Глава 20

Утренний туман стелился над изувеченной землёй, словно саван. Белесая пелена цеплялась за торчащие из грязи обломки оружия, обвивала неподвижные фигуры на поле. Запах — вот что било в нос сильнее всего. Металлический привкус крови, смешанный с гарью и той особой сладковатой вонью, которую источают тела, пролежавшие под солнцем несколько часов. Я двигался между трупами, невидимый глазу. Модифицированная мной Мейсайгакуре но Дзюцу работала безупречно — ни звука, ни следа на пропитанной кровью земле. Только лёгкое искажение воздуха, которое можно было бы заметить, если знать, куда смотреть. Но кто будет вглядываться в пустоту над полем, усеянным мёртвыми? Восемнадцать... девятнадцать... Считал автоматически, сканируя каждое тело диагностической техникой. Всё же делал это не в первый раз. Не хотелось пропустить ни одного живого. Ни одного человека, которому нужна помощь. Вчерашний штурм укреплений Кусы обернулся бойней. Объединённые силы противника встретили атакующих шквалом техник. Земля здесь была изрыта воронками, трава выжжена, а то, что осталось от нападавших... Двадцать три... двадцать четыре... Остановился. Слабый всплеск чакры, едва различимый на фоне остаточных следов от техник. Есть один живой. Определённо живой. Подкрался ближе, стараясь не наступать в лужи крови. Чунин лет двадцати, тяжело раненный. Глубокая рваная рана в боку — похоже на след от земляного копья. Множественные переломы рёбер, лицо в крови. Дыхание поверхностное, хриплое. — Данго, — прошептал я. Чунин дёрнулся, рука инстинктивно потянулась к оружию. Но кодовое слово сработало — он расслабился, узнав своего. Данго — слово настолько обыденное и мирное, что никому не придёт в голову использовать его как пароль на поле боя. В этом и был смысл. — Медик? — губы едва шевелились, в уголке рта пузырилась кровь. — Тихо. Не двигайся, не подавай виду, что я здесь. Руки уже светились зелёным свечением Мистической ладони. За последний год я довёл эту технику до совершенства — мог использовать её даже под невидимостью, не теряя контроля. Правда, для этого пришлось научиться выпускать чакру из более чем ста тенкецу одновременно. Месяцы изнурительных тренировок, но оно того стоило. Печень задета... нет, к счастью, только край. Селезёнка цела. А вот лёгкое... Сломанное ребро пробило плевру. Каждый вдох причинял адскую боль, лёгкое постепенно заполнялось кровью. Без помощи — смерть в течение часа. Работал быстро, но аккуратно. Сначала — убрать обломок кости, восстановить плевру. Потом — откачать кровь из лёгкого, залечить пробоину. Рана в боку оказалась менее серьёзной, чем выглядела — мышцы и кожа, внутренние органы не задеты. — Слушай внимательно, — закончив первичную стабилизацию, я наклонился к его уху. — Видишь тот холм? Двести метров на северо-восток. Когда я побегу, считай до десяти и двигайся туда. Не оглядывайся, не останавливайся. Понял? Короткий кивок. В глазах — смесь боли, благодарности и того особого фатализма, который появляется у всех, кто успел достаточно повоевать. Я растворился в воздухе и двинулся дальше. Время поджимало — солнце поднималось всё выше, туман редел. Скоро видимость улучшится, и шансы незамеченным вывести раненых резко упадут. Следующего нашёл быстро. Он лежал в небольшом кратере, явно оставленным техникой огня. Молодой чунин, может, восемнадцати лет. Всё тело в ожогах. Кожа местами обуглилась до черноты, местами слезла, обнажая красное мясо. Как он ещё был жив — загадка. — Данго. На этот раз реакции почти не было — парень балансировал на грани сознания. Только веки дрогнули, показывая, что услышал. Ожоги требовали иного подхода. Сначала — блокировать болевые рецепторы, иначе шок убьёт его быстрее ран. Потом — стабилизировать жидкостный баланс, предотвратить обезвоживание. И только после — начинать восстановление кожного покрова. Работа заняла почти двадцать минут. Слишком долго, но бросить его полуживым я не мог. К концу парень уже мог фокусировать взгляд, даже попытался что-то сказать. — Потом поблагодаришь. Я пересказал ему план, точь в точь как первому, и