Глава 23

Пыль танцевала в косых лучах послеполуденного солнца, пробивающихся сквозь высокие окна закрытой секции медицинской библиотеки. Я сидел за массивным дубовым столом, заваленным древними фолиантами и свитками, и осторожно перевернул очередную страницу трактата. Бумага была настолько старой, что, казалось, могла рассыпаться от неосторожного прикосновения. Края пожелтели, местами проступили пятна от времени и влаги, но текст оставался читаемым. Автор — ирьёнин по имени Морияма Рюдзи — жил почти сто лет назад, во времена, когда медицинские техники только начинали оформляться в стройную систему. Его почерк был изящным, почти каллиграфическим — каждый иероглиф выведен с любовью и тщанием. А мысли... мысли были удивительно современными для своего времени. "Ключ к истинному мастерству," — выводил он тонкой кистью, — "лежит не в силе воздействия, а в точности контроля. Медицинская чакра подобна тончайшему лезвию мастера-оружейника — она должна резать только там, где необходимо, и заживлять только то, что повреждено. Избыточное усердие так же опасно, как и недостаток старания. Помните: организм пациента — это не поле для экспериментов, а сложнейший механизм, требующий деликатного обращения." Я откинулся на спинку стула, которая предательски скрипнула, нарушив почти священную тишину читального зала. Звук эхом отразился от высоких стеллажей, заставив меня поморщиться. Потёр уставшие глаза, чувствуя, как затекла спина от долгого сидения в одной позе. Сколько я уже здесь? Взглянул на часы на стене — почти четыре часа. В библиотеке легко потерять счёт времени, особенно когда погружаешься в изучение чего-то действительно важного. Три месяца пролетели как один длинный, изматывающий день. Месяц в госпитале Конохи — бесконечная череда операций, утренние обходы, экстренные поступления в любое время суток. Потом месяц на фронте с той же ротой — грязь окопов, запах крови, отчаянные попытки спасти тех, кого ещё можно было спасти. Снова госпиталь с его обманчивой стерильной чистотой и иллюзией безопасности. И вот, через две недели снова отправлюсь на фронт, с его грязью, кровью и смертью. Хотя последняя командировка прошла на удивление спокойно, — подумал я, массируя виски, пытаясь прогнать начинающуюся головную боль. Воспоминание всплыло само собой, яркое и отчётливое, словно это было вчера. Первый день в лагере, раннее утро, туман ещё не рассеялся. Я только что прибыл с конвоем снабжения — три часа тряски в фургоне по разбитой дороге.В конце поездки я уже шёл своим ходом. По приезду я направился к медицинской палатке, мысленно прикидывая, что нужно проверить в первую очередь. И тут меня окликнули: — Хитоми, можно вас на минуту? Ямагучи стоял у входа в командную палатку, явно поджидая меня. Форма на нём сидела идеально, как всегда, но что-то в позе выдавало напряжение. Он переминался с ноги на ногу — жест, совершенно не характерный для обычно собранного и уверенного командира. — Конечно, Ямагучи-сан. Он отвёл меня в сторону, к группе ящиков с припасами — подальше от любопытных ушей дежурных. Утренняя прохлада ещё держалась, но уже чувствовалось, что день будет жарким. Несколько секунд Ямагучи молчал, глядя куда-то поверх моего плеча, на далёкие холмы. Челюсть напряжена, руки сцеплены за спиной — классическая поза человека, которому предстоит сделать что-то неприятное. Наконец он прочистил горло: — Хитоми, я... — начал он и запнулся. Сделал глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в холодную воду. — Я хотел бы принести извинения за тот инцидент. С Учихой Шинджи. Это было неправильно с моей стороны. Я поставил вас в невозможное положение, использовав ваше чувство долга и репутацию. Слова звучали выученно, словно он репетировал их перед зеркалом. Интонации формальные, выверенные. Но за этой официальностью я уловил нечто другое — не раскаяние, а скорее досаду. Досаду человека, которого заставили делать то, что он считает лишним. — Я не должен был просить медика выполнять боевое задание, — продолжил он, наконец встретившись со мной взглядом. В его глазах читалось: "Мне приказали это сказать, и я говорю". — Это противоречит всем уставам и положениям о медицинском персонале. Приношу свои извинения. Последние слова он почти выплюнул, явно желая поскорее закончить с неприятной обязанностью. Я молча кивнул, не зная, что ответить. С одной стороны, извинения были нужны — хотя бы для соблюдения приличий. С другой — мы оба понимали, что это пустая формальность. Кто-то сверху — Цунаде? Командование фронта? Сам Хокаге? — отчитал Ямагучи за превышение полномочий. И теперь он выполнял предписание: извиниться, поставил галочку, доложить наверх. — Я понимаю, Ямагучи-сан, — наконец сказал я, решив не затягивать взаимно неприятную процедуру. Он кивнул с видимым облегчением и быстро ушёл, оставив меня стоять среди ящиков. Весь следующий месяц он вёл себя подчёркнуто корректно — никакой фамильярности, только официальное обращение. Старался не давать особо опасных поручений — видимо, не хотел новых проблем с начальством. Даже спрашивал моё мнение при планировании эвакуации раненых, хотя раньше просто ставил перед фактом. И потери были минимальными, — вспомнил я, возвращаясь мыслями к настоящему. Всего семь убитых за месяц. По меркам этой войны — капля в море. Противник пару раз пытался прорвать нашу оборону, но атаки были какими-то вялыми, без настоящего напора. Создавалось впечатление, что обе стороны выдохлись и теперь просто удерживали позиции, копя силы для будущего решающего удара. Я потянулся, чувствуя, как хрустнули суставы — результат долгого сидения в одной позе. За окном солнце уже клонилось к западу, окрашивая небо в мягкие оранжевые тона. Пора было возвращаться к чтению, пока библиотека не закрылась. Морияма Рюдзи переходил к практическим аспектам формирования медицинской чакры внутри тела — теме, которая интересовала меня больше всего в последнее время. Его подход был методичным, почти научным для своего времени. "Многие ошибочно полагают," — писал он, — "что медицинская чакра ничем не отличается от