёзы, которые она так старательно сдерживала, хлынули потоком. Учиха повернулся ко мне: — Вы знакомы с Якуши-сан? — Да. Мы вместе работаем. Что случилось? — Её мать скончалась этой ночью. — Голос полицейского был профессионально-нейтральным, но в глазах мелькнуло сочувствие. — Естественная смерть — обострение хронического заболевания. Дегенеративное поражение системы циркуляции чакры, финальная стадия. Якуши-сан обнаружила её утром. Я кивнул, переваривая информацию. Ноно нашла свою мать мёртвой. Проснулась, пошла проведать — и увидела... Боже, какой кошмар. — По предварительным данным, смерть наступила во сне, — продолжил Учиха. — Мирно, без мучений. Мы провели осмотр, ничего подозрительного. Малое утешение, — подумал я, глядя на Ноно. Она дрожала, несмотря на тепло. — Спасибо за информацию, — сказал я полицейскому. — Я позабочусь о ней. Он кивнул, передал Ноно ещё какие-то бумаги — свидетельство о смерти, разрешение на погребение — и ушёл. Девушка за стойкой что-то сказала Ноно, но та, кажется, не слышала. Она смотрела на документы так, словно не могла поверить в их реальность. — Ноно, — я осторожно коснулся её плеча. — Пойдём отсюда. Она моргнула, словно очнувшись: — Куда? — Для начала на воздух. Тебе нужно прийти в себя. Она послушно пошла за мной. Мы вышли из госпиталя, и я повёл её к небольшому скверу неподалёку. Усадил на скамейку, сел рядом. — Мне очень жаль, — сказал я, понимая, насколько пустыми звучат эти слова. — Я знала, — прошептала она. — Знала, что это случится. Врачи предупреждали. Но я надеялась... Мы пробовали экспериментальное лечение, очень дорогое. Мама потратила все сбережения. Сказала, что оно того стоит, если поможет. Потом она сказала, что с ней связался кто-то из руководства деревни. Предложили воспользоваться запретной техникой. Но... Она снова заплакала. Тихо, почти беззвучно, но от этого ещё страшнее. Я не терял близких в прошлой жизни, — подумал я. — Но за месяцы работы у границы видел достаточно горя. Как ни стараешься отгородиться, всё равно перенимаешь эмоции окружающих. Особенно такие сильные. Единственное, что я понял отчетливо — никакие слова не могут заглушить боль потери. Её нужно пережить. — Я провожу тебя домой, — предложил я. Эффект был неожиданным. Ноно дёрнулась, словно от удара: — Нет! Я не могу... не могу туда идти. Я нашла её в спальне, понимаешь? Лежала так спокойно, я сначала подумала, что спит. А потом... потом поняла. Я не могу туда вернуться! Паника в её голосе нарастала. Я понял — если сейчас настаивать, она сорвётся окончательно. — Хорошо, не пойдём. Но тебе нужно где-то быть. У тебя есть родственники? Друзья? Она покачала головой: — Мы были только вдвоём. Отец погиб, когда мне было два. Бабушки и дедушки умерли давно. А друзья... — она горько усмехнулась. — Какие друзья? Я всё время либо в госпитале, либо дома с мамой была. Решение пришло спонтанно: — Пойдём ко мне. Переночуешь, отдохнёшь. А завтра решим, что делать дальше. Она посмотрела на меня с такой надеждой и благодарностью, что у меня защемило сердце. — Правда можно? Я не хочу быть обузой... — Никакой обузы. Пойдём. Дорога до моей квартиры заняла минут пятнадцать. Ноно шла молча, глядя под ноги. Иногда её плечи вздрагивали — она всё ещё боролась со слезами. Квартира встретила нас тишиной и прохладой. Ноно остановилась в прихожей, оглядываясь. — Уютно, — сказала она тихо. — Чисто. Я почему-то думала, что у одинокого мальчика будет бардак. — Я всегда любил порядок, — ответил я, включая свет. — К тому же приятнее