двинулся дальше. Третьего услышал раньше, чем увидел. Слабый стон из-под завала тел. Пришлось аккуратно сдвинуть два трупа — один из наших накрыл собой товарища, принял на себя удар. Героическая смерть, если в смерти вообще может быть что-то героическое. Увидев выжившего, я выругался сквозь зубы. Чунин лет двадцати пяти, и ниже колена левой ноги просто не было. Оторвало начисто — судя по характеру раны, взрывной техникой. Обрубок он перетянул собственным поясом, но импровизированный жгут ослаб, кровь сочилась тёмными толчками. — Данго. Никакой реакции. Потеря сознания от болевого шока и кровопотери. Пульс нитевидный, дыхание едва различимое. Умирает. Прямо сейчас, пока я тут стою. Бросился к нему, активируя диагностику на полную. Картина оказалась ещё хуже — не только потеря конечности, но и множественные внутренние повреждения от взрывной волны. Разрывы селезёнки, ушиб почек, сотрясение мозга. Сначала — кровотечение. Обработал культю чакрой, запечатывая сосуды. Боль должна была быть адской, но чунин даже не дёрнулся — признак повреждения нервной системы. Потом — внутренние органы. Селезёнку пришлось фактически собирать заново, латая разрывы по миллиметру. Пятнадцать минут я буквально вытаскивал его с того света. Вливал свою чакру, поддерживая угасающую жизнь. Заставлял сердце биться, лёгкие — дышать. Не сдавайся, чёрт тебя дери. Я не для того тащился через всё это поле, чтобы ты сдох у меня на руках. Наконец, показатели стабилизировались. Всё ещё критично, но непосредственная угроза миновала. Теперь главное — доставить его в лагерь как можно быстрее. Огляделся, прикидывая маршрут. До укреплений Кусы — метров триста. Часовые на стенах переговаривались, не ожидая подвоха. До нашего лагеря — километр открытого пространства, а мне предстояло нести на себе взрослого мужчину. Ну что ж. Будем импровизировать. Стянул с ближайшего трупа плащ — наш, к счастью. Обернул чунина, стараясь не тревожить культю. Проверил, как лежит моё снаряжение — будет обидно потерять сумку с медикаментами во время бега. За последний год я многому научился. Например, делать невидимыми предметы, которых касаюсь. В самом начале получалось скрывать только мелочи — кунай, свитки. Потом удалось скрывать что-то размером с меч. Но упорные тренировки и почти идеальный контроль чакры творили чудеса. Теперь я мог спрятать под невидимостью что-то размером с человека. Ненадолго и с чудовищными затратами чакры, но мог. Взвалил чунина на плечи. Вес сразу навалился на позвоночник. Ох, тяжелый, — прокряхтел я про себя. — Будь я обычным мальчиком двенадцати лет, ни за что не утащил бы такого детину. Слава всем богам, что у шиноби есть чакра. Или не слава? Так, соберись Нобу! Подумаем об этом в другой ситуации. Сконцентрировался, расширяя поле невидимости. Держись, дружище. Сейчас будет весело. Первые сто метров прошли спокойно. Невидимость держалась, хоть и требовала постоянной концентрации. Двое других раненых всё ещё лежали на своих местах, ждали сигнала. Потом кто-то из часовых Кусы решил размяться и окинул взглядом поле боя. И именно в этот момент из сумки чунина на моих плечах выпал кунай. Упал прямо в большую лужу. — Эй! Там движение! Вот дерьмо. Контроль дрогнул. На секунду в воздухе мелькнул силуэт чунина у меня на руках — достаточно, чтобы подтвердить подозрения врага. Забавная, наверно, картина. По воздуху плывет закутанный в плащ ниндзя. В мире шиноби и не такое можно увидеть, но выглядит это, наверно, довольно сюрреалистично. — Тревога! Шиноби Конохи на поле! Я рванул вперёд, бросив попытки удержать невидимость. Теперь скорость важнее скрытности. За спиной послышались крики — двое спасённых тоже побежали. — Дотон: Дорёдан! Земляной снаряд просвистел слева, взрыв швырнул комья грязи. Я споткнулся, едва удержав равновесие. Чунин на плечах застонал — хороший знак, значит, приходит в себя. — Райтон: Джибаши! Молния ударила в то место, где я был секунду назад. Резкий поворот вправо, ещё один — влево. Зигзагом, непредсказуемо. Как учил Джирайя — "Если бежишь по прямой, считай, что уже