Твёрдость Камня

Страна Земли. Ивагакуре. Солнце медленно сползало за гребни гор, и его последние лучи скользили по серому камню, окрашивая склоны в густой бронзовый цвет. Тени удлинялись и заползали в высеченные прямо в скалах окна и в узкие провалы между домами. По каменным улочкам расходились по домам жители деревни. Торговцы сворачивали свои лотки, складывая нераспроданный товар в холщовые мешки. Шиноби возвращались с тренировочных полигонов — кто-то усталой походкой, кто-то перепрыгивая с одного каменного уступа на другой. Где-то за углом матери кричали детям, что пора возвращаться домой. Где-то в кузнице ещё стучал молот, но и там работа уже сворачивалась. Здесь, в горах, дома не строили в привычном смысле этого слова. Их вырезали. Стены, потолки, лестницы, целые залы — всё было высечено прямо в скале. Ивагакуре изначально строилась с башни Цучикаге, и уже от неё, кольцами, расходилась во все стороны, всё ширясь и ширясь. В одном из верхних залов башни сейчас шла работа. Зал был просторным. Высокий свод опирался на четыре массивные колонны, и весь он, вместе со стенами и полом, был высечен из единого пласта мрамора с тёмными гранитными прожилками. Прожилки бежали по стенам прихотливыми узорами, и в свете светильников казалось, что камень едва заметно шевелится. В углу зала тихо потрескивала жаровня. В горах вечера были холодными даже летом, а сейчас, с приходом осени, тепло становилось необходимостью. В центре зала стоял длинный овальный стол из тёмного дерева — единственное в этом помещении, что не было сделано из камня. За столом сидели четверо. Во главе стола, на массивном кресле с резной спинкой, сидел Ооноки. Третий Цучикаге был невысок ростом — это было заметно даже когда он сидел. Тёмно-русые волосы уже тронула седина, особенно на висках. Крупный нос, который в детстве был поводом для насмешек сверстников, теперь выглядел просто частью его лица. Никто давно уже не находил в этом носе ничего смешного. Насмешки давно остались в прошлом. Чёрные глаза смотрели на собеседников внимательно и цепко. На Ооноки была традиционная мантия Цучикаге, белая с коричневой окантовкой, а широкая шляпа лежала на столе по правую руку — он не любил носить её в помещении. По правую руку от Ооноки сидел Сабуро. Он был стар. Очень стар. Кожа на его руках стала тонкой, и сквозь неё проступали тёмные жилы. Голова мелко тряслась — эту дрожь он уже не мог ни остановить, ни скрыть. Перед ним лежал раскрытый свиток, и Сабуро что-то медленно, с усилием выводил на нём кистью. Иногда кисть в его пальцах вздрагивала, и тогда он замирал, ждал, пока пройдёт приступ, и продолжал писать. Слева сидели двое. Первой была женщина лет пятидесяти, с начинающими седеть светлыми волосами, собранными в простой пучок, и голубыми глазами, под которыми скопилось множество мелких морщинок. Сидела прямо, сложив руки на коленях, и ждала своей очереди говорить. Звали её Манака, и в Иве её знали как командира небольшого, но очень грозного отряда. Рядом с ней расположился глава разведывательного управления — Наоши. Среднего роста, жилистый, с веснушками на лице и русыми волосами, неровно остриженными — словно стриг сам, перед зеркалом. Под нижней губой у него белел тонкий шрам, давно зарубцевавшийся. Карие глаза смотрели внимательно, но чуть устало. Ооноки откинулся на спинку кресла и обвёл присутствующих взглядом. — Итак, — начал он. — Давайте решать самые насущные вопросы. Времени, как всегда, меньше, чем хотелось бы. Манака-сан, начнём с вас. Манака чуть склонила голову и поднялась со стула. Расправила куртку и заговорила. — Тсучикаге-сама, докладываю результаты последнего месяца. Мой отряд, как вы знаете, состоит преимущественно из шиноби с кеккей генкай Взрыва. За прошедшие четыре недели мы участвовали в семи операциях