Глава 40

Кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Сквозь пелену сна я различил голос Юми, но слова сливались в неразборчивый гул. Веки словно налились свинцом, отказываясь подниматься. — Филин, вставай. Уже полдень. Наконец, мне удалось разлепить глаза. Яркий свет, пробивавшийся сквозь ткань палатки, ударил по зрачкам, заставив зажмуриться. Голова раскалывалась так, словно внутри черепа кто-то методично бил молотком по наковальне. Каждый звук отдавался в висках пульсирующей болью. Я попытался сесть, но тело не слушалось. Мышцы горели огнём, будто я всю ночь таскал мешки с песком. В груди ощущалась странная пустота, будто там всё выгорело дотла. — Как себя чувствуешь? — Юми помогла мне принять сидячее положение, подложив под спину свёрнутое одеяло. — Паршиво, — прохрипел я. Горло саднило от сухости, голос звучал чужим. — Будто по мне прошёлся целый отряд десятиметровых Акимичи, а потом ещё и станцевали для верности. Она протянула стакан с водой. Холодная влага обожгла пересохшее горло, но я пил жадно, большими глотками, чувствуя, как жизнь возвращается в тело. Рюносукэ стоял у входа в палатку, скрестив руки на груди. — Ещё бы ты не чувствовал себя хреново, — он легко улыбнулся. — Чакроистощение, физическая усталость, ментальная нагрузка от стресса. Плюс к этому — воспоминания трёх теневых клонов. Удивительно, что ты вообще смог дойти до палатки своим ходом. Я кивнул, не особо вникая в его слова. Голова соображала плохо, мысли путались и расползались, как утренний туман. Хотелось только лечь обратно, закрыть глаза и забыться, но я понимал, что это невозможно. Кое-как натянул форму. Пальцы дрожали, с трудом справляясь с застёжками жилета. Пришлось несколько раз переделывать, пока всё не село как надо. Умылся холодной водой из ведра, стоявшего у входа. Ледяные струйки стекали по шее и за шиворот, вызывая мурашки, но одновременно приводя в чувство. В центре палатки товарищи уже накрыли походный стол. Дайчи и Юми взяли на себя готовку ещё в самом начале нашей миссии, когда стало понятно, что у них это получается лучше всех. Если я готовил более-менее сносно, то Рюносукэ умудрялся испортить даже самые простые блюда. Сегодня на завтрак была рисовая каша с кусочками сушёного мяса и маринованными овощами. Простая, но сытная еда, которая быстро восстанавливала силы. Дайчи усадил меня на складной стул, придавив плечи своими массивными ладонями так, что дерево жалобно скрипнуло. — Сначала ешь как следует, — его тон не терпел возражений. — А потом уже будем говорить о делах. Тебе нужны силы. Я ел с неожиданным для себя аппетитом, на равне с тем же Дайчи. он даже стал смотреть на меня с уважением. После вчерашнего истощения организм требовал энергии, и я с удовольствием опустошил первую тарелку, затем попросил добавки, а потом ещё немного. Акимичи одобрительно кивал, подкладывая новые порции. Когда я наконец отложил палочки и откинулся на спинку стула, чувствуя приятную тяжесть в желудке, Рюносукэ откашлялся, привлекая внимание. — Итак, новости с фронта, которые я успел разузнать вчера вечером и сегодня утром. — он облакотился локтями на стол и посмотрел на каждого из нас. — Операция прошла даже лучше, чем предполагали самые оптимистичные прогнозы наших аналитиков. Они изначально считали план слишком рискованным и амбициозным, но, за неимением альтернативы, решили рискнуть. Они были бы довольны даже третью от достигнутого результата, а мы превзошли все их ожидания. Он потёр переносицу, словно отгоняя усталость, накопившуюся за последние дни. — Я успел поговорить с несколькими командирами полков и рот. Они до сих пор не могут поверить, что всё прошло так гладко. При штурме наши потери оказались минимальными. Вчера ты спас жизни многих хороших шиноби, Филин. Сотен наших товарищей. А скольких я убил при этом? Мысль мелькнула острой иглой, но тут же была загнана куда-то в глубины сознания. — По прибытии в деревню нас ждёт очень солидное вознаграждение, — добавил Рюносукэ, и на его губах появился намёк на улыбку. — Миссии такого уровня сложности оплачиваются крайне щедро. — И нам осталось только получить официальный отчёт от Орочимару-сама для передачи Хокаге, — вставил Дайчи, потирая руки в предвкушении возвращения домой. — После этого можно будет наконец отправиться в деревню и отдохнуть. — Не радуйтесь раньше времени, — перебила его Юми. — Надеюсь, вы не забыли об одной очень важной детали? Нам необходимо лично оценить нанесённый ущерб