Чувства

Мизукава. Страна Рек Зима из Страны Рек отступала шаг за шагом, уступая место несущей жизнь и тепло весне. Снег таял быстро. Ещё неделю назад на улицах лежали небольшие сугробы, а теперь от них почти ничего не осталось. Держались только те, что прятались в постоянной тени, — и именно они напоминали, что совсем недавно тут стояла зима. По одной из улиц, в сторону тренировочных полигонов, шли две фигуры. Красивая, эффектная девушка с роскошными длинными красными волосами и серьёзный мужчина с крупной копной серебряных волос. Пара была контрастной — и при этом до странности гармоничной. Девушка притягивала взгляд каждого второго мужчины и каждой третьей женщины. Оно и понятно. Она была красива. Очень красива. Подтянутая фигура, мягкие формы, широкая улыбка. Природная и приобретённая харизма хлестала через край, цепляя чужие взгляды. Мужчина тоже был хорош. Монументальная фигура, походка статного хищника, лёгкая полуулыбка на губах — всё это создавало ощущение спокойной уверенности, разумности и огромной внутренней силы. Каори Узумаки и Сакумо Хатаке шли к тренировочному полигону и переговаривались о пустяках. Сначала обсудили свежий слух про одного джонина, который вздумал приударить сразу за двумя девушками — и по нелепой случайности свёл их вместе. Знатно посмеявшись над незадачливым самоуверенным сердцеедом, перешли к книге, которую недавно прочёл Сакумо, — о шиноби-пьянице и его стиле пьяного кулака. Каори заметила, что в этом, пожалуй, есть и зерно истины — такой боец в полной мере непредсказуем и хаотичен, а это даёт ему преимущество перед противником с выстроенным, читаемым стилем. Уже у самого полигона разговор свернул на еду. Узумаки не в первый раз звала Хатаке поужинать у неё. И Хатаке не отказывался. Тем более что готовила Каори отменно — и всегда с душой. Это чувствовалось сильнее всего. А самому Сакумо этого давно не хватало. Заходя на полигон, она как раз принялась расписывать, что задумала на этот раз, — но про десерт умолчала. — Я, знаешь ли, тоже неплохо готовлю, — заметил Сакумо. — Да? — приподняла бровь Каори. — А почему я слышу об этом впервые? — Потому что хорошо у меня всегда получалось только одно блюдо. — И какое же? — Острое кари. Повисло недолгое молчание. Каори недоуменно разглядывала Хатаке, а он лишь легко улыбнулся — и этой улыбкой совершенно её обезоружил. Сначала она хотела пошутить, но почти сразу её заняло другое. — Острое… кари? — удивилась Узумаки. — Это… необычно. А как так вышло? — Да я и сам не знаю, — усмехнулся Сакумо, шаркнув ногой по песку полигона, проверяя сцепление. — А не говорил, потому что помню — ты не очень любишь острое. Каори на мгновение застыла. Потом улыбнулась. Сначала робко, а потом — во все тридцать два. — Знаешь, если ты его приготовишь, я, так уж и быть, попробую. Сакумо удивлённо выпучил глаза. Он-то прекрасно помнил, как недавно попросил её сделать что-нибудь поострее — и чем это кончилось. Когда они случайно перепутали тарелки, ему блюдо показалось разве что чуть островатым, а вот Каори пришлось запивать его целой кружкой молока, обмахиваясь ладонью и поминая всех демонов разом. И в этот момент он понял, что от давно назревшего разговора уже не уйти. Рано или поздно он всё равно состоится. Так к чему тянуть? Ему показалось забавным, что именно после разговора об острой еде он решился. Но какая, в общем-то, разница? — Каори. Слушай, — начал он, когда Узумаки уже принялась разминаться. — Думаю, нам надо поговорить. — Так мы же и говорим, — отозвалась она. Но, увидев его лицо, кажется, что-то поняла. Остановилась. Развернулась к нему. — Знаешь, не хочу ходить вокруг да около, — сказал Сакумо. — Я… чувствую, как меня к тебе тянет. Чувствую, что мне хорошо, когда мы вместе. Когда гуляем, говорим, тренируемся, едим. Любая минута рядом с тобой становится для меня легче и счастливее. И я надеюсь… это взаимно. — Взаимно, — улыбнулась Каори одним краешком рта. — Я чувствую то же самое. Когда я рядом с тобой, мне так… спокойно. В эти моменты я счастливее, чем без тебя. Так что да. Это взаимно. Повисло молчание. Они просто смотрели друг на друга. Разглядывали лица. Пытались уловить эмоцию, реакцию. И обоим явно стало легче — с плеч свалилась эта неуютная недосказанность, что копилась неделями. Сейчас они оба чувствовали себя свободнее. И оба были… смущены. Не знали, как продолжить. — Я думаю, это неспроста, — сказал Сакумо после паузы, тщательно подбирая слова. — Видишь ли, мы… похожи. Ты нравишься мне как женщина. Красивая, умная, весёлая, надёжная. А ещё я