обычной, кроме намерения исцелять. Это опасное заблуждение. Медчакра требует особой структуры, особого 'вкуса', если позволите такое сравнение. Она должна резонировать с живыми тканями, а не подавлять их своей силой." За последние недели я значительно продвинулся в этой технике. Оказалось, что мой почти идеальный контроль чакры, следствие нарушения баланса энергий, давал неожиданное преимущество. Там, где другим требовались месяцы, чтобы научиться формировать медчакру вне ладоней, мне хватило нескольких дней, чтобы уловить принцип. Но сама медицинская чакра... она действительно отличалась от обычной. Если обычная чакра была подобна воде — текучая, принимающая любую форму, — то медицинская больше напоминала мёд. Густая, тягучая, с особым "привкусом" исцеления. Она требовала особой ментальной настройки, специфической концентрации на конкретном эффекте. Как настройка гитары, — пришло неожиданное сравнение. — Нужно найти правильное натяжение струн, чтобы инструмент зазвучал. Чаще всего этим "звучанием" была регенерация — ускорение естественных процессов заживления. Но Морияма упоминал и другие возможности. Обезболивание — медчакра могла временно блокировать нервные импульсы. Стимуляция иммунитета — усиление естественной защиты организма. Даже временное усиление физических параметров за счёт форсирования метаболизма — хотя последнее он считал крайне опасным. "Помните," — предупреждал древний медик, — "тело имеет свои пределы. Превысите их — и вместо исцеления получите разрушение." Проблема заключалась в катастрофической нехватке теоретической базы. Я потратил первую неделю после получения доступа, перерывая всю закрытую секцию. Результаты оказались удручающими. Кроме трактата Морияма нашлась ещё одна книга схожей тематики, написанная его ученицей Китагава Юки лет через двадцать после смерти учителя. Плюс пара свитков с разрозненными наблюдениями полевых медиков времён Первой Мировой войны. И всё. Остальное — эмпирический путь, — подумал я, делая очередную пометку на полях своей тетради. — Эксперименты на себе, пробы, ошибки. Опасно, но другого пути нет. Пока эксперименты не казались слишком рискованными. Небольшие порезы, синяки, растяжения — всё заживало без проблем. Основной риск крылся в другом — в ускоренном делении клеток. Я отложил ручку и задумался, глядя в окно на проплывающие облака. Они были похожи на розовую вату в лучах заходящего солнца. Проблему с клеточным делением я осознал ещё на первом году обучения, когда нам объясняли принципы работы Мистической ладони. Техника заставляла клетки делиться с невероятной скоростью, за минуты проходя процессы, которые в природе занимали дни или недели. В прошлой жизни у меня была странная привычка — засыпать под научно-популярные видео на YouTube. Космос, биология, физика — не важно что, главное, чтобы голос диктора был монотонным и успокаивающим. Тогда это казалось просто способом борьбы с бессонницей, бесполезной информацией, которая всё равно не пригодится офисному работнику. Как же я ошибался. Лимит Хейфлика — примерно пятьдесят-семьдесят делений для большинства человеческих клеток. Теломеры — защитные "колпачки" на концах хромосом, укорачивающиеся с каждым делением. Накопление ошибок при копировании ДНК... Каждое использование медицинских техник сокращает общий ресурс организма, — мрачно подумал я. — Залечивая рану, мы крадём дни или даже годы будущей жизни. А чем чаще клетки делятся, тем выше вероятность ошибки при копировании. Ошибка в делении — это потенциальная мутация. А мутация... Рак. В этом мире его называли "злокачественным разрастанием" и научились довольно эффективно лечить. Цунаде рассказывала, что существуют специальные диагностические техники, позволяющие обнаружить изменённые клетки на самой ранней стадии. А точечное воздействие чакрой уничтожает их, не затрагивая здоровые ткани. Вспомнилось, как она мимоходом упоминала о лечении Узумаки Мито. "Она дважды проходила процедуру удаления злокачественных образований," — говорила тогда Цунаде. — "Оба раза успешно." Я встал и прошёлся между стеллажами, вдыхая пыльный воздух старых книг. Шаги глухо отдавались в пустом зале — в будний день вечером в закрытой секции почти никого не было. Изредка попадались другие исследователи, углублённые в свои изыскания, но мы старательно не замечали друг друга. Негласное правило библиотеки — не мешать. Это задача на годы вперёд, — решил я, останавливаясь у окна. — Может, даже на десятилетия. Научиться восстанавливать теломеры? Найти способ регенерации без клеточного деления? Перепрограммировать уже существующие клетки вместо создания новых? Внизу, на тренировочных площадках академии, всё ещё шли занятия. Крошечные фигурки отрабатывали базовые ката тайдзюцу. Их движения были неуклюжими, но полными энтузиазма. Вспомнилось, как я сам когда-то так же старательно повторял за сенсеем. Вернувшись к столу, я перелистнул несколько страниц вперёд, к разделу о практическом применении внутреннего исцеления. Морияма был краток: "Не ждите быстрых результатов. То, что при внешнем применении занимает секунды, при внутреннем потребует минут. Эффективность ниже, затраты чакры выше. Но когда ваши руки заняты оружием или вы не можете дотянуться до раны — это единственный способ выжить." Сейчас я мог лечить себя без помощи рук — медленно, не так эффективно, как при прямом контакте, но мог. Медчакра нехотя, словно густой сироп, текла к повреждённым участкам, запуская процесс регенерации. Небольшие порезы затягивались за пять-десять минут вместо секунд. Ушибы рассасывались за часы вместо минут. Прогресс? Безусловно. Достаточный? Далеко нет. Дальнейшее развитие — вопрос постоянной практики и экспериментов, — подумал я, делая заметку о необходимости увеличить время ежедневных тренировок. Но мысли уже ускользнули от медицины, зацепившись за другую проблему, не дававшую покоя последние месяцы. Невидимость. Я откинулся на спинку стула — она снова жалобно скрипнула — и машинально начал чертить пальцем невидимые узоры на столе. Старая привычка, появившаяся ещё в академии. Помогала