противнику. Посетить захваченную крепость, всё тщательно задокументировать. Собрать максимально подробные данные о потерях врага. И самое важное, выявить, какие именно элементы операции нанесли наибольший урон. Нужно оценить сложность каждого этапа подготовки и определить возможность повторения подобной операции другими оперативными группами в будущем. Я удивлённо посмотрел на неё, приподняв брови. — Я не знал об этой части. Такаги-сан ничего не упоминал о необходимости такого детального анализа. Все трое переглянулись, затем уставились на меня с пониманием. Дайчи хлопнул себя по лбу, издав короткий смешок. — Точно! Я совсем забыл, что ты новичок в диверсионных операциях! Это же твоя первая подобная миссия! — По протоколу АНБУ, — терпеливо начала пояснять Юми, — если существует хоть малейшая возможность, мы обязаны собрать максимум сведений о проведённой диверсии. Это критически важно для анализа эффективности. Видимо, Такаги-сан даже не подумал объяснить тебе это, поскольку для него, как для ветерана, это само собой разумеющееся правило. — Или он решил, что мы сами расскажем тебе обо всех тонкостях, — усмехнулся Рюносукэ, почёсывая затылок. — В любом случае, это стандартная процедура. Звучит одновременно странно и логично. С одной стороны, почему этим должны заниматься мы, а не кто-то другой? С другой… Возможность самим детально оценить эффективность каждого элемента операции может дать бесценную информацию для планирования будущих миссий. Можно будет понять, какие методы работают лучше всего, что стоит усовершенствовать, а от чего лучше отказаться. — Если все готовы и чувствуют себя нормально, предлагаю не откладывать это дело, — Рюносукэ поднялся, отряхивая форму от крошек. — Чем быстрее мы закончим со всеми формальностями, тем быстрее окажемся дома. Мы вышли из палатки в яркий полуденный свет. Солнце стояло почти в зените, заливая лагерь золотистым светом. Пришлось прищуриться, пока глаза привыкали к яркости после полумрака палатки. Атмосфера в лагере разительно отличалась от той напряжённой обстановки, что царила здесь вчера. Суровые, сосредоточенные лица сменились улыбками и смехом. Шиноби собирались группками, оживлённо делились историями о вчерашнем штурме, смеялись над чьими-то шутками, хлопали друг друга по плечам в товарищеском жесте. Некоторые, завидев наши фигуры в масках, понимающе кивали с явным уважением. Видимо, кое-кто из умных уже сопоставил вчерашнюю диверсию с присутствием в лагере отряда АНБУ. Чем ближе мы подходили к разрушенной крепости, тем сильнее становился запах, от которого начинало подташнивать. Сначала это была просто гарь и дым, обычные спутники любого пожара. Потом к ним примешалось что-то ещё. Сладковато-приторное, с отчётливой кислой ноткой, которая оседала на языке. Запах, который невозможно спутать ни с чем другим, если хоть раз его почувствовал. Смерть. Разложение. Гниение. Разрушенная северная стена была видна ещё издалека, возвышаясь уродливым монументом разрушения. Десятиметровая громадина из спрессованной земли и камня, которая вчера утром казалась абсолютно неприступной, теперь больше всего напоминала разбитую челюсть какого-то исполинского великана. Огромные куски стены были вывернуты наружу взрывной волной, некоторые глыбы размером с небольшой дом отбросило на десятки метров от первоначального положения. На уцелевших участках стены виднелись длинные чёрные полосы копоти, тянущиеся вверх подобно пальцам, царапающим небо в последней агонии. По мере приближения к стене земля под ногами приобретала всё более болезненный зеленоватый оттенок. Следы осевшего ядовитого газа расползались неровными пятнами, похожими на гангренозные язвы на коже. Местами виднелись обширные тёмно-бурые разводы — засохшая кровь впиталась в землю, окрасив её в цвет ржавчины. Трупов уже не было — их убрали первыми делом ещё вчера вечером, но следы смерти остались повсюду. Вот отчётливый отпечаток окровавленной ладони на камне, пальцы растопырены в последней судороге. Длинный тёмный мазок по стене показывал, что кто-то пытался удержаться за гладкую поверхность и медленно соскользнул вниз. Обрывок ткани с протектором Ивагакуре зацепился за острый край расколотого камня. Мы прошли через главный пролом в стене. Под ногами хрустела каменная крошка вперемешку с пылью. За стенами открылась картина тотального, абсолютного уничтожения. Казармы... Там, где ещё вчера утром стояли длинные деревянные бараки, в которых жили сотни вражеских