возвращаться в уютную квартиру, а не в пустую комнату. Её взгляд упал на подоконник: — Это фикус? Красивый. Никогда бы не подумала, что ты любишь растения. — Он помогает сохранять... нормальность, — я не знал, как объяснить. — Что-то постоянное в этом безумии. Хочешь чаю? — Да, пожалуйста. Я проводил её в гостиную, усадил за низкий столик. Пока готовил чай, украдкой наблюдал за ней. Ноно сидела сгорбившись, обхватив себя руками. Выглядела потерянной, сломленной. Словно кукла, у которой обрезали все нити. — Держи, — я поставил перед ней чашку. — Осторожно, горячий. — Спасибо. Она сделала маленький глоток, поморщилась от температуры. Я сел напротив, не зная, что говорить. Молчание затягивалось, становилось неловким. — Ты можешь взять спальню, — наконец сказал я. — У меня есть футон для гостиной. — Не надо, я не хочу выгонять тебя из твоей же комнаты... — Ноно. Ты пережила страшное потрясение. Тебе нужен нормальный отдых. Так что никаких возражений. Она слабо улыбнулась: — Ты говоришь как врач. — Я и есть врач. Со вчерашнего дня — официально. — Точно, поздравляю. Прости, я должна была... — Не нужно извинений. Сейчас это совершенно не важно. Мы снова замолчали. Я видел, как она борется с собой — хочет выговориться, но не может найти слов. Или боится окончательно сломаться. — Знаешь, что самое страшное? — вдруг сказала она, глядя в чашку. — Я злюсь на неё. Понимаешь? Моя мать умерла, а я злюсь. За то, что оставила меня одну. За то, что потратила все деньги на бесполезное лечение. За то, что последние месяцы я больше беспокоилась о ней, чем жила сама. И теперь... теперь я чувствую облегчение. И ненавижу себя за это. Слёзы снова потекли по её щекам. Но теперь это были слёзы не только горя, но и вины. — Это нормально, — сказал я тихо. — Злость, облегчение, вина — всё это нормальные чувства. Ты устала. Физически и эмоционально. Любой бы чувствовал то же самое. — Но она же моя мать! Я должна только горевать, только скучать! А я... я думаю о том, что теперь не нужно каждое утро бояться того, что увижу. Не нужно тратить половину зарплаты на препараты. Что я наконец-то смогу... — она захлебнулась словами, уткнулась лицом в ладони. — Я ужасная дочь. Ужасный человек. Я встал, обошёл стол, сел рядом. Осторожно обнял её за плечи: — Ты не ужасная. Ты человек, который полгода жил под страшным напряжением. Который видел, как близкий человек медленно угасает, и ничего не мог сделать. Это нормально — чувствовать облегчение, когда мучения заканчиваются. И для неё, и для тебя. Ноно уткнулась мне в плечо и разрыдалась. По-настоящему, без сдерживания. Я просто держал её, гладил по спине, позволяя выплакать всё накопившееся. Она плакала долго. Говорила сквозь слёзы — о матери, о том, какой та была до болезни. Весёлой, энергичной, полной планов. О том, как всё изменилось три года назад, когда поставили диагноз. О бесконечных походах по врачам, о надежде и разочаровании, о медленном угасании. — Последний месяц она почти не вставала, — всхлипывала Ноно. — Я приходила с работы, кормила её, мыла, переодевала. Она просила прощения за то, что стала обузой. А я говорила, что всё хорошо, что она обязательно поправится. Мы обе знали, что это ложь, но продолжали играть в эту игру. До самого конца. — А сегодня утром... — её голос сорвался. — Я зашла в её комнату, как обычно. Хотела разбудить, дать лекарства. А она... она уже не дышала. Выглядела такой спокойной, умиротворённой. Первый раз за долгое время без боли на лице. И знаешь, что я почувствовала? Не