на восточном направлении. Из них четыре были диверсионного характера, три — поддержка основных сил во время крупных столкновений. Она сделала короткую паузу, прикидывая, как короче изложить главное. — По итогам могу сказать, что наш формат показал себя очень хорошо. На основе собранной статистики и докладов командиров, с которыми мы взаимодействовали, я могу утверждать, что присутствие такого отряда повышает боевую эффективность армий, корпусов и крупных соединений как минимум на двенадцать процентов. Это нижняя граница. В диверсионной деятельности эффект выше — там есть задачи, которые без нас попросту не решались бы. Ооноки слушал внимательно. Его пальцы рассеянно постукивали по подлокотнику кресла. — Если расширить отряд до корпуса или, например, создать несколько таких отрядов на разных направлениях, — продолжала Манака, — наши возможности возрастут многократно. Из такого расширенного подразделения можно будет сделать основной тяжёлый кулак для прорывов. Особенно это касается участков фронта, где противник опирается на стационарные укрепления — стены, крепости, бункеры. Против взрывной техники такие позиции теряют большую часть своей ценности. Особенно актуален этот вопрос сейчас, когда у нас появилась возможность прививать хоть не полноценный, но в достаточной степени эффективный... эм, аналог. — Это не совсем аналог, — заметил Ооноки. — Впрочем, можете называть новую технику как хотите. Смысл от этого не меняется. Манака кивнула, наклонилась вперёд и положила перед Ооноки аккуратно свёрнутый свиток. — Поняла. В свитке подробный отчёт. Все операции, цифры, выводы и предложения. Я постаралась расписать всё максимально подробно. Ооноки взял свиток, повертел в пальцах и положил перед собой по левую руку, в стопку с другими документами, которыми собирался заняться вечером, когда останется один. — Я понял вас, Манака-сан, — сказал он. — Я внимательно изучу всё, что вы написали. Лично. И если ваши выводы подтвердятся, а у меня нет особых оснований в них сомневаться, я не против расширения вашего отряда до корпуса. Об этом мы поговорим отдельно, через несколько дней, когда я закончу знакомиться с отчётом. Манака сдержанно улыбнулась. — Благодарю вас, Тсучикаге-сама. — Это вам спасибо. Деревне нужны такие командиры. И такие отряды. Я вас больше не задерживаю. Манака коротко поклонилась и пошла к выходу. Тяжёлая каменная дверь беззвучно закрылась за её спиной. Шаги в коридоре затихли быстро. Ооноки проводил её взглядом и перевёл глаза на Наоши. — Кстати о взрывах. Наоши. Как там идут поиски нашего «Подрывника»? Твоё ведомство узнало что-нибудь новое за последние недели? Наоши поднялся со стула, коротко поклонился присутствующим и заговорил. — Да, Тсучикаге-сама. Кое-что новое есть. Он откашлялся. — Как я уже докладывал на прошлом совете, по нашим сведениям «Подрывника», или «Подрывников» — мы до сих пор не уверены в количестве — перевели с нашего участка фронта куда-то в другое место. Это наблюдение подтвердилось. За последние недели не было ни одного происшествия, которое мы могли бы списать на его методы. Ни одного крупного взрыва, ни одной разрушенной крепости. Тишина. — И как это сказалось на наших? Какие настроения? — Сказалось положительно. Очень. Раньше мы получали поток прошений о переводе с тех участков, где он был активен. Шиноби боялись сидеть в крепостях, в мнимой безопасности, и ждать, пока всё взлетит на воздух. Сейчас число таких прошений снизилось больше чем на тридцать процентов. Наши люди начали чувствовать себя в крепостях так, как и положено. Ооноки кивнул. — Хорошо. Это уже само по себе хороший знак. Продолжай. — Так вот. По поводу обнаружения нового места его дислокации — здесь сложнее. Мы до сих пор не знаем точно, отряд это или один шиноби. Я думаю, что