шиноби, теперь зияли идеально круглые воронки. Края кратеров были оплавлены от жара, в некоторых местах земля спеклась в стекловидную корку, которая поблёскивала на солнце радужными переливами. По периметру воронок торчали обугленные остатки несущих балок. Одна казарма каким-то чудом частично уцелела. Её дальняя стена и кусок крыши нелепо возвышались над грудой обломков, как надгробный памятник всем, кто здесь погиб. Я подошёл ближе к уцелевшему фрагменту и заглянул внутрь. Стены были покрыты засохшими тёмными пятнами. Брызги крови на потолке образовывали причудливый абстрактный узор, похожий на картину безумного художника. Длинные потёки на стенах указывали на то, что тут кто-то истекал кровью, прислонившись к ним в последней попытке удержаться на ногах. На полу виднелись обширные тёмные лужи уже свернувшейся крови. Арсенал, где хранилось оружие и боеприпасы гарнизона, исчез полностью. На его месте зияла яма, дно которой было усеяно искорёженным, расплавленным металлом. Сотни кунаев и сюрикенов спеклись в причудливые абстрактные скульптуры. Обломки катан и других мечей переплелись друг с другом. Но самое страшное зрелище ждало нас у самой крепости. Северная стена крепости отсутствовала полностью. Совсем. На её месте зиял кратер диаметром больше пятнадцати метров. Края воронки превратились в оплавленное стекло с радужными разводами, которые были одновременно красивыми и жуткими, как переливы нефти на воде. Южная часть крепости каким-то чудом ещё держалась, хотя вся была изрезана трещинами, расходящимися паутиной от эпицентра взрыва. Некоторые щели были достаточно широкими, чтобы просунуть руку, и сквозь них было видно внутренние помещения. Я осторожно поднялся по груде обломков на самый верх крепости. Отсюда, сверху, масштаб разрушений был виден особенно отчётливо. Весь центр крепости превратился в выжженную пустошь. Чёрные круги отмечали места, где стояли здания. Земля оплавилась и потрескалась от жара. И повсюду виднелась кровь. Много крови. Слишком много. В зале совещаний было тринадцать человек. Минимум тринадцать. Холодная, отстранённая мысль пришла откуда-то из глубин сознания. Я помнил их лица той ночью. Джонин по имени Рю, который стоял у окна и смотрел на ночной лагерь. Он находился прямо над эпицентром взрыва. От него не должно было остаться даже пепла. Молекулы его тела разметало взрывной волной, смешало с воздухом, землёй и обломками. А сколько человек было в коридорах крепости? В комнатах на первом этаже? Десять? Двадцать? Тридцать? Больше? — Эй, помогите здесь! Нашли ещё одного! Крик снизу вырвал меня из мрачных размышлений. Двое наших шиноби пытались вытащить что-то из-под огромной груды обломков в дальнем углу внутреннего двора. Нет, не что-то. Кого-то. Тело. Правая половина трупа была обуглена до черноты. Кожа превратилась в твёрдую корку, потрескавшуюся подобно высохшей глине в пустыне. Через глубокие раны проглядывало красное мясо, местами обугленное до состояния угля. Левая рука была согнута под неестественным углом сразу в трёх местах. Вырвавшиеся из тела кости прорвали кожу и торчали наружу, похожие на сломанные ветки дерева. Лицо... Половины лица просто перестала существовать. Правая часть была полностью размозжена, видимо, упавшим сверху камнем. Оставшийся левый глаз смотрел в никуда мутным, остекленевшим взглядом. Из проломленного черепа вытекло что-то серое с розовыми прожилками. Левой ноги не было от колена. Обугленная культя оставляла тёмный влажный след на земле, когда двое шиноби тащили тело к импровизированному моргу. Желудок скрутило в тугой узел. Я отвернулся, с трудом сглатывая подступившую к горлу горькую желчь. Руки задрожали сильнее, ладони вспотели. На лбу выступила испарина несмотря на прохладный ветер. Это сделал я? Я превратил живого человека в… это? Мысль пришла внезапно, пронзив сознание острой болью, но тут же была отодвинута куда-то на задворки разума. Мозг отказывался её обрабатывать, защищаясь от шока. Нужно работать. Документировать. Записывать. Просто выполнять свой долг. Я достал из нагрудного кармана небольшой блокнот и карандаш. Юми показала, как нужно записывать свои наблюдения. В этом не было ничего сложного, так что я приступил к работе. Я делал краткие, но ёмкие пометки. Схематично нарисовал расположения объектов. Фиксировал важные детали, которые могут пригодиться аналитикам. Следующие четыре с половиной часа прошли в методичной, почти механической работе. Мы обходили руины метр