сосредоточиться. За последние месяцы стало окончательно ясно — идея с водяной оболочкой была тупиковой. Я потратил недели, пытаясь найти способ добавить в воду активное вещество, которое будет нейтрализовать молекулы запаха без побочных эффектов. Перепробовал десятки комбинаций, консультировался с медиками, специализирующимися на ядах и противоядиях. Результат — полный ноль. Слишком много переменных. Концентрация вещества должна быть достаточной для нейтрализации запаха, но не токсичной для кожи. Вещество должно оставаться стабильным при контакте с потом, который неизбежно выделяется при физической нагрузке. Оно не должно реагировать с воздухом, создавая новые запахи. И это только основные проблемы, не считая десятков второстепенных. Нет, нужно работать в двух направлениях параллельно. С одной стороны — продолжать попытки придать чакровой оболочке свойства нейтрализатора запаха. Это долгий путь проб и ошибок, методичного перебора вариантов воздействия. Я уже составил список из двадцати трёх различных модуляций, которые теоретически могли имитировать химическую нейтрализацию. Проверил пока только семь — безрезультатно. С другой стороны — попробовать создать оболочку полной изоляции. Которая вообще ничего не выпускает наружу. Ни запах, ни тепло, ни даже воздух. Абсолютный барьер между телом и окружающей средой. А потом уже модифицировать её, делая избирательно проницаемой — например, выпускать углекислый газ, но удерживать молекулы запаха. Звучит даже сложнее, чем первый вариант, — усмехнулся я. — Но хотя бы есть с чего начать. — Всё, хватит на сегодня, — пробормотал я, захлопывая трактат Морияма. — С такими скачками мыслей только время зря терять. Действительно, стоило сделать перерыв. Голова уже начинала болеть от обилия информации и постоянных размышлений. Я аккуратно сложил свои записи — четыре страницы убористого текста за сегодня, неплохой результат. Вернул книги на место, следя за правильным порядком — библиотекари в закрытой секции были строги и не прощали небрежности. Именно в такие моменты, когда не нужно было мчаться к очередному истекающему кровью пациенту или вытаскивать кого-то с поля боя под огнём противника, особенно остро ощущалась необъятность стоящих передо мной задач. Медицина с её тысячами нюансов и подводных камней. Невидимость, которую нужно довести до абсолютного совершенства. Сенсорика, требующая ежедневной практики для поддержания остроты. Физическая подготовка, которой вечно не хватает времени. И где-то на задворках сознания — детская мечта о настоящих боевых техниках. Но если разложить всё по полочкам, рассмотреть каждую проблему отдельно... Я спускался по узкой лестнице из закрытой секции, придерживаясь за стену. По пути кивал встречным медикам — кого-то знал в лицо, с кем-то работал. За время, проведенное в госпитале я стал своим, особенно после того, как до сюда дашли слухи о моих “подвигах”. Если рассмотреть каждую проблему отдельно, они перестают казаться неразрешимыми. Медицина? Сложно, требует постоянного обучения, но есть учителя, литература, практика. Я уже освоил базу и начал углубляться в специализированные области. Невидимость? Трудоёмко, но я далеко продвинулся от того неуклюжего мальчишки, который едва мог скрыть себя на минуту. Сенсорика? Полтора километра — это уже серьёзное достижение, многие сенсоры-специалисты имеют меньший радиус. Просто нужно время. Которого катастрофически не хватает. И тут меня накрыло осознанием, которое преследовало последние месяцы. Болезненным, как зубная боль. У меня совершенно не было возможности изучать классические боевые техники ниндзя. Никаких огненных шаров размером с дом. Никаких водяных драконов, поднимающихся из реки. Никаких гигантских земляных стен, вырастающих из-под земли. Даже на базовые элементальные дзюцу вроде усиления оружия стихийной чакрой времени не оставалось. Конечно, рационально я понимал — мой путь развития не менее, а может и более эффективен. Медицина давала невероятные возможности в ближнем бою. Чакровый скальпель мог резать лучше любого меча, не оставляя внешних следов. Знание анатомии позволяло вырубить противника одним точным ударом в нервный узел. Или убить, перерезав спинной мозг лёгким касанием. Невидимость превращала меня в идеального разведчика и диверсанта. Я мог проникнуть практически куда угодно, провести разведку, устранить цель и исчезнуть, не оставив следов. Сенсорика на полтора километра означала, что меня практически невозможно застать врасплох — я чувствовал приближение врагов задолго до того, как они могли меня обнаружить. Но где-то глубоко внутри... Где-то глубоко внутри, под всеми слоями рациональности и прагматизма, всё ещё жил маленький мальчик. Тот самый, который когда-то мечтал о сверхспособностях. Который представлял себя героем, спасающим мир с помощью невероятных техник. И каждый раз, когда я выбирал очередной медицинский трактат вместо свитка с боевыми дзюцу, этот мальчик обиженно поджимал губы и отворачивался. "Ну почему нельзя хотя бы одну крутую технику?" — словно спрашивал он. — "Хотя бы маленький огненный шар? Или воздушную пулю? Что-нибудь яркое и красивое?" — К чёрту, — пробормотал я, выходя в главный холл госпиталя. — Нечего себя накручивать. Холл встретил привычной суетой. Несколько медиков торопливо катили каталку с пациентом к операционным. Группа генинов с перевязанными конечностями ждала своей очереди на осмотр — судя по виду, неудачная тренировка. Пожилая женщина утешала плачущего внука, у которого была сломана рука. Война шла уже больше года, но жизнь в тылу продолжалась. Люди влюблялись, женились, рожали детей, болели обычными болезнями. И госпиталь обслуживал всех — от элитных джонинов до простых торговцев. У стойки регистрации, как всегда, дежурила Танака-сан — женщина средних лет с усталыми, но добрыми глазами. Она работала здесь дольше, чем я себя помнил, и знала всех постоянных сотрудников по именам. — Хитоми-кун, вы уже уходите? — спросила она, отрываясь от очередной горы бумаг. Бюрократия в военное время только усилилась. — Да, на сегодня