правда, как обычно, посередине. — Поясни. — Скорее всего, это один человек с мощной техникой невидимости или техникой взрыва, которого усилили отрядом поддержки. Сенсор, телохранители, кто-то для разведки. Один человек просто не смог бы выдавать такие результаты. Кому-то нужно прикрывать его, доставлять до цели и эвакуировать после удара. Ооноки усмехнулся. — Логично. Так же было устроено и у меня в первую войну. Один ударный кулак, вокруг которого крутится вся группа поддержки. Эффективная схема, ничего не скажешь. Он чуть помолчал, погрузившись в себя. — А вот мой сенсей мог иначе. Уж он-то прекрасно работал в одиночку, без всякой поддержки. Его техника невидимости была настолько хороша, что никто и никогда не смог её повторить. Я тоже пытался, в своё время. Не вышло. Думаю, и не выйдет ни у кого. Сочетание Кеккей Тота Пыли и уникальной техники невидимости и было его преимущество. Это был уникальный случай. Но Муу-сенсей был уникален — а наш «Подрывник», судя по результатам, всё же не уникум, а просто очень хороший специалист. Значит, ему нужны люди. — Именно, — подтвердил Наоши. — И опираясь на эту аналогию, мы строили дальнейшие предположения. Недавно наша разведка в Стране Рек сообщила, что во время одного из последних наступлений Конохи на южном направлении разыгрался сценарий, очень похожий на то, что мы много раз видели у себя. Городская стена и штаб разрушены практически одновременно. Командование дезориентировано, частично уничтожено. После этого — заход основных сил Конохи и зачистка. И никаких следов того, кто именно произвёл взрывы. Наоши помолчал, давая Ооноки осмыслить, и продолжил: — Из этого мои агенты и я делаем вывод, что «Подрывник» сейчас на фронте с Суной. Есть ещё несколько менее значимых факторов, я не буду перегружать ими доклад. Но в совокупности мы оцениваем вероятность этой гипотезы примерно в шестьдесят процентов. В зале на несколько секунд повисла тишина. Только тихо потрескивала жаровня в углу да поскрипывало старое перо в дрожащей руке Сабуро, который продолжал водить кистью по своему свитку. А потом тишина оборвалась. Воздух в зале вдруг стал плотным. Тяжёлым. Жажда убийства, повисшая в комнате, была практически нестерпима, и вся она исходила от застывшего в одной позе старика, который ещё недавно что-то мирно писал в своём свитке. По его телу начала распространяться видимая глазу ярко-красная чакра. Не размытое марево, а чёткие, прорезающиеся под кожей багровые линии, словно кто-то изнутри жёг его раскалённой проволокой. Они пульсировали и наливались густым цветом. Воздух вокруг старика мерцал. Продлилось это недолго. Секунды три, может, четыре. Но и этого хватило. Наоши застыл, не успев договорить последнее слово. Лицо его побелело. Рука, которую он держал чуть приподнятой для жеста, окаменела в воздухе. Он не мог пошевелиться. Не мог моргнуть. Древний животный страх вмиг отключил все остальные функции тела, оставив только одну простую команду: не двигайся. Ооноки остался невозмутим. Он медленно повернул голову и посмотрел на старика — без удивления. Сабуро с явным усилием втянул чакру обратно. Линии на коже погасли. Жажда убийства схлынула. Воздух в зале снова стал воздухом, и Наоши со звуком, похожим на короткий всхлип, наконец-то втянул в себя глоток. Старик медленно повернул голову к Ооноки. Кисть выпала из его пальцев и тихо стукнулась о столешницу. Он склонил голову — низко, как склоняют, когда искренне просят прощения. — Извините старика, — тихо, по-старчески проскрежетал он. — Совсем плохо становится. Иногда не удерживаю. — Ничего, Сабуро-сан, — спокойно ответил Ооноки. — Я понимаю. В этот момент за дверью раздался топот. Тяжёлая каменная створка распахнулась с такой силой, что грохнулась о косяк. В зал ворвались несколько шиноби Ивы. Двое — в обычной форме, с обнажёнными клинками. Ещё трое — в фарфоровых масках. Они влетели быстро, бесшумно, и за какую-то секунду разошлись по углам зала, мгновенно беря всё помещение под контроль. Один из них, высокий, в жилете с резкими красными полосами, уже открыл рот, чтобы что-то спросить. Ооноки спокойно поднял руку. — Отставить, — сказал он. Не громко, но так, чтобы все услышали. Все пятеро застыли. Голова главного всё-таки повернулась в сторону Сабуро. — Всё хорошо, — продолжил Ооноки. — Сабуро-сан немного не сдержался, бывает. Угрозы нет. Возвращайтесь на свои посты. Шиноби молча поклонились. Двое с клинками одновременно вложили их в ножны. Те, что в масках, отступили к двери так же бесшумно, как и появились. Через несколько секунд в зале снова остались только трое. Створка двери закрылась — на этот раз тихо. Ооноки перевёл взгляд на Наоши, который всё ещё стоял неподвижно. — Продолжай. Тот сглотнул. Опустил руку, которую так и держал на весу, и заставил голос работать. — Д-да. Прошу прощения, Тсучикаге-сама. Так вот... исходя из этого, у нас есть варианты. Мы можем бездействовать или послать группу. Раз мир со Страной Ветра заключён, можно послать кого-нибудь в Суну, передать им информацию и, по возможности, создать сводный отряд для его или их устранения. — Второй вариант мне нравится больше, — сказал Ооноки. — Тем более у Казекаге сейчас есть весомый повод насолить Конохе. Очень весомый. Наоши приподнял бровь. — Сумико, — пояснил Ооноки. — Его жена. Насколько я знаю, она до сих пор у Конохи. Живая или нет — отдельный вопрос, но для Казекаге это большая проблема. Он либо захочет за неё отомстить, и тогда наш «Подрывник» — отличная возможность, либо захочет взять кого-то того же масштаба для обмена. И, опять же, наш «Подрывник» прекрасно подходит. Если получится взять его живым — это ценная фигура для обмена. Если нет — то всё равно одной проблемой меньше. В любом раскладе Казекаге будет заинтересован нашим предложением. Наоши кивнул, теперь уже более твёрдо, выходя из оцепенения. — Я понял вас, Тсучикаге-сама. Сегодня же начну собирать группу и оповещу Сунагакуре о прибытии наших шиноби. — Хорошо. С этим закончили. Ооноки чуть пододвинулся ближе к столу и сложил перед собой руки. — Что по поводу просьбы Райкаге? Вы всё узнали? — Да, Тсучикаге-сама. Кумогакуре ответила, что Мизукаге сейчас вместе с войсками в Стране Горячих Источников и покидать их не собирается. Также они готовы заплатить нам в два раза больше первоначальной суммы и поделиться некоторыми техниками, если мы пришлём войска. Ооноки хмыкнул и сомкнул руки. — Двойная цена и техники в придачу. Райкаге прижало. Иначе он бы так не торговался. Наоши промолчал. Ему нечего было добавить. Он думал так же. — Передай Райкаге, что мы согласны. И что я лично поведу корпус. Наоши едва заметно дёрнулся. — Тсучикаге-сама... — Я знаю, что ты сейчас скажешь, — тяжело вздохнул Ооноки. — Со всем уважением, — Наоши всё-таки решил договорить, — я обязан возразить. Война всё ещё идёт. Прямо сейчас. На востоке у нас сложная обстановка, Коноха давит не переставая. И с каждой неделей мы несём всё большие потери. И в этот момент Цучикаге лично уходит с корпусом в Страну Горячих Источников. На чужую войну. Он сделал короткую паузу и продолжил уже медленнее, тщательнее подбирая слова. — Да и Кумо... Наш мир довольно шаток. Подумайте, Тсучикаге-сама. Это идеальный момент для них. Вы будете в Стране Горячих Источников, во главе корпуса, на чужой территории. И что им мешает в этот момент ударить именно по вам? А может быть, не по вам, а по Иве? Воспользоваться вашим отсутствием. А может быть, и то, и другое одновременно. Ооноки слушал внимательно, не перебивая. И когда Наоши закончил, кивнул, словно его доводы были именно теми, которых