за метром, фиксируя каждую деталь разрушений. Юми тщательно записывала точные размеры воронок, глубину кратеров, характер повреждений различных структур. Дайчи делал замеры расстояний между эпицентрами взрывов, определял векторы распространения взрывной волны. Рюносукэ опрашивал шиноби, участвовавших в штурме, записывая их рассказы о том, как проходила атака, какое сопротивление оказывал противник, сколько времени заняло подавление остатков обороны. Я старался документировать общую картину разрушений максимально объективно и беспристрастно. Записывал расположение уничтоженных объектов, оценивал процент разрушений, фиксировал следы воздействия различных поражающих факторов. Но с каждой минутой становилось всё труднее сохранять отстранённость. К концу осмотра сохранять спокойствие было попоросуту невозможно. С каждым шагом по выжженной земле воздух становился всё тяжелее и гуще. Смерть пропитала это место насквозь. Она въелась в камни, впиталась в землю, просочилась в одежду. И я начал слышать их. Голоса. Крики. Стоны умирающих. Разумом я понимал — это всё не реально. Мой мозг сам достраивал картину произошедшего. Воображение рисовало то, чего я не видел и не мог видеть, но от этого понимания не становилось легче. В треске всё ещё догорающих балок я слышал предсмертные хрипы задыхающихся в дыму. В скрипе обломков под ногами различал хруст ломающихся костей. В свисте ветра сквозь пробоины в стенах звучали отчаянные крики о помощи, которую никто не мог оказать. В какой-то момент я просто остановился посреди разрушений. У меня больше не было сил притворяться, что это всего лишь рутинная работа по сбору данных. Когда мы наконец покинули территорию крепости, я почувствовал почти физическое облегчение. Словно невидимая ледяная рука, сжимавшая горло, наконец разжала хватку. С каждым шагом от выжженных руин дышать становилось легче, призрачные голоса мёртвых звучали всё тише, пока совсем не затихли. В лагере, у командирской палатки, как раз заканчивалось очередное оперативное совещание. Офицеры различных рангов выходили группами, оживлённо обсуждая планы дальнейшего наступления, распределение трофеев, необходимость пополнения запасов. Увидев наши фигуры в форме АНБУ, многие здоровались кивком головы. Даже джонины, элита деревни, смотрели с нескрываемым уважением и одобрением. Внутри просторной палатки Орочимару диктовал что-то молодому чунину, который торопливо записывал каждое слово в толстую тетрадь. Увидев нас, будущий саннин отпустил помощника коротким жестом и повернулся в нашу сторону. — Присаживайтесь, господа, — он указал на складные стулья у массивного походного стола, заваленного картами и документами. Орочимару сел напротив, скрестив длинные бледные пальцы в замок. На его лице читалось спокойствие и отстранённость. Золотистые глаза с вертикальным зрачком смотрели внимательно, но без особых эмоций. — Поздравляю с успешно выполненной операцией. Результаты превзошли самые смелые ожидания нашего штаба. — Его взгляд скользнул по нашим лицам, ненадолго задержавшись на каждом. — Наши безвозвратные потери при штурме составили всего шестьдесят четыре человека погибшими, сто сорок пять получили ранения различной степени тяжести. Для операции такого масштаба, где мы атаковали укреплённую позицию противника, это феноменально малые цифры. Он откинулся на спинку стула, и дерево тихо скрипнуло под его весом. — Но куда же без эксцессов, — он весело улыбнулся и хохотнул. — Произошёл забавный инцидент. Некоторые недотёпы умудрились надышаться отравляющим газом во время штурма. К счастью, антидот, предоставленный вашим товарищем Медведем, — он кивнул в сторону Дайчи, — мы успели размножить в полевой лаборатории. Он откинул голову назад и прикрыл один глаз. Видимо, пытался что-то вспомнить или посчитать. — Что касается потерь противника... — Орочимару перевел взгляд на стол и взял со стола свиток, развернул его и пробежал глазами по строчкам. — При непосредственном штурме было уничтожено от трёхсот до трёхсот пятидесяти вражеских шиноби. Более точную цифру назвать затруднительно по понятным причинам. Сорок три человека взято в плен живыми, что необычно много для боя такой интенсивности. Полагаю, сказалось отравление водных запасов и пищи. Они просто не могли оказать должного сопротивления. Бежать с поля боя удалось лишь единицам. Он аккуратно свернул свиток и придвинул его к нам по столу. — Здесь подробный отчёт для Хокаге-сама. Передайте лично в руки. Орочимару