хватит. Голова уже не варит. — Понимаю, — она улыбнулась той особой улыбкой человека, который видел слишком много, но не потерял способность сочувствовать. — Молодые всегда пытаются объять необъятное. Но помните — лучше изучить одну технику идеально, чем десять поверхностно. Мудрые слова, но от них становилось только хуже. Слегка клишированные, как по мне, но тут нет бесконечных боевиков и спортивных драм, так что эта мысль не следствие проникновения поп-культуры, а результат долгих лет наблюдения и набранного опыта. — Ах да, чуть не забыла! — Танака-сан хлопнула себя по лбу. — Вам тут передали. Пришло с утренней почтой, но вы сразу ушли в библиотеку. Она порылась в ящике стола — там был настоящий хаос из бумаг, ручек, печатей и прочей канцелярской мелочи — и достала стандартный конверт серой бумаги с печатью администрации. Я вскрыл его прямо тут, не отходя от стойки. Внутри оказался один лист с лаконичным текстом: "Хитоми Нобу. Вам надлежит явиться в отдел кадров администрации Хокаге, 15 июля, в 10:00. При себе иметь документы, удостоверяющие личность." Подпись начальника отдела кадров и ещё одна печать для верности. Всё официально, сухо, без малейшего намёка на причину вызова. — Что-то серьёзное? — поинтересовалась Танака-сан, заметив, как я нахмурился. — Вызывают в администрацию. В кадровый отдел, — я помахал листком. — Завтра в десять утра. — О, может повышение? — в её голосе появились нотки искреннего энтузиазма. — Вы ведь уже больше года как С-ранг, и Цунаде-сама вас хвалит. Может, дадут B? — Сомневаюсь, — покачал я головой. — Для B-ранга нужен экзамен, специальная комиссия. Это бы не стали делать через кадровый отдел. Скорее всего, новое назначение. — Но у вас же график утверждён? Месяц в госпитале, месяц на фронте? — По идее, ещё на полгода. Но... — я пожал плечами. — Война вносит коррективы во все планы. Может, где-то срочно понадобился медик моей квалификации. Танака-сан сочувственно покачала головой: — Эх, и когда это всё кончится? Сколько молодых ребят полегло. Вон, на прошлой неделе привезли мальчишку — только-только из академии выпустился, а уже без ноги. И ведь ещё повезло, что живой остался. Нарвались с командой на разведку Сунны. Я кивнул, не зная, что ответить. Что тут скажешь? Что война — это естественное состояние мира шиноби? Что мир между великими деревнями никогда не бывает долгим? Что следующее поколение будет умирать в следующей войне? — Ну, узнаете завтра, — философски заключила она. — А пока идите отдыхайте. Вы сегодня бледный какой-то. Опять ночами не спите? — Бывает, — уклончиво ответил я. — Мелиссы заваривайте на ночь. Или пустырника. Помогает. Поблагодарив за совет, я вышел на улицу. После приглушённого освещения госпиталя яркое послеполуденное солнце заставило прищуриться. Пришлось постоять несколько секунд, пока глаза привыкли. Июльский воздух был густым и влажным, как парное молоко. Ни малейшего ветерка — листья на деревьях висели неподвижно, словно нарисованные. Где-то на горизонте, над лесом, громоздились тяжёлые грозовые тучи. К ночи определённо будет ливень — тот самый, внезапный и яростный, какие бывают только в разгар лета. Нет смысла гадать о завтрашней встрече, — решил я, поворачивая в сторону жилых кварталов. — Узнаю, когда придёт время. А пока стоит просто прогуляться, развеяться. Сегодня был редкий выходной — роскошь, которую могли позволить себе немногие в военное время. Глупо было бы провести его весь, роясь в пыльных книгах или накручивая себя размышлениями о будущем. Я шёл неспешно, разглядывая знакомые улицы. Коноха медленно, но неуклонно менялась. Появлялось больше людей в траурных повязках. Некоторые магазины закрылись. На их месте открывались новые — война создавала спрос на определённые товары. Оружейные лавки процветали. Так же как и аптеки, торгующие обезболивающими и стимуляторами. По пути я размышлял о друзьях — когда удастся встретиться? Наваки сейчас патрулирует ближние подступы к деревне. Не дальше пятидесяти километров, как он сам рассказывал. Их отряд проверяет заставы, следит за перемещениями в лесах, пресекает попытки проникновения. Должен вернуться через пару дней, если не случится ничего экстраординарного. Минато... При мысли о нём я невольно улыбнулся. Вот уж кто нашёл своё призвание. После первой экспедиции в Узушиогакуре он вернулся, как выражались на Земле, "с горящей задницей". Не мог усидеть на месте, всё рассказывал о найденных печатях. "Нобу, ты не представляешь!" — помню, как он размахивал руками, пытаясь объяснить. — "Там были печати невероятной сложности! Я смотрел на них и понимал — это же произведения искусства! Барьеры, способные выдержать прямую атаку биджу! Техники пространственного искажения, которые могут телепортировать целые здания! И это только то, что мы успели изучить за неделю!" Правда, его восторг омрачался осознанием трагедии. Узумаки — древний клан, союзники Конохи со времён основания. И вот за одну ночь их не стало. Объединённые силы Кири, Кумо и Ивы не пощадили никого. Деревня была стёрта с лица земли, жители вырезаны подчистую. Уцелели единицы. "Они предпочли уничтожить свои знания, чем отдать врагу," — голос Минато тогда стал тише, потерял обычную жизнерадостность. — "Взорвали большую часть хранилищ. Сожгли библиотеки. То, что мы нашли — жалкие крохи. Свитки, которые случайно уцелели или были слишком хорошо спрятаны." И всё же даже эти крохи представляли огромную ценность. Неудивительно, что командование организовало вторую экспедицию. На этот раз отряд увеличили втрое — другие деревни тоже проявили интерес к руинам. Пришлось выделить серьёзное боевое прикрытие. Минато должен вернуться завтра, и я не сомневался — опять будет полон новых идей и открытий. А вот с Ноно встретиться не получится при всём желании. Она теперь генин, полноправный шиноби Конохи. Выполняет миссии со своей командой где-то в пределах Страны Огня. Вспомнился наш разговор за несколько дней до её первой серьёзной миссии. Был вечер, душный, как и сегодня. Она пришла ко мне домой без предупреждения — просто постучала и стояла на