горе. Облегчение. Что всё наконец закончилось. Я слушал, иногда что-то говорил, но в основном просто был рядом. Иногда это важнее любых слов — просто присутствие другого человека, тепло, понимание. Постепенно слёзы иссякли. Ноно откинулась, утирая лицо моим же рукавом. — Прости. Я всю твою рубашку... — Ерунда. Как ты? — Опустошённо, — она попыталась улыбнуться, но вышла только жалкая гримаса. — Словно из меня вынули что-то важное. Но... легче. Спасибо, что выслушал. Я даже не знала, что всё это во мне накопилось. — Это шок, — сказал я, наливая ей ещё чаю. — Сейчас ты можешь чувствовать себя относительно нормально, но потом накроет снова. Это будет происходить волнами — сегодня, завтра, через неделю. Важно не держать всё в себе. — Ты говоришь так, словно сам через это проходил. В каком-то смысле — да. Не терял близких, но видел достаточно чужого горя. Видел, как друзья стоят над умирающим сокомандником, как взрослый, повидавший жизнь шиноби, с пустотой в глазах несёт на руках собственного ученика. Это больно. Очень больно. — Работа, — уклончиво ответил я. — Особенно у границы. Видишь, как люди переживают потери. Невольно учишься. Ноно кивнула, принимая объяснение. Выпила чай, поморщилась — остыл. Она почти не сталкивалась со смертельно раненными. В госпиталь Конохи поступают уже в стабильном состоянии. Не всегда, но в большинстве случаев. — Наверное, мне стоит пойти домой, — сказала она без особого энтузиазма. — Нужно... нужно заняться похоронами. Документы оформить. — Завтра. Сегодня ты никуда не пойдёшь в таком состоянии. — Но... — Ноно, — я посмотрел ей в глаза. — Твоя мать умерла. Ты имеешь право на день, чтобы просто погоревать. Мир не рухнет, если ты займёшься всем завтра. Она снова заплакала, но теперь тихо, почти с облегчением: — Я так устала быть сильной. Всё время держаться, улыбаться, делать вид, что справляюсь. А я не справляюсь. Совсем. — И не нужно. Не сегодня. Я встал, протянул ей руку: — Пойдём, я покажу спальню. Тебе нужно отдохнуть. Она послушно поднялась, пошла за мной. В спальне я достал чистое полотенце, показал, где ванная. — Если что-то понадобится — я в гостиной. Не стесняйся. — Нобу, — она поймала меня за руку, когда я уже выходил. — Я... я боюсь засыпать. Боюсь снов. Что если мне приснится она? Я вспомнил её интерес к медицинским техникам сна несколько месяцев назад. — Я могу помочь тебе уснуть. Медицинская техника — полностью безопасная. Сон без сновидений. Я использовал её для пациентов с травматическим стрессом. Надежда в её глазах была почти болезненной: — Правда? Ты сделаешь это для меня? — Конечно. Устраивайся. Пока она умывалась и переодевалась в одолженную рубашку — я застелил футон в гостиной, привёл в порядок мысли. Потерять единственного родного человека в таком возрасте это… страшно. Даже боюсь представить, что сейчас у неё на душе. — Я готова, — Ноно стояла в дверях, кутаясь в мою рубашку, которая была ей велика. Выглядела она совсем ребёнком — испуганным, потерянным. Я проводил её к кровати, укрыл одеялом. Сел на край, положил руку ей на лоб: — Готова? Она кивнула, закрыв глаза. Я активировал технику, направляя тонкие потоки чакры в её нервную систему. Нужно было действовать аккуратно — не просто усыпить, но обеспечить глубокий сон без сновидений. — Расслабься, — говорил я тихо, чувствуя, как её мышцы постепенно теряют напряжение. — Дыши глубоко. Вот так. Хорошо. Через несколько минут её дыхание выровнялось, лицо разгладилось. Она уснула. Я ещё немного подержал руку на её лбу, углубляя