поднялся со стула, явно собираясь завершить нашу встречу. Мы тоже встали, Рюносукэ махнул рукой в сторону выхода. Орочимару уже сделал несколько шагов к выходу из палатки, но что-то внутри меня требовало знать точную цифру. Конкретное число, которое можно было бы осмыслить. Сколько шиноби погибло от наших действий? От моих рук. — Орочимару-сама, — мой голос прозвучал хрипло, сорвавшись на последнем слоге. Он остановился, не оборачиваясь. — Сколько человек погибло непосредственно от диверсии? До начала штурма? Он медленно развернулся всем телом и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде не было ни осуждения, ни сочувствия. Он хмыкнул и подошёл чуть ближе. — По нашим предварительным подсчётам, основанным на обнаруженных останках и свидетельствах выживших пленных, минимум двести пятьдесят человек. Хотя лично я склоняюсь к цифре ближе к тремстам, — он развел руками в извиняющемся жесте. — Видите ли, от некоторых жертв не осталось достаточного количества биологического материала для точной идентификации. Приходится опираться на косвенные признаки и показания. Двести пятьдесят. Число ударило подобно физическому удару под дых. Воздух словно выбило из лёгких. Мир на мгновение качнулся, но мне удалось устоять на ногах. — Это... это точные данные? — мой голос дрогнул и сорвался на шёпот. — Настолько точные, насколько это возможно в данных обстоятельствах. — Орочимару приподнял бровь и посмотрел на меня, будто не веря, что ему приходиться доносить до оперативников АНБУ такие очевидные истины. — Если хотите более точных данных, то среди погибших от взрыва удалось идентифицировать минимум четыре джонина. Их опознали по личным вещам и остаткам форменной одежды с особыми знаками различия. Четыре джонина. Элита любой скрытой деревни. Люди, потратившие десятилетия жизни на оттачивание боевого мастерства. Воины, способные в одиночку противостоять целым отрядам обычных шиноби. Мертвы. Испарились в одно мгновение, потому что я сложил нужные печати в нужное время. — Насколько я понимаю — это ваша первая крупномасштабная диверсионная операция, — добавил Орочимару, внимательно смотря прямо мне в глаза. — Многие оперативники АНБУ за всю карьеру не достигают подобной эффективности. Вы можете гордиться этим. Он повернулся к выходу и вышел из палатки, оставив нас в гнетущей тишине. Двести пятьдесят человек. Я убил двести пятьдесят человек. У каждого из них была своя жизнь. Семья, ждущая дома. Друзья, с которыми они пили сакэ по вечерам. Любимая еда, которую готовила мать или жена. Привычка спать на правом боку или читать перед сном. Мечты о будущем, планы на завтра, которому не суждено было наступить. Всё это я отнял одним движением руки. Одним махом. Стёр из существования. Превратил в ничто. Картинки проносились перед внутренним взором с болезненно пугающей чёткостью. Формирование печати. Яркая вспышка. Исполинский огненный цветок, распускающийся над крепостью. Рушащиеся под собственным весом стены. Тот изуродованный, обгоревший труп с размозжённым лицом... Внезапно, я почувствовал тяжёлую руку на плече. Рюносукэ крепко сжал его, возвращая меня в реальность. Я не помню, как мы вышли из командирской палатки. Не помню, как Дайчи забрал свиток с отчётом для Хокаге. Не помню слов прощания и поклонов. Помню только дорогу домой. Полтора дня пути до родной Конохи прошли словно в густом тумане. Мы двигались быстро, перепрыгивая с ветки на ветку в непривычном даже для шиноби темпе. Тут было две причины — у нас был отчет о проведённой операции для хокаге, а команда очень хотела домой. Товарищи несколько раз пытались втянуть меня в разговор. Спрашивали о планах на будущее, о том, как потрачу солидную награду за миссию, когда планирую встретиться с друзьями. Я отвечал односложно, механически, не вдумываясь в смысл собственных слов. "Да". "Нет". "Может быть". "Посмотрим". "Не знаю". Мысли крутились по замкнутому кругу, как белка в колесе. Двести пятьдесят человек. Двести пятьдесят жизней. Двести пятьдесят семей, которые больше никогда не дождутся своих близких. К вечеру мы остановились на привал в небольшой роще у ручья. Я почти не помогал ставить временный лагерь, бездумно выполняя простейшие действия. Рюносукэ, заметив моё состояние, отослал меня отдыхать, сказав, что сегодня я свободен от ночного дежурства. Я забрался в свою маленькую походную палатку и лёг на спальник, уставившись в тёмный брезент над головой. Закрыл глаза, надеясь, что сон придет