труп". Позади раздался крик — один из спасённых упал. Обернулся на бегу — парень с ожогами лежал ничком, а второй пытался поднять его. Чёрт, чёрт, чёрт! — Катон: Хоуенка! Огненные шары полетели веером, отрезая путь к отступлению. Земля взрывалась вокруг, но я продолжал бежать. Триста метров. Четыреста. Пятьсот. И тут с нашей стороны грянул ответ. — Суйтон: Суйдан но Дзюцу! Водяные снаряды сбили огненные шары, подняв завесу пара. Наши патрули заметили переполох и открыли ответный огонь. — Давай, медик! — заорал кто-то с наших позиций. — Тащи его сюда! Последние пятьсот метров слились в одно мутное пятно. Ноги механически переставлялись, в боку кололо огнём, плечи немели под весом раненого. Но я бежал. Позади грохотали взрывы — наши не давали противнику подобраться ближе. Силуэты впереди. Наши. Ещё сто метров. Пятьдесят. Десять. — Код? — рявкнул дежурный у периметра, направляя на меня кунай. — Ключ! — выдохнул я, падая на колени. Тут же подбежали двое, подхватили чунина. Я сполз на землю, жадно хватая воздух. Горло саднило, перед глазами плясали чёрные точки. — Ты как? — кто-то сунул флягу с водой. — Порядок... — просипел я. — Двое остались... на поле... — Уже бегут, не волнуйся. Прикроем. И правда — через минуту оба спасённых ввалились в периметр. Тот, с ожогами, висел на плече товарища, но шёл сам. Оба живые. Получилось. Одиннадцать человек за неделю. Неплохой счёт. — Хитоми! — из госпитальной палатки выскочил Такеши. — Что там у нас? — Один критический, — я с трудом поднялся. — Потеря конечности, множественные травмы. Срочно на стол! Полевой госпиталь представлял собой большую палатку с дощатым полом и минимумом удобств. Но для наших целей хватало. Безногого уже укладывали на операционный стол — простые козлы с досками, но продезинфицированные. — Что делать? — Такеши выглядел растерянным. Я уже мыл руки в тазу с антисептиком. Такеши — хороший парень, старательный. Недавно закончил курсы на D-ранг. Операции проводить не может, но вот несложные процедуры — вполне. Как помощник он и вовсе оказался незаменим. — Ты займись теми двоими. Ожоги обработай мазью из третьего шкафа, рану в боку промой и наложи швы. Справишься? — Да, конечно! Он умчался к другим раненым, а я склонился над безногим. Сознание к нему так и не вернулось — оно и к лучшему. Предстояла долгая и сложная работа. Сначала — полная диагностика. Разрывы внутренних органов я залатал ещё на поле, но грубо, наспех. Теперь нужно было всё переделать аккуратно. Потом — культя. Сформировать её правильно, чтобы потом можно было поставить протез. Соединить мышцы, закрыть кость, натянуть кожу... Час напряжённой работы. К концу руки дрожали от усталости, но дело было сделано. Чунин будет жить. Калекой, но будет жить. — Нобу? — Такеши закончил с другими ранеными. — Тот, с ожогами, спрашивает... — Иду. Обожжённый лежал на койке, забинтованный с головы до пят. Только глаза и рот остались открытыми. — Спасибо, — прохрипел он. — Думал... всё... — Отдыхай. Главное — пережить первые сутки, дальше пойдёт легче. Обошёл остальных раненых. Восемь коек, все заняты. Вместе с сегодняшними — одиннадцать человек. Ещё у восемнадцати были легкие ранения. Они уже в строю и несут службу как обычно. Для роты в двести бойцов — терпимо. Пока терпимо. — Хитоми! — в палатку заглянул вестовой. — Командир требует доклад. Ну конечно. Бюрократия даже на войне. Командная палатка располагалась в центре лагеря. Ямагучи Такео, джонин тридцати пяти лет, сидел над картами. Седина в висках, морщины вокруг глаз — война старит быстро. — Докладывай. — Трое спасены с поля боя. Двое — лёгкие ранения, быстро восстановятся. Третий — чунин Кавасаки Шинья, ампутация левой ноги, множественные внутренние травмы. Состояние стабильно тяжёлое, рекомендую эвакуацию в тыловой госпиталь. — Понятно. — Ямагучи потёр переносицу. — Эвакуацию организую с ближайшим конвоем. Хорошая работа, Хитоми. Как всегда. — Благодарю, Ямагучи-сан. Развернулся, чтобы уйти, но командир окликнул: — Постой. Через час совещание командного состава. Поскольку ты у нас главный ирьёнин, тебе