пороге, нервно теребя ремешок сумки. — Можно войти? — спросила она, и я сразу понял — что-то случилось. — Конечно, проходи. Чай будешь? — Если не сложно... Пока я возился с чайником, она села на пол в гостиной — у меня не было лишних стульев, да и не принято было в традиционных домах ими пользоваться. Обхватила колени руками, уставилась в одну точку. Я поставил перед ней чашку, сел напротив. — Рассказывай, что случилось. — Завтра утром выходим на первую миссию C-ранга, — выпалила она на одном дыхании. — Сопровождение торгового каравана до границы с Землёй Рек. Сенсей сказал, там участились нападения бандитов. — Понятно. И ты переживаешь? Она подняла на меня взгляд, и я увидел в её глазах плохо скрываемый страх: — Нобу, я... я боюсь. Что если я не справлюсь? Что если подведу команду? Что если кто-то пострадает из-за моей ошибки? Я узнавал эти страхи. Сам через них проходил. — Страх — это нормально, — сказал я, стараясь говорить спокойно и уверенно. — Он помогает выжить, делает осторожнее. Плохо, когда его нет совсем — тогда люди совершают глупости. — Тебе легко говорить! — вспылила она, но тут же сникла. — Прости. Просто... Я слышала истории о тебе. Как ты с первых миссий показывал чудеса. А я... я обычная. Не гений, не из клана. Просто девочка из приюта, которая немного умеет лечить. — Ноно, — я наклонился вперёд, заставляя её посмотреть мне в глаза. — Во-первых, ты не "просто девочка". Ты прошла обучение в академии, стала генином. Это уже достижение. Во-вторых, ты медик. Это особая роль в команде. — Но наш сенсей... — Что сенсей? — Он говорит, что генин есть генин. Что все должны уметь сражаться одинаково. Что нет смысла выделять кого-то. Это меня разозлило. Да, не всем везёт с наставниками. Мне повезло — Джирайя при всех своих странностях был прекрасным учителем, искренне заинтересованным в развитии учеников. Но не каждый сенсей такой же энергичный и умелый. — Послушай меня внимательно, — сказал я жёстче, чем планировал. — Ты медик. Твоя первоочередная задача — сохранить жизни товарищей. Не лезть в гущу боя, не геройствовать. Оставаться позади, следить за состоянием команды, быть готовой оказать помощь. Это не трусость — это разумное распределение ролей. — Но если придется вступить в бой... — Попроси его научить тебя хотя бы базовым защитным техникам. Или чему-нибудь для увеличения мобильности. — Он говорит, что пока рано изучать что-то сверх программы академии. Что нужно сначала освоить базу. Мы даже стихийные наклонности не проверяли — сказал, это для более опытных шиноби. Раздолбай, — подумал я, но вслух сказал другое: — Большинство генинов действительно ещё не готовы к стихийным преобразованиям. Контроль чакры недостаточный. Но защитные техники... Ладно, у меня есть идея. — Какая? Я задумался. То, что я собирался предложить, было рискованно. Техника невидимости — редкая, ценная. Есть риск, что ей заинтересуются наверху… Но желание защитить подругу пересилило осторожность. — Хочешь, научу тебя кое-чему? Технике, которая может спасти тебе жизнь? Её глаза расширились от удивления: — Ты о чём? — Мейсайгакуре но Дзюцу. Техника невидимости. Она даст тебе шанс скрыться в критической ситуации, выйти из боя, перегруппироваться. — Но... но это же продвинутая техника! И редкая! Я читала, что она очень тяжела в освоении. — Я уверен — у тебя получиться! Конечно, твоя версия не будет такой совершенной, как моя модификация. Но для генина — более чем достаточно. — Модификация? — она явно зацепилась за это слово. — Потом объясню. Сейчас важнее практика. Пойдём на задний двор. Следующие два часа я обучал её основам. Показывал положение рук, объяснял, как направлять чакру, создавая эффект преломления света. К счастью, медицинское образование дало ей неплохой контроль — это облегчало задачу. — Ключ в том, чтобы создать тонкий слой чакры вокруг тела, — объяснял я, пока она в десятый раз пыталась хотя бы частично скрыть руку. — Этот слой должен преломлять свет, огибая тебя. Представь, что ты заворачиваешься в невидимое одеяло. — Легко сказать, — пробормотала она сквозь зубы. Пот уже катился по лицу от напряжения. — У меня чакра разбегается во все стороны. — Не пытайся сразу охватить всё тело. Начни с кисти. Потом предплечье. Постепенно расширяй область. Ещё полчаса упорных попыток — и случилось маленькое чудо. Её правая рука до локтя стала полупрозрачной. Не невидимой полностью, но уже сложно различимой в сумерках. — Получилось! — она смотрела на свою размытую руку с восхищением ребёнка, увидевшего фокус. — Нобу, у меня получилось! — Молодец. Теперь попробуй удержать и расширить дальше. К концу вечера она могла поддерживать частичную невидимость почти минуту. Для первого раза — отличный результат. — Это... это невероятно! — она буквально светилась от счастья. — Я и представить не могла... Нобу, я не знаю, как тебя благодарить! — Не нужно благодарностей, — я смутился от её искренней радости. — Просто... будь осторожна с применением. И не афишируй эту технику без крайней необходимости. — Почему? — Потому что она редкая. И специфическая. Ты ведь понимаешь, чем могут заниматься шиноби, которые ей владеют? Да ещё и с твоими навыками? Она серьёзно кивнула: — Понимаю. Буду нема как рыба. Использую только в крайнем случае. — Вот и умница. И ещё — продолжай тренироваться. Каждый день хотя бы по полчаса. Чем лучше освоишь, тем больше шансов, что она спасёт тебе жизнь. Провожая её до двери, я ещё раз повторил основные советы. Держаться позади. Не геройствовать. Беречь чакру. Использовать невидимость только в крайнем случае. Надеюсь, с ней всё в порядке, — думал я теперь, сворачивая к парку. Парк встретил меня благословенной прохладой. Густые кроны деревьев создавали тень, температура здесь была градусов на пять ниже, чем на открытых улицах. В будний день после обеда здесь было немноголюдно — большинство взрослых работали, дети учились в академии или помогали родителям. У песочницы несколько мам присматривали за малышами. Их негромкие разговоры смешивались с детским смехом и криками. На лавочке в тени клёнов пара стариков