быстро. И мгновенно провалился в кошмар. Сон был настолько ярким и детальным, что казался более реальным, чем сама реальность. Я снова оказался в ночной крепости. Невидимый для всех, двигаюсь по тёмным коридорам как призрак. Раскладываю взрывчатку, пытаясь не попасться на глазам местным джонинам и сенсорам. Каждое движение отточено, выверено до мелочей. Травлю воду в огромной цистерне, зная, что это приведёт к мучительной смерти десятков людей. Подсыпаю яд в мешки с рисом и бочки с соленьями. Рою туннели под землёй подобно гигантскому кроту. Подобно могильщику, готовящему огромную братскую могилу. Вот я уже стою в подлеске, рядом с командой. Уставший, но довольный хорошо выполненным заданием. Складываю печати. Чувствую, как чакра концентрируется в руках. Взрыв. И внезапно я уже не снаружи, наблюдающий издалека. Я внутри крепости. В самом эпицентре ада. Вижу, как огненная волна движется ко мне в замедленной съёмке. Вижу лица людей в последние мгновения их жизни. Ужас в расширенных глазах. Рты, открытые в беззвучном крике. Вижу, как пламя сжигает их заживо. Кожа пузырится и чернеет, словно бумага в огне. Глаза лопаются от чудовищного жара, вытекая по щекам молочно-белыми струйками. Волосы вспыхивают как сухая солома. Плоть отделяется от костей, превращаясь в обугленные лохмотья. Слышу крики. Нечеловеческие вопли боли и ужаса. Они накладываются друг на друга, сливаясь в единый хор агонии. Теперь я в крепости после штурма. Но это не та крепость, которую я видел днём. Трупы. Повсюду трупы. Не десятки и даже не сотни. Тысячи. Десятки тысяч. Они громоздятся друг на друга исполинскими пирамидами. Горы мёртвой, изуродованной плоти. Обгоревшие до состояния угля. Разорванные пополам взрывной волной. Без рук, без ног, без голов. С вывернутыми наружу внутренностями, которые тянутся по земле кровавыми шлейфами. Переломанные кости торчат под немыслимыми углами, пробивая почерневшую кожу. И все они смотрят на меня. Тысячи мёртвых глаз, обращённых в мою сторону. Пустые глазницы. Глаза, залитые кровью. Обугленные дыры вместо глазных яблок. Но все они видят меня. Знают — кто я. Я стою в кратере на месте бывшего зала совещаний. Смотрю в ночное небо, усеянное равнодушными холодными звёздами, и пытаюсь оправдаться перед самим собой. Я должен был это сделать. Это мой долг. Приказ, который нельзя не выполнить. Я шиноби. Солдат. Воин. Я был ОБЯЗАН. По моей щеке начинают катиться слеза и я медленно опускаю взгляд от звёзд. Кратер окружён плотным кольцом. Сотни мёртвых шиноби Ивагакуре и Кусагакуре стоят по самому краю, глядя вниз. Все изуродованы до неузнаваемости. У одного оторванные руки висят на лоскутах кожи. У другого из проломленного черепа медленно вытекает серое вещество. У третьего внутренности волочатся по земле, оставляя влажный кровавый след. — За что ты убил нас? — спрашивает воин без ног, балансирующий на обугленных культях. — Почему именно мы должны были умереть? — вторит шиноби с выжженным лицом. — Разве мы не имели права жить? — шепчет женщина с зияющей дырой в груди. А потом они закричали разом, единым хором мертвецов: — УБИЙЦА! — МЯСНИК! — МОНСТР! — ДЕМОН ВО ПЛОТИ! Кратер начинает медленно заполняться. Кровью. Она просачивается из земли тёмными струйками. Сочится из стен кратера. Льётся с неба алым дождём. Горячая, густая, вязкая. Пахнущая железом и разложением. Поднимается с пугающей скоростью. Щиколотки. Колени. Бёдра. Пояс. Живот. Грудь. И она не собиралась останавливаться. Я пытаюсь выбраться, но ноги не слушаются. Они словно вросли в землю, пустили корни. Я чувствую, как эти корни прорастают сквозь мышцы, обвивают кости, распространяется по телу. Кровь обжигает как расплавленный металл. Каждая капля оставляет ожог на коже. Кожа покрывается волдырями, которые тут же лопаются с мокрым чавканьем. Боль нарастает геометрически. Кровь достигает подбородка, начинает заливаться в рот. Я чувствую её мерзкий, противоестественный вкус. Вкус меди, гнили и смерти. — ПОЧУВСТВУЙ НАШУ БОЛЬ! — произнесли мертвецы в унисон. И начинают кричать. Не просто кричать, а выть, вопить, визжать. Звук такой силы, что барабанные перепонки лопаются с влажным хлопком. Кровь хлещет из ушей, но крики становятся только громче, проникая прямо в мозг. Кровь заливает нос, глаза. Проникает в лёгкие с каждым судорожным вдохом. Я захлёбываюсь, тону в крови тех, кого убил. — УМРИ! УМРИ И ПОЧУВСТВУЙ ТО, ЧТО ЧУВСТВОВАЛИ МЫ! СДОХНИ! Последний глоток воздуха. Кровь заполняет лёгкие. Темнота смыкается... Я проснулся от собственного крика, который разорвал ночную тишину. Сел рывком в спальнике, хватая ртом воздух как выброшенная на берег рыба. Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, рёбра вот-вот треснут. Спальник насквозь промок от холодного пота. Лицо было мокрым от смеси пота и слёз, которые текли не переставая. Во рту действительно ощущался металлический привкус крови — видимо, прикусил язык во сне. — Эй, эй, спокойно! Ты в безопасности! — Рюносукэ крепко держал меня за плечи, не давая метаться. — Это был просто сон. Кошмар. Ты здесь, с нами. В безопасности. Его голос звучал спокойно и уверенно, постепенно пробиваясь сквозь панику. Дыхание начало понемногу выравниваться, хотя руки продолжали мелко дрожать как при лихорадке. Слёзы потекли ещё сильнее, превращаясь в настоящие ручьи. — Я монстр, — прошептал я сорванным голосом, глядя на Рюносукэ сквозь пелену слёз. — Я ведь монстр, правда? Скажи честно. — Нет. — Его ответ был твёрдым, без малейшей тени сомнения. — Ты Хитоми Нобу. Шиноби Деревни Скрытого Листа. Ты не монстр. — Но я убил... — Пойдём, — он помог мне подняться на нетвёрдых ногах и вывел из тесной палатки на свежий воздух. У небольшого костра уже сидели Дайчи и Юми. В отблесках пламени их лица выглядели обеспокоенными. Рюносукэ усадил меня на толстое бревно, служившее скамьёй, и сунул в трясущиеся руки жестяную кружку с горячим чаем. Напиток был крепким и обжигающе горячим, но именно он помогал заземлиться. Вернуться из кошмара в реальность. — Что тебе снилось? — спросил Рюносукэ после долгого молчания, нарушаемого только треском дров в костре. Я покачал головой, не желая проговаривать ужасы сна вслух. — Расскажи, — мягко, но настойчиво попросил он. — Поверь моему опыту, станет легче, если поделишься. И я рассказал. Сбивчиво, путаясь в словах, перескакивая с одного на другое. О крепости. О взрыве, увиденном изнутри. О горах трупов. О кратере, наполняющемся кровью. К концу рассказа я уже не просто плакал, а рыдал в голос, не в силах сдержаться. — Кто я теперь? — голос сорвался на всхлип. — Кем я стал? Монстром, который одним движением руки убил больше двух сотен человек! Человек на такое просто не способен! — Врагов, — спокойно поправил Рюносукэ. — Ты убил двести с лишним врагов. Не забывай об этом важном уточнении. — Какая к биджу разница?! — я почти кричал, срываясь на истерику. — Они что, не были людьми? — Сейчас послушай меня очень внимательно. — Рюносукэ наклонился ближе, заставляя смотреть ему в глаза. — На войне твой противник перестаёт быть человеком. Он становится врагом. И это нужно не просто знать умом. Это нужно осознать каждой клеточкой тела, принять всей душой. Потому что стоит тебе начать думать о нём как о человеке, стоит пожалеть его хотя бы на одно мгновение, проявить слабость, и он воспользуется этим. Воткнёт кунай между рёбер и пойдёт дальше, переступив через твой труп. Он не остановится на тебе. Рюносукэ выпрямился, его янтарные глаза отражали пламя костра. — Он убьёт твоего соседа, с которым ты здоровался каждое утро. Твоего друга детства. Если бы твои родители были живы, он убил бы и их без колебаний. Твою будущую жену. Убёт детей и стариков. Он сожжёт дотла твой дом, где хранятся все твои воспоминания. Сровняет с землёй твою деревню, не оставив камня на камне. Растопчет и уничтожит всё, что ты когда-либо любил. И ты уже ничего не сможешь сделать, чтобы это остановить. Потому что будешь мёртв. Он снова наклонился ко мне, понизив голос. — Именно поэтому ты должен убить его первым. Без сожаления. Без колебаний. Без сомнений. И следующего за ним. И того, кто придёт после. Убивая врагов, ты защищаешь своих. Меня. Юми. Дайчи. Своих друзей в деревне. Всех, кто тебе хоть немного дорог. Они живы только потому, что ты и такие как ты убивают врагов. Слова повисли в ночном воздухе. Они были жестокими, циничными. Аморальными с точки зрения моей прошлой жизни. Противоречили всем тем общечеловеческим ценностям, которые вдалбливали в меня с детства. Но здесь, в этом мире... Они были чистой правдой. В голове началась настоящая битва мировоззрений. Прошлая парадигма против нынешних реалий. "Убийство — абсолютное зло" против "убей первым или умри". "Каждая человеческая жизнь бесценна" против "жизнь врага не стоит жизни друга". Я почувствовал мягкое, тёплое прикосновение. Юми взяла мою ладонь в свои неожиданно нежные руки и начала нежно поглаживать большим пальцем по костяшкам. — Ты не