положено там быть. — Есть. Вернулся в госпиталь. Такеши возился с перевязочным материалом, что-то подсчитывая. — Опять не хватает? — спросил я. — Ага. Антибиотиков хватит дня на три, не больше. Обезболивающее вообще на исходе. Если будет крупный бой... — Составим заявку, передам командиру. Работали молча. За неделю мы неплохо сработались. Такеши не комплексовал из-за того, что подчиняется двенадцатилетнему генину — война быстро расставляет приоритеты. Важно не звание и возраст, а умения. — Нобу, — вдруг сказал он. — А это правда, что Цунаде из Саннинов — твой сенсей? — По медицине — да. Официально числюсь её учеником. — Круто... Саннины же теперь знаменитости! Сам Ханзо Саламандра признал их силу! Я пожал плечами. Для меня Цунаде оставалась прежде всего учителем. Строгим, требовательным, но справедливым. То, что ей с Джирайей и Орочимару дали громкое прозвище, мало что меняло. — Они сильные шиноби. Но Саннины — это просто титул. Им всего двадцать пять, впереди ещё долгий путь. — Ты говоришь о них так... обыденно. Знал бы ты, кто был наставником у моей команды, — усмехнулся я про себя. — И кто проводил надо мной опыты. — А как ещё? Джирайя — весельчак и извращенец, вечно пристаёт со своими "исследованиями". Орочимару — гений, но жутковатый. Цунаде может врезать так, что неделю звёзды видеть будешь. Обычные люди. Просто очень сильные. Такеши рассмеялся: — Если это обычные, то кто тогда необычные? Разговор прервал сигнал горна. Время совещания. В командной палатке яблоку негде было упасть. Четыре командира взводов — всё чунины лет двадцати пяти-тридцати. Начальник снабжения, тоже чунин. Начальник разведки — единственный джонин в палатке кроме командира. И я — явно выбивающийся из общей картины. — Начнём, — Ямагучи встал у импровизированного стола с картой. — Ситуация критическая. Вчерашний штурм обернулся катастрофой. Тридцать один человек убитыми и ранеными. Противник укрепился, ждёт подкреплений из Ивы. — А что наши подкрепления? — спросил командир первого взвода. — Губернатор провинции обещал прислать отряд самураев. Пятьдесят человек, послезавтра. Тогда попробуем ещё раз. — Самураи... — скептически протянул кто-то. — Много ли от них толку против шиноби? — Любая помощь сейчас на вес золота. Хитоми, доклад по раненым. Я прочистил горло: — На данный момент одиннадцать человек небоеспособны. После эвакуации Кавасаки — десять. Трое могут нести караульную службу, остальные восстановятся не раньше чем через два дня. — Понятно. Теперь о главном... Атмосфера в палатке мгновенно изменилась. Напряглась, словно струна перед выстрелом. — По данным разведки, мой заместитель, Учиха Шинджи, жив. Его видели среди пленных. Тишина. Учиха в плену — кошмар любого командира Конохи. Шаринган не должен попасть к врагу. Любой ценой. — Уверены, что жив? — уточнил начальник разведки. — Акира лично видел, как его уводили. Ранен, но жив. Это было вчера вечером. — Шинджи скорее умрёт, чем позволит врагу заполучить шаринган! — резко сказал командир второго взвода. — Конечно. Но есть способы... Пытки, наркотики, гендзюцу. Мы не можем исключать, что враг попытается заставить его активировать шаринган. — И что вы предлагаете? — командир третьего взвода выглядел мрачно. — У нас нет сил для нового штурма. Идти сейчас, всё равно, что плодить бессмысленные трупы. — Знаю. Поэтому... Ямагучи посмотрел на меня. Долгим, оценивающим взглядом. И я понял. Понял ещё до того, как он произнёс следующие слова. Вот же чёрт. Только не это. — Хитоми. Твоя невидимость. Сможешь проникнуть в лагерь противника? Вот и пришлась мне боком модифицированная техника. Он знает, что она даже лучше, чем у нашего разведчика, — подумал я, чувствуя, как рот стремительно пересыхает, а нога начинает непроизвольно дергаться, будто живя собственной жизнью. — Насколько я узнал, техника невидимости встречается довольно редко, а хорошо с ней управляться могут далеко не все. У меня она ещё и модифицированная. Все взгляды обратились ко мне. Я почувствовал, как в горле пересохло окончательно. — Технически... возможно. Но крайне