играла в сёги, яростно споря о каждом ходе. Я шёл по главной аллее, наслаждаясь редким моментом покоя. Никуда не нужно спешить, никто не истекает кровью, не нужно принимать решения на грани жизни и смерти. Просто идти, дышать, существовать. И тут я заметил знакомую фигуру на скамейке под большим дубом. Серебристые волосы были узнаваемы даже со спины — такой цвет редко встречался даже в мире, где розовые и зелёные волосы никого не удивляли. Хатаке Сакумо, легендарный Белый Клык Конохи, одно только имя которого с недавних пор начало наводило ужас на врагов. Но сейчас он выглядел не как грозный воин, способный в одиночку переломить ход сражения. Сейчас он был просто отцом, укачивающим младенца на руках. Тихо покачивался вперёд-назад, что-то напевая едва слышно. Я хотел пройти мимо, не нарушая эту умиротворённую картину, но Сакумо каким-то шестым чувством уловил моё присутствие. Обернулся, и на его лице появилась усталая, но искренняя улыбка: — Хитоми? Надо же, какая встреча. Ты здорово подрос с нашей последней встречи. Последняя встреча была больше года назад, в госпитале у границы. Он прикрывал отступление целого взвода, в одиночку сдерживая превосходящие силы противника. Получил множественные ранения, но спас всех своих людей. С того времени он почти не изменился. — Добрый день, Хатаке-сан, — я подошёл ближе, с любопытством разглядывая младенца. Ребёнку на вид было месяцев восемь-девять. Серебристые волосики торчали во все стороны, повторяя отцовскую причёску — или её отсутствие. Тёмные глазки с интересом изучали незнакомца, маленькие ручки тянулись ко всему, что попадало в поле зрения. — Я не знал, что у вас есть ребёнок. — Какаши, — представил малыша Сакумо. В его голосе звучала такая нежность, что у меня защемило сердце. Но тут же его лицо омрачилось, улыбка увяла, как цветок под палящим солнцем. — Его мать... она умерла при родах. Слова ударили как физический удар. На секунду я потерял дар речи, не в силах поверить услышанному. В Конохе? В деревне с лучшей медициной среди всех скрытых поселений? Где ирьёнины дежурили в родильном отделении круглосуточно, где процент смертности при родах был меньше одного на тысячу? — Как... — я осёкся, понимая, насколько бестактен мой вопрос. Но слова уже вырвались: — Как это произошло? Простите, я не должен был... — Всё в порядке, — Сакумо покачал головой. — Я понимаю твоё удивление. Сам до сих пор не могу поверить. Он помолчал, глядя на сына, который пытался схватить его большой палец своими крошечными ручками. В этом жесте было что-то трогательное и одновременно печальное — связь между отцом и сыном, которую уже никто не мог разорвать. — Врачи сказали — кровоизлияние в мозг. Произошло внезапно, буквально за считанные минуты. Дежурный медик был опытный, один из лучших в отделении. Делал всё правильно, всё по протоколу, но... — голос Сакумо дрогнул. — Иногда даже лучшие ирьёнины бессильны перед случайностью. Перед жестокой иронией судьбы. В его голосе не было обвинения или злости. Только глухая, застарелая боль человека, смирившегося с потерей, но не переставшего от этого страдать. Маленький Какаши, словно почувствовав настроение отца, захныкал. Личико сморщилось, готовое разразиться плачем. Сакумо тут же переключил всё внимание на него — начал тихонько укачивать, напевая какую-то незатейливую колыбельную. Через минуту малыш успокоился, увлёкшись молнией на отцовском жилете. — Присаживайтесь, — предложил Сакумо, когда кризис миновал. — Если у вас есть время, конечно. Редко удаётся просто посидеть и поговорить в наши дни. Я сел на край скамейки, стараясь не делать резких движений, чтобы снова не потревожить ребёнка. Вблизи было видно, как устал Сакумо. Под глазами залегли тени, в уголках губ появились морщинки, которых не было год назад. Война и личная трагедия оставили свои следы даже на таком сильном воине. — В условиях войны всё становится в разы сложнее, — продолжил он, глядя куда-то вдаль, за кроны деревьев. — Когда ухожу на миссии — а уходить приходится часто, слишком часто — оставляю его с нянькой. Мацумото-сан, пожилая вдова. Хорошая женщина, опытная, вырастила троих своих. Но... Он не договорил, но я понял. Чужой человек, пусть и самый добрый, не заменит родителей. — Каждый раз, прощаясь с ним перед миссией, думаю — увижу ли снова? Вернусь ли? А если не вернусь — что будет с ним? — Сакумо грустно усмехнулся. — Знаете, что сейчас страшит меня больше всего? Не собственная смерть. Мы все к ней готовы, принимаем как неизбежность. Самое страшное — мысль о том, что близкие останутся одни. Что сын вырастет сиротой. Какаши выбрал этот момент, чтобы потянуться к моему рукаву. Маленькие пальчики цеплялись за ткань с удивительным упорством. Я осторожно дал ему ухватиться за свой палец. Хватка у малыша была на удивление крепкой — он сжал его и тут же потянул в рот. — Эй, приятель, это не еда, — мягко сказал я, высвобождая палец. — У него режутся зубки, — объяснил Сакумо. — Всё тянет в рот. Вчера чуть не сжевал важный свиток с отчётом. — Сильный будет, — заметил я, наблюдая, как Какаши пытается дотянуться до листка, прилипшего к спинке скамейки. — И любопытный. — Надеюсь. Ему понадобится сила в этом мире. Особенно если... — Сакумо не закончил, но я понял. Особенно если останется один. Мы посидели несколько минут в комфортном молчании. Какаши постепенно успокоился и начал засыпать, посапывая и причмокивая. Его крошечная ручка всё ещё сжимала отцовский палец — даже во сне не хотел отпускать. Сакумо смотрел на спящего сына с такой любовью и одновременно печалью, что у меня сжалось сердце. В этом взгляде читалось всё — и счастье отцовства, и боль потери, и страх за будущее. — Простите, что разоткровенничался, — вдруг сказал он, словно очнувшись. — Наверное, накопилось. Не с кем поговорить об этом. Товарищи по оружию... они не поймут. У большинства нет детей, а те, у кого есть, предпочитают не думать о плохом. — Я понимаю, — сказал я, и это была правда. — Иногда нужно выговориться. Особенно о том, что тревожит. — Вы мудры не по годам, Хитоми. Впрочем, война