сон, потом осторожно встал. В гостиной навёл порядок — помыл чашки, убрал со стола. Подошёл к окну. Фикус выглядел хорошо, но один лист пожелтел и засох. Я аккуратно удалил его, и тут заметил второй — на нижней ветке, почти скрытый здоровыми листьями. Символично, — подумал я, срезая и его. — Смерть приходит даже к комнатным растениям. Два листа за один день... Странное предчувствие кольнуло под рёбрами. Словно это было предзнаменование чего-то плохого. Я покачал головой, отгоняя суеверные мысли. Просто переизбыток света. Нужно переставить горшок. Все эти мысли от стресса и усталости. Нужно поспать. Устроившись на футоне, я попытался читать медицинский трактат, но мысли возвращались к Ноно. К её матери. К войне, которая делает смерть такой обыденной. Заснул я только под утро, и снились мне опадающие листья — жёлтые, сухие, кружащиеся в каком-то безумном танце. Проснулся я от запаха чая. Солнце било в окно — судя по углу, было около семи утра. Ноно сидела за столиком, держа в руках дымящуюся чашку. — Доброе утро, — сказала она, заметив, что я проснулся. — Прости, я воспользовалась твоей кухней. Надеюсь, ты не против? — Конечно нет. Как спала? — Как убитая. Без единого сна. — Она помолчала. — Спасибо. За всё. Я даже не знаю, как отблагодарить... — Не нужно благодарностей. Как ты себя чувствуешь? Она задумалась, прислушиваясь к себе: — Странно. Пусто. Но... спокойнее. Словно самое страшное уже позади. Теперь нужно просто жить дальше. — Это хороший настрой. Но помни — если станет тяжело, я рядом. И не только я. В госпитале тебя поддержат. — Знаю. — Она допила чай, встала. — Мне нужно идти. Заняться... всем. Похороны, документы. И вещи мамы разобрать. — Хочешь, я пойду с тобой? Она покачала головой: — Спасибо, но это я должна сделать сама. Ты и так много для меня сделал. Больше, чем я могла надеяться. Но... можно я пойду с тобой до госпиталя? Не хочется идти одной. — Конечно. Мы быстро собрались. Ноно переоделась в свою форму, я проверил снаряжение. Выходя, я бросил взгляд на подоконник — растение выглядело здоровым, несмотря на отмершие листья. Жизнь продолжается. Дорога до госпиталя прошла в молчании. Но это было не неловкое молчание — просто не было нужды в словах. Мы шли рядом, и этого было достаточно. У входа в госпиталь царило необычное оживление. Медики сновали туда-сюда, кто-то выкатывал дополнительные каталки, готовили перевязочный материал. — Что происходит? — спросила Ноно. — Не знаю. Похоже на подготовку к приёму большого количества раненых. Мы переглянулись. Масштабная подготовка означала что-то серьёзное. Очень серьёзное. У дверей Ноно остановилась: — Спасибо ещё раз. За всё. Я... я справлюсь теперь. — Удачи, — сказал я. — И помни — если что, я здесь. Она кивнула и пошла в сторону дома — заниматься похоронами. А я направился в ординаторскую выяснять, что случилось. Там уже собралась половина дневной смены, и атмосфера была напряжённой до звона. Ямада Кейко стояла у доски объявлений, и лицо у неё было... странное. Словно она увидела что-то невозможное и до сих пор не могла поверить. — Ямада-сан, — окликнул я. — Что происходит? Почему такая подготовка? Она обернулась, и я увидел в её глазах настоящий шок: — Нобу-кун. Ты ещё не слышал? — Она помолчала, словно подбирая слова. — Узушиогакуре... На неё напали. — Напали? — я почувствовал, как холодок пробежал по спине. — Но они же нейтральные. Да, в союзе с нами, но пока не вступали в боевые действия. И они очень сильные. Кто посмел... — Коалиция. Киригакуре, Кумогакуре