рискованно. — Почему? — Я не идеальный невидимка. Любой сенсор выше среднего уровня меня засечёт. Плюс собаки, если они есть, могут учуять запах. И вообще, по уставу медиков нельзя использовать для боевых операций. Лицо Ямагучи стало жёстче. Он наклонился вперёд, упираясь ладонями в стол: — Хитоми. Я понимаю твои опасения. Но Шинджи — не просто мой заместитель. Он мой друг. Мы вместе прошли долгий и тернистый путь. Я не могу просто оставить его там. Поэтому спрашиваю — не приказываю, а спрашиваю — готов ли ты попытаться? Ловушка захлопнулась. Если откажусь сейчас, потеряю уважение всех присутствующих. Неделю выстраивал репутацию человека, готового рисковать ради спасения товарищей. И вот теперь... Посмотрел на лица командиров. Напряжённые, ждущие. Они все знали Шинджи, работали с ним. И сейчас появился шанс — призрачный, почти нереальный — но шанс. К чёрту всё. Если не я, то кто? Я выдохнул, принимая сложное решение. Но тебе, командир, я этого не забуду. — Я попробую, — услышал собственный голос словно со стороны. — Но мне нужна полная информация о лагере противника. Расположение постов, патрули, всё что есть. И план отхода на случай провала. Облегчение на лицах было почти физически ощутимым. Ямагучи выпрямился: — Конечно. Акира, дай Хитоми все данные. Операцию проведём сегодня ночью. Времени мало — завтра они могут перевести пленных. — Понял, командир. Совещание продолжилось, но я уже слушал вполуха. В голове крутилась одна мысль, настойчивая, как зубная боль: Идиот. Ты просто подписал себе смертный приговор. Но слово дано. Пути назад нет. Вернувшись в госпиталь, я занялся проверкой оставшихся пациентов. Безногий чунин пришёл в сознание — хороший знак. — Где я? — голос хриплый, но внятный. — В полевом госпитале. Ты в безопасности. Он попытался приподняться, взгляд скользнул вниз. Увидел пустоту там, где должна быть нога. На лице отразилась целая гамма эмоций — шок, отрицание, отчаяние. — Моя нога... — Мне жаль. Спасти её было невозможно. Но ты жив, это главное. Стандартные слова утешения. Сколько раз я их произносил за последние месяцы? Десятки? Сотни? И каждый раз они звучали всё более пусто. — Жив... — он откинулся на подушку, уставившись в потолок палатки. — Калека, но жив. Спасибо, док. Хотя не уверен, что это к лучшему. — Так думают все поначалу. Потом привыкают. В Конохе делают неплохие протезы, сможешь ходить почти нормально. — Почти... — горькая усмешка. — Знаешь, что самое смешное? Я собрался уходить в отставку сразу после войны. Накопил денег, хотел открыть лавку в деревне. И вот… Похоже, теперь моя мечта осуществится раньше времени. Он рассмеялся. Не весело, скорее саркастически. Немного истерично. И горько. Что тут скажешь? Война не спрашивает о планах. Просто берёт и ломает все планы, вместе с жизнями, как ребёнок ломает игрушки. Я молча проверил повязки, убедился, что швы держатся. Чунин смотрел в потолок, погружённый в свои мысли. В его глазах читалась та особая пустота, которая появляется у людей, потерявших часть себя. Не только физически — ментально. — Док, — вдруг сказал он. — А сколько тебе лет? — Двенадцать. — Двенадцать... — он покачал головой. — В твоём возрасте я только из академии выпустился. Грядки рядом с деревней копал. А ты тут людей из мёртвых вытаскиваешь. Неправильный это мир, если дети должны заниматься такими вещами. Неправильный, — эхом отозвалось в голове. — Но другого у нас нет. — Отдыхайте, — сказал я вслух. — Завтра вас эвакуируют в тыл. Там займутся протезированием. — Протезом... — он усмехнулся, но без веселья. — Буду ковылять по деревне, пугать детей. Герой войны, мать его. Я ничего не ответил. Что тут скажешь? Что он выжил, когда другие погибли? Что должен радоваться самому факту жизни? Пустые слова для человека, чья жизнь только что перевернулась вверх дном и разлетелась на осколки. Проверив остальных пациентов, я вышел из палатки. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Через несколько часов мне предстояло отправиться на задание, от которого зависела жизнь человека. И, возможно, моя собственная.