быстро взрослит. Мы ещё немного поговорили о нейтральных вещах — погоде, последних новостях с фронта, ценах на рынке. Обычный разговор двух людей, уставших от войны. Видимо, нам обоим этого не хватало. Когда я поднялся, чтобы уйти, в голову пришла мысль: — Хатаке-сан, если хотите, я могу поговорить в госпитале. Чтобы Какаши осмотрели лучшие специалисты по детскому развитию. Просто для профилактики, убедиться, что всё в порядке. Особенно учитывая... обстоятельства его рождения. Сакумо посмотрел на меня с такой искренней благодарностью, что мне стало неловко: — Вы очень добры, Хитоми. Я не жалуюсь на медицинское обслуживание — нас регулярно осматривают. Но... лишняя проверка не повредит. Особенно если это будут действительно лучшие специалисты. — Завтра утром у меня встреча в администрации, но после обеда загляну в педиатрическое отделение. Поговорю с Ватари-сан — она лучший специалист по раннему развитию. У неё особый дар находить отклонения на самых ранних стадиях. — Спасибо. Это... это много значит для меня. В наше время любая помощь на вес золота. — Не за что. Рад был помочь. Я кивнул и пошёл дальше, оставив отца с сыном наедине с их тихой грустью и хрупким счастьем момента. Не то чтобы в госпитале делили пациентов на важных и неважных, — размышлял я по пути домой. — Официально все равны. Но реальность... Реальность была проще. В один день дежурит Ватари-сан с тридцатилетним опытом и особым даром видеть то, что другие пропускают. В другой — молодой специалист, ещё не набивший руку. Оба компетентны, оба стараются, но опыт есть опыт. И если есть возможность не полагаться на случай, выбрать лучшего специалиста для ребёнка человека, который многое потерял — почему бы не использовать эту возможность? Мы тепло попрощались. Я пошёл домой, а Сакумо остался сидеть под дубом, наслаждаясь обществом своего ребенка и временем, которое у него остаётся до очередной отправки на фронт. Солнце уже начинало клониться к горизонту, когда я добрался до квартиры. Я переоделся в домашнее, заварил чай и устроился у окна. В углу, в большом керамическом горшке рос мой фикус — единственное живое существо, которое встречало меня дома. За два года он заметно вырос, листья стали гуще, ствол окреп. — Привет, приятель, — пробормотал я, поднимаясь, чтобы проверить почву. — Соскучился? Конечно, растение не ответило, но мне почему-то стало легче. Я полил его, убрал несколько пожелтевших листьев, проверил, нет ли вредителей. Простые, обыденные действия, которые помогали вернуться к норме. Проверив деревце, я сделал несколько глотков остывшего чая и призвал частичку Кацую. Крошечная — размером с ладонь — копия великой слизни материализовалась на низком столике передо мной в облачке белого дыма. — Добрый вечер, Кацую-сама, — поздоровался я, слегка поклонившись. — Нобу-кун, — её мягкий, слегка булькающий голос звучал с лёгким упрёком. — Я же просила не быть таким официальным. Мы уже достаточно долго знакомы. — Простите, — я смущённо улыбнулся. — Привычка. Трудно обращаться фамильярно к существу, которому больше тысячи лет. — Возраст — это просто цифра, — философски заметила она, слегка покачиваясь. — Кстати, как твои медитации? Помогают? Я кивнул. Несколько месяцев назад, когда навязчивые мысли и тревожность стали совсем невыносимыми, Кацую предложила мне особую медитативную технику. Древнюю, из тех времён, когда шиноби ещё не существовало как класса. — Делаю каждое утро, минимум двадцать минут. Иногда больше, если есть время. — Прекрасно, — одобрила она. — Я чувствую изменения в вашей ауре. Меньше хаотических вихрей, больше спокойствия. Хотя... — она помолчала, — всё ещё ощущается напряжение. Тревожные мысли не отступили полностью? Я вздохнул: — Не полностью. Особенно по ночам. Навязчивые образы с поля боя, лица тех, кого не смог спасти... Иногда снится, что я снова там, пытаюсь помочь, но руки проходят сквозь раненых, как сквозь призраков. Кацую мягко коснулась щупальцем моего плеча: — Это естественная реакция психики на травматичный опыт. Ваш разум пытается обработать то, что произошло, найти способы справиться. Учитывая особенности вашей ситуации, удивительно, что симптомы не более серьёзные. — Вы имеете в виду моё... происхождение? — Именно. Мы уже обсуждали это, но стоит повторить. Вы сформировались как личность в мире с совершенно иными ценностями. Где человеческая жизнь считается священной, где насилие — это исключение, а не норма. Где убийство другого человека считается тягчайшим преступлением. Я кивнул. После того, как Кацую начала задавать слишком точные вопросы о моём "ментальном возрасте" и "необычной зрелости суждений", я решил довериться. Рассказал о перерождении, о жизни на Земле. К моему удивлению, она восприняла это спокойно, без лишних вопросов. Просто выслушала и поклялась хранить секрет. — А здесь, — продолжила Кацую, — совсем другая система ценностей. Сила часто ставится выше морали. Способность убивать считается профессиональным навыком. Даже выбор лидера... — Хокаге выбирают не за мудрость или управленческие способности, а за боевую мощь, — закончил я. — Не то чтобы Третий был глупым, но факт остаётся фактом — он стал Хокаге, потому что был сильнейшим из кандидатов. — Культ силы пронизывает всё общество шиноби. И вы, выросший в другой культуре, вынуждены адаптироваться. Учиться мыслить как местный житель, принимать местные нормы. Но глубинные установки, заложенные в первой жизни, никуда не исчезают. — Отсюда внутренний конфликт, — в очередной раз проговорил я. — Часть меня принимает необходимость убивать на войне, а другая часть бунтует против этого. — Именно. И это нормально, Нобу-сан. Более того — это признак того, что вы остаётесь человеком, а не превращаетесь в бездушную машину для убийств. Многие шиноби теряют себя на войне, становятся пустыми оболочками. Вы же сохраняете свою суть. Мы приступили к тренировке. В одном из разговоров Кацую обмолвилась, что иногда помогает Цунаде в исцелении. Мне стало интересно и я спросил, может ли она помочь мне в практиках по самоисцелению. Кацую ответила, что она