и Ивагакуре. Атаковали два дня назад. Три великие деревни против одной? Но зачем? Узумаки же... — Погодите, — я всё ещё не мог поверить. — Узумаки — один из сильнейших кланов в мире. Может, самый сильный. Их ведь не просто так называют красноволосыми дьяволами. Как три деревни могли... — Использовали джинчурики, — глухо сказала Кейко. — Все три деревни. Плюс техники массового поражения. Сообщение пришло ночью. Узушиогакуре больше нет. Мир вокруг словно покачнулся. — Что значит "больше нет"? — я всё ещё цеплялся за надежду. — Может, они отбились? Или отступили? Часть раненых отправят к нам на лечение? Даже произнося это, я понимал, насколько нелогично звучат мои слова. Зачем отправлять раненых через полмира? — Нобу, — Кейко положила руку мне на плечо. — Деревню стёрли с лица земли. Полностью. От неё остались только руины и пепел. — Выжившие? — Немного. Те, кто был на заданиях, да несколько групп, которым удалось прорваться. Они направляются к нам. Отсюда и подготовка. Я сел на ближайший стул. Ноги не держали. Целая деревня. Тысячи людей. Просто взяли и уничтожили. — Почему? — спросил кто-то из медиков. — Зачем было нападать на Узумаки? Они же были нейтральными. — Их начали бояться, — мрачно ответила Кейко. — Слишком сильные для маленькой деревни. Слишком много уникальных знаний и техник. Видимо они решили убрать потенциальную угрозу, пока была возможность. И тут меня осенило. Холодная, циничная логика войны. Конечно. Узумаки были аномалией. Маленькая деревня с силой великой. Хранители древних знаний фуиндзюцу. Их боялись. Им завидовали. И при первой возможности... — Это же... это же геноцид, — прошептал кто-то. — Это война, — жёстко ответила Кейко. — На войне нет правил. К сожалению, нет. Я сидел, переваривая информацию, пытаясь рационализировать всё это безумие. С одной стороны, я понимал мотивы нападавших. Стратегически это было логично — убрать сильного потенциального противника, пока он не вмешался в войну. Заодно поживиться знаниями и техниками. С другой стороны, от этого понимания становилось только страшнее. Если ради стратегической выгоды можно уничтожить целый клан, нет, даже целую деревню... Тысячи жизней. Дети, старики, мирные жители. Всех смели ради военной целесообразности. — По местам! — рявкнул главврач. — Первые группы беженцев прибудут через два часа. Хочу видеть полную готовность! Следующие часы пролетели в лихорадочной подготовке. Но мысли возвращались к уничтоженной деревне. К Кушине, которая словно предчувствовала беду. К хрупкости человеческой жизни перед лицом войны. Два засохших листа были предзнаменованием. Сначала мать Ноно. Теперь целая деревня. Нет! Это просто совпадение. Сосредоточься, Нобу! Первые беженцы прибыли около полудня. И это зрелище было страшнее любых ран. Глаза этих людей были пустыми. Они потеряли не просто близких — они потеряли всё. Родину, дом, саму землю предков. Многие были в шоке, не реагировали на внешние раздражители. Дети не плакали. Они просто сидели, глядя в пустоту. Некоторые что-то шептали — имена родителей, друзей, домашних животных. Всех тех, кого больше нет. Я работал автоматически, стараясь не думать. Но одна мысль крутилась в голове: Это немыслимо. Такая рациональная, до ужаса прагматичная жестокость и безжалостность. Немыслимо. Война изменилась. Во время Первой Мировой деревни воевали за территорию. За ресурсы. За выживание. Отныне это была другая война. Война на уничтожение. И мы все — просто листья, готовые упасть при первом серьёзном порыве ветра.