он и ждал. — Именно поэтому я и пойду сам. Наоши растерянно моргнул. — Это... Тсучикаге-сама, я не понимаю. — Райкаге знает меня, Наоши. Знает не понаслышке. И знает одну простую вещь — если меня загнать в угол, не выживет никто. Никто. Ни тот, кто загонял, ни тот, кто стоял рядом, ни тот, кто просто оказался ни в то время, ни в том месте. Стоит ли тогда рисковать? Райкаге не дурак, он это прекрасно понимает. Поэтому будет очень, очень осторожен. Если бы я отправил корпус во главе с любым из своих генералов, какими бы хорошими они ни были, у Кумо появился бы соблазн. А если во главе корпуса буду я — соблазн испарится. Может, даже буквально. В конце Ооноки хихикнул, окончательно выбивая из-под ног Наоши не только землю, но и все имеющиеся аргументы. Наоши помолчал. Потом медленно кивнул. Он понял, что спорить с Цучикаге больше не имеет смысла. Тем более его аргументы вполне убедили. Волноваться он от этого меньше не станет, но возразить было уже нечего. — А Ива? — попытался привести последний аргумент глава разведки. — Кто останется управлять деревней? — А на что нам совет старейшин? — Ооноки чуть улыбнулся уголком губ. — В кои-то веки у этих почтенных людей будет настоящая работа. Реальная власть и возможность выслужиться. Они ухватятся за неё очень крепко. Я скажу тебе честно, Наоши. Я даже немного на это рассчитываю. Пусть вспомнят, как это — принимать решения, а не только их обсуждать. Им полезно. Деревне — тем более. Может, что-то толковое советовать начнут, а то совсем мхом обросли. Наоши открыл было рот и сразу же закрыл. Теперь он точно знал — Цучикаге принял решение. Теперь его задача — исполнить его волю. Больше ничего и не оставалось. — Я понял, Тсучикаге-сама. — Вот и хорошо. Готовь группу для Суны, это сейчас важнее. А Кумо подождёт пару дней. Помаринуем их. Может, чего ещё подкинут. Можешь идти, Наоши. Наоши снова поклонился, на этот раз глубже, и направился к выходу. Шаги его звучали по каменному полу гулко и размеренно. Дверь закрылась с тем же тихим, тяжёлым звуком. В зале остались только двое. Ооноки несколько секунд сидел молча, глядя в одну точку перед собой. Потом медленно повернул голову к старику. Сабуро всё это время сидел неподвижно. Кисть лежала рядом со свитком, и поднимать её снова он не пытался. Дрожь в его руках стала чуть тише — то ли от усталости, то ли от того короткого выброса, который только что прокатился по нему. Он почувствовал взгляд Ооноки и медленно поднял глаза. Их взгляды встретились. Старик едва заметно улыбнулся. Отложил кисть, сложил свои тонкие пальцы в замок и положил руки на стол перед собой. — Я выбрал преемника, — тихо сказал он. — И кто? — Роуши. Ооноки помолчал, нахмурившись. — Роуши. Это же... это же мальчишка. Сколько ему сейчас? Десять? — Десять, — подтвердил Сабуро. — Сабуро-сан. Я даже в лицо его не помню. Я тогда подумал, что ты шутишь, предлагая десятилетнего пацана. Ооноки ожидал, что сейчас Сабуро улыбнётся и признается в своей маленькой шутке, но его лицо продолжало оставаться таким же невозмутимым, как и в начале разговора. — Ты серьёзно выбрал преемником ребёнка, который ещё и в академии-то толком не доучился? Ты понимаешь, что говоришь? — Понимаю, — тихо ответил старик. — Понимаю даже лучше, чем тебе сейчас кажется. Ооноки удивлённо приподнял бровь, ожидая объяснений. — Печать сильно изменилась за эти годы, Цучикаге, — продолжил Сабуро. — Очень сильно. Когда Четырёххвостого запечатывали в меня в печати было множество изъянов. Сейчас она доработана. Не одной парой рук, и не за один год. У нас были лучшие фуин-мастера, какие нашлись в Иве, и они работали над ней долго. Очень долго. Сейчас она лучше во всём. Удерживает биджу намного крепче, нагрузка на тело стала меньше, контакт между человеком и биджу — тоньше. Понимаешь, к