занималась тем же с Цунаде, так что проблем возникнуть не должно. Тем более — у неё уже есть ценный опыт. Я закрыл глаза, сосредотачиваясь на внутренних ощущениях. Кацую устроилась на моём плече, и я почувствовал, как её чакра мягко касается моей. — Начнём с правой руки, — инструктировала она. — Представьте небольшой порез на предплечье. Ничего серьёзного, просто царапина. Теперь направьте медчакру к этому месту, но не через ладонь, а напрямую из тенкецу в повреждённой области. Я сконцентрировался. Медицинская чакра отличалась от обычной — она была мягче, текучее, с особым "привкусом" исцеления. Обычно я формировал её в ладонях, откуда она перетекала в пациента. Но сейчас нужно было создать её прямо в тканях. — Чувствую сопротивление, — пробормотал я. — Словно пытаюсь заставить воду течь вверх. — Это потому, что вы привыкли к определённому паттерну. Ваше тело запомнило: медчакра формируется в руках. Нужно создать новый путь. Вот здесь... — я почувствовал, как её энергия мягко направляет мою, — видите? Небольшой обходной маршрут через соседние каналы. Постепенно сопротивление ослабло. Медчакра нехотя, но потекла по новому пути. Воображаемая царапина начала затягиваться — я чувствовал это так же ясно, как если бы она была настоящей. — Отлично! — похвалила Кацую. — Теперь усложним. Представьте, что одновременно с лечением вам нужно уклоняться от атаки. Я буду слегка толкать вас своей чакрой, имитируя отвлекающие факторы. Следующие полчаса прошли в интенсивной тренировке. Кацую оказалась строгим, но терпеливым учителем. Она точно знала, когда подтолкнуть, а когда дать передышку. — Достаточно на сегодня, — наконец сказала она. — Вы делаете замечательные успехи. Через несколько месяцев такой практики сможете поддерживать базовую регенерацию даже в разгар боя. — Спасибо за помощь, Кацую-сама. — Всегда пожалуйста. Кстати, раз уж речь зашла о бое... Как ваше знакомство с моими соплеменниками? Я задумался, потягиваясь после долгого сидения в одной позе: — Они удивительны и очень разнообразны. Есть те, кто специализируется на кислотных атаках — идеально для сдерживания противника или пробивания защиты. Маленькие слизни прекрасно подходят для разведки и связи. А некоторые... — Вы имеете в виду бронированных? — в голосе Кацую послышалась улыбка. — Да, они впечатляющие. Правда, призвать их целиком требует огромного количества чакры. Они не умеют делиться, как я. — Это точно. Пока, больше всего, я общаюсь с Сатоми. Он, конечно, довольно эксцентричный, но с ним я поладил лучше всех, — заметил я. — Яды, противоядия, причём в разных агрегатных состояниях. Он даже может создавать твёрдые кристаллы токсина, которые активируются при контакте с кровью. — Сатоми-кун всегда был изобретательным. А эксцентричность… ему всего двести лет, по нашим меркам он ещё подросток. Он вечно что-то придумывает, экспериментирует. Кстати, он передавал, что хочет показать вам новую разработку. — Обязательно призову его, когда будет время. Мы ещё немного поболтали о различных представителях из леса Шикоцу. Оказалось, что их социальная структура довольно сложная — есть старейшины, есть молодёжь, есть даже что-то вроде учёных, которые занимаются разработкой новых ядов и лекарств. После того как Кацую вернулась в свой мир, я приготовил простой ужин — рис, мисо-суп, немного маринованных овощей. Сегодня захотелось приготовить самому. За окном уже стемнело. Обещанная гроза так и не пришла — тучи обошли Коноху стороной, пролившись где-то над лесом. В комнате стало душно, и я открыл окно, впуская ночную прохладу. Завтра встреча в администрации, — вспомнил я, убирая посуду. — Интересно, что им от меня нужно? Гадать было бесполезно. Военное время вносило коррективы во все планы, меняло привычные схемы. Может, действительно новое назначение. Может, изменение графика. А может... Хватит накручивать себя. Утро вечера мудренее. Я принял душ, стараясь смыть напряжение дня вместе с потом и пылью. Вода была прохладной — летом горячую включали по расписанию, экономили ресурсы. Ложась в постель, я попытался очистить разум, использовать медитативные техники Кацую. Вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на четыре, пауза на четыре. Древняя техника, простая, но эффективная. Сон пришёл быстро, но принёс с собой знакомые кошмары. Поле боя, залитое кровью. Изувеченные тела, разбросанные как сломанные куклы. Я бегу между ними, пытаясь найти живых, но опаздываю. Всегда опаздываю. Вот знакомое лицо — тот весёлый чунин, который рассказывал о своей невесте. Грудь пробита земляным копьём, глаза смотрят в пустоту. Я пытаюсь залечить рану, но руки проходят сквозь него. Дальше — мальчишка, которому едва исполнилось пятнадцать. Половины головы нет, мозги разбрызганы по траве. Он шевелится, пытается что-то сказать разорванным ртом. А потом картина меняется. Теперь среди мёртвых — знакомые лица. Минато с выжженной дырой в груди. Наваки, разорванный пополам. Ноно с перерезанным горлом, из которого фонтаном бьёт кровь. — Почему ты не спас нас? — спрашивают они хором. — Почему не спас? Я просыпаюсь. Простыни мокрые от пота, сердце колотится как бешеное. За окном только начинает светать — серое предрассветное небо обещает ясный день. Снова, — устало подумал я, садясь на постели. — Когда это прекратится? Ответа не было. Возможно, никогда. Война оставляет шрамы не только на теле. И эти внутренние раны заживают куда медленнее любых физических повреждений. Встав, я подошёл к окну, глядя на просыпающуюся деревню. Где-то вдалеке на тренировочной площадке уже кто-то упражнялся — крошечные фигурки двигались в танце спарринга. Интересно, снятся ли им кошмары? — подумал я. — Или они научились с ними жить? Приняли как неизбежную плату за выживание в этом мире? Солнце поднималось над горизонтом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Новый день. Новые вызовы. И где-то там, в здании администрации, меня ждала встреча, которая могла изменить ближайшее будущее. Что ж, пора готовиться. Что бы ни ждало впереди, встречу его во всеоружии. Или, по крайней мере, попытаюсь.