плохой человек, Нобу, — сказала она тихо, почти шёпотом. — И уж точно не монстр. Подумай сам. Стал бы настоящий монстр плакать о своих врагах? Мучиться кошмарами о тех, кого убил? Страдать от того, что сделал? — Н-нет, наверное, — выдавил я сквозь слёзы. — Не наверное, а точно нет. Монстру было бы всё равно. Он спал бы спокойно, возможно даже гордился бы содеянным. А ты страдаешь. Мучаешься угрызениями совести. Значит, ты остаёшься человеком несмотря ни на что. Дайчи придвинулся ближе и присел на корточки прямо передо мной, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Послушай, мы все здесь далеко не святые. Нам всем приходилось убивать. И придется убивать снова. Такова наша работа, наша судьба как шиноби. Но это не делает нас плохими людьми. Мы стараемся оставаться хорошими несмотря на то, что приходится делать. Он огляделся на остальных членов команды, потом снова посмотрел мне в глаза. — Скажи — я плохой человек? Я посмотрел на него. На Дайчи с его добродушным круглым лицом, с широкой радостной улыбкой, постоянной заботой о команде. Плохой человек? — Нет, конечно нет, — я покачал головой. — А Юми? Взглянул на неё. Педантичная и серьёзная снаружи, но всегда готовая поддержать и помочь. Миниатюрная девушка, с нежными, мягкими руками и жестким, но добрым взглядом. — Нет, — вновь сказал я. — А как насчёт Рюносукэ? Нагасава с его ленностью и острым умом. Безразличие во взгляде таило за собой подавленную старую боль и постоянную борьбу. Я знал — если что-то случиться, он без колебаний пожертвует собой ради нас. — Нет. Дайчи улыбнулся своей фирменной широкой улыбкой, от которой в уголках глаз собирались морщинки. — Вот видишь? Мы все убивали врагов. Но ты не считаешь нас плохими людьми. Потому что мы стараемся оставаться людьми несмотря на то, что нам приходиться делать. И кстати, — он похлопал мне по спине, присаживаясь рядом, — у тебя это получается лучше всех. Ты же спас ту девушку Узумаки, хотя мог просто выполнить приказ и оставить её умирать. Это и делает тебя человеком, а не бездушным оружием. Как и всех нас. Я оглядел своих товарищей. Три пары глаз смотрели на меня с искренней теплотой и пониманием. Без осуждения. Без отвращения. Без страха. Они видели во мне не монстра-убийцу, а товарища, который нуждается в поддержке. В груди медленно разливалось тепло. Слёзы продолжали течь, но теперь это были слёзы облегчения и благодарности. — Спасибо, — выдохнул я, вытирая мокрое лицо рукавом. — Спасибо вам всем. Мне... мне действительно стало немного легче. — Это хорошо, — кивнул Рюносукэ. — Чем раньше ты осознаешь простые истины — тем лучше. Он помолчал, глядя на огонь. — Знаешь, я предполагал, что может случиться что-то такое, — он провел рукой по затылку, а потом упер её в подбородок, задумавшись. — Почти все, рано или поздно, проходят через подобный опыт. Когда ты выгораешь изнутри. Перестаешь понимать, что верно, а что нет. Зачем я убиваю? Кем я становлюсь? Он устремил свой взгляд на догорающий костер. От этого его глаза наполнились каким-то странным, мистическим блеском. — Обычно это происходит не так…, — он щелкал пальцами, подбирая слово. — Бурно. Но ты служишь не так долго. За тобой не плетется череда десятков убитых врагов. Поэтому твоя реакция… — Такая бурная. Да, да, — перебила его Юми, — Может перестанем филостововать на эту тему? По моему, сейчас это не очень уместно. — Согласен, — поднявшись, сказал Дайчи. — Дай Нобу передохнуть, ладно? — Да, извините, — Рюносукэ поднял руки в извиняющемся жесте. — Чего то меня понесло. Нам всем нужно отдохнуть. — А самый лучший отдых — глубокий сон, — сказала Юми, посмотрев на меня. — Ты же медик. Я точно помню, что некоторые из вас знают, как погрузить в сон без сновидений. Знаешь технику? — Знаю, но... — Никаких "но", — перебил Дайчи. — Используй её. Тебе нужно восстановиться. Завтра будем в деревне, там сможешь нормально отдохнуть. Я кивнул и медленно поднялся с бревна. Ноги всё ещё слегка подрагивали, но уже держали. — Ещё раз спасибо. Всем вам. За понимание и поддержку. Вернулся в палатку и лёг на влажный от пота спальник. Сложил знакомые медицинские печати, активируя технику погружения в глубокий сон. Сознание начало медленно проваливаться в блаженную темноту, где не было ни образов, ни звуков, ни кошмаров. Последней осознанной мыслью перед погружением в целительную пустоту было: Я не плохой человек. Темнота милосердно поглотила сознание, даруя долгожданный покой измученному разуму.