чему я веду? — Начинаю, — медленно сказал Ооноки. — И всё же — почему именно ребёнок? — Потому что для новой печати ребёнок — это даже лучше. Когда биджу запечатывают во взрослого, тот всю оставшуюся жизнь живёт с чувством, что внутри него что-то чужое. Биджу ощущается как инородное тело. Не каждый джинчурики может с этим жить. Кто-то справляется, кто-то нет. А ребёнок... Ребёнок просто вырастет вместе с этой чакрой. Он будет привыкать к ней с детства. Она станет для него не чужой, а просто частью его самого. К тому моменту, как он станет совершеннолетним, его контроль над чакрой биджу будет такой, какого мне не достичь и за две жизни. Тут Сабуро улыбнулся, чуть наклонив голову. — Поверь мне. Я достаточно изучил эту тему. Знаю, о чём говорю. Ооноки усмехнулся, но продолжал внимательно слушать. — И ещё одно, — продолжил Сабуро. — Кровь. Клерки в архиве подняли его родословную по моей просьбе. Его отец был из Узумаки. Наполовину, к сожалению, но и этого достаточно. Она смягчит процесс запечатывания. Упростит его. Тело мальчика намного устойчивее к агрессивной чакре, чем моё или твоё. Да, без крови Узумаки мы рисковали бы потерять ребёнка прямо во время ритуала, но с ней — риск минимален. Это не моё мнение. Я попросил наших фуин-мастеров всё просчитать. Они просчитали. И согласились со мной. Так мы получим намного более сильного джинчурики. Более устойчивого, стабильного, впитывающего чакру биджу с малых лет. Это укрепит их связь. Даст возможность с недоступной до сего момента точностью контролировать чакру хвостатого. Ооноки внимательно посмотрел на старика. Очень внимательно. И только сейчас понял, насколько тщательно тот всё это продумал. Не за день, не за неделю. Сабуро готовился к этому разговору давно. — Хм, — хмыкнул он. — Тогда другой вопрос. Ты уверен, что перезапечатывание нужно проводить сейчас? Без дополнительной подготовки. Ты уверен, что не продержишься ещё хотя бы несколько месяцев? — Не продержусь, Цучикаге. Я умираю. Тебе и самому должно быть это видно. Прямо сейчас я держусь только тем, что иногда выпускаю силу Четырёххвостого наружу. Маленькими порциями. Это снимает внутреннее давление, ему становится спокойнее. Но ты ведь сам видел — я с трудом контролирую даже эти маленькие выбросы. И с каждым разом становится всё хуже. Однажды я просто не справлюсь. Он перевёл дыхание. Видно было, что даже долгий разговор даётся ему тяжело. — И тут есть две беды. Первая — если я просто умру естественной смертью, оставаясь сосудом. Тогда биджу переродится незнамо где. На другом конце континента, в горах, в океане, в пустыне. Его искать и ловить. На это уйдут годы и прольётся много крови. Сам понимаешь, какой это подарок для других деревень. Он помолчал. — А вторая беда хуже. Если я не справлюсь с очередным выбросом, а я не справлюсь — рано или поздно это всё равно произойдёт, — то Четырёххвостый просто вырвется наружу. Не мне тебе объяснять, что тогда будет. Ооноки слушал, не перебивая. И когда Сабуро договорил, ещё несколько секунд молчал. — Я понял, — наконец сказал он. — Хорошо. Роуши так Роуши. Он медленно покачал головой. — Не могу сказать, что мне это нравится, но я тебе доверюсь. Ты ещё ни разу меня не подводил. Раз ты всё продумал и фуин-мастера согласны — значит, так тому и быть. Сабуро благодарно склонил голову. Ооноки оперся ладонями о стол и медленно, с лёгким покряхтыванием, поднялся с кресла. Сабуро тоже начал подниматься, и Ооноки, обойдя стол, подошёл к нему и подхватил под локоть, помогая встать. — Пойдём, провожу тебя, — сказал он негромко. — Познакомишь меня поближе со своим преемником? Прямо сегодня, если получится. Раз времени так мало — нам с ним есть о чём поговорить. И с его родителями тоже. — Обязательно, Ооноки, — ответил старик. — Обязательно.