вижу в тебе что-то родное. И, кажется, знаю, что именно. — Я тоже, — тихо ответила Каори. — Я помню, что у тебя умерла жена. Как у меня умер муж. Она опустила взгляд. От воспоминания о покойном муже на глазах выступила влага. Это всё ещё не отпускало её. Она подняла глаза на Сакумо — и тоже кое-что увидела. Нет, не слёзы. Застывшую, окаменевшую скорбь, которую он прятал за вечной полуулыбкой. — Я, если честно, и сама хотела поговорить о наших… отношениях, — продолжила она. — Я ведь тоже всё это видела и чувствовала. Но… не могла. Она зажмурилась и смахнула покатившуюся было слезу. — Если совсем просто — то я, кажется, влюбилась. И… мне страшно. Мне от этого не по себе. Каори внимательно посмотрела на него. Сейчас она сказала самую страшную вещь. То, что может легко отпугнуть. То, что можно понять неправильно. Она открылась полностью — и надеялась прямо сейчас, по его лицу, понять, стоит ли ей вообще на что-то надеяться. Сакумо усмехнулся. Но как-то грустно. Немного нервно — и при этом внешне оставаясь всё таким же спокойным. Но Каори видела его насквозь. Видела, как подрагивает его рука. Как участилось дыхание. Как расширились зрачки, когда она произнесла, что боится. — И снова в точку, — сказал он. — Мне, если честно, тоже страшно. Очень страшно. — Страшно вновь потерять, — сказали они одновременно. И, грустно улыбнувшись, снова посмотрели друг на друга — но теперь иначе. Теперь все точки над «и» были расставлены. Теперь они знали чувства друг друга. Оставалось решить, что с ними делать. Как им быть. — Я предлагаю дождаться конца войны, — сказала Каори, видя, что Сакумо медлит. — Ты же и сам говорил, что чувствуешь — она скоро закончится. С Ивой уже помирились. Остались только Ветер и Дождь. А после войны… можно и попробовать. Согласен? Она с надеждой посмотрела на мужчину, в которого, как сама долго не хотела признавать, влюбилась. Да, не так ярко, как в первый раз. Тогда всё было иначе. Но сейчас… сейчас она тоже чувствовала нечто похожее. И хотела счастья — как и все люди вокруг. Но боялась. Боялась вновь потерять. Она уже потеряла любимого. Он умер, спасая её. Умер на войне. И ей казалось, что подождать до её конца будет лучшим решением. Сакумо шагнул к ней и взял её ладонь. Он тоже долго не хотел себе признаваться, что влюбился. В эту взбалмошную, себе на уме, но такую добрую, милую и умную женщину. Он тоже боялся. Боялся любить снова. Боялся потерять — особенно сейчас, на войне, когда смерть прячется чуть ли не под каждым камнем. Но если дать чувствам время… если дотерпеть до конца войны… может, что-нибудь и выйдет. Он посмотрел Каори в глаза, поднёс её ладонь к губам и нежно, едва касаясь кожи, поцеловал. — Я согласен, Узумаки Каори. Он отпустил её ладонь и протянул руку — в жесте рукопожатия. — Давай заключим договор. Если оба останемся живы. Если чувства не угаснут — как только война закончится, мы попробуем. Каори, только-только отошедшая от неожиданного, но очень приятного поцелуя, такого не ожидала. Она усмехнулась в ладонь — но кивнула. Протянула руку, перехватила его ладонь и встряхнула. — Ну что ж, Хатаке Сакумо. Договор. Я согласна. Они опустили руки и улыбнулись. — А как я пойму, что мы начали? — спросила Каори. — Я позову тебя куда-нибудь. — На свидание? — хитро улыбнулась она. — На свидание, — ничуть не смущаясь, ответил Сакумо и добро улыбнулся. В этот момент Каори снова прошибло. Но уже не от грусти, а от радости. На глаза опять начали накатывать слёзы — она их остановила. Схватилась за макушку, улыбнулась во все зубы и нервно рассмеялась. Вот так двое достойнейших, добрых, но израненных жизнью людей вновь обрели надежду на счастье. Коноха. Восточные ворота Кушина стояла у ворот уже почти полчаса. Она ждала. Долго и упорно. Для неё полчаса ожидания — это уже много, очень много. Терпение никогда не входило в число её добродетелей. Но сейчас она ждала. Ждала своего любимого. И вот наконец из ворот вышел целый отряд — человек десять. Кое-кого она в нём отметила. Одного джонина — мастера фуиндзюцу, который когда-то давал уроки и ей самой. Он славился молниеносным формированием печатей. Даже она, будучи Узумаки, не могла так быстро и идеально складывать сложнейшие фуин-узлы. Рядом шли семеро чунинов — кого-то она смутно помнила, но большинства не знала. А вот ещё двоих знала. Одного — даже очень хорошо. Первым был Узумаки Кано. Он прибыл со второй волной беженцев из Узушио. Успел немного поучиться в тамошней академии, а во время нападения спрятался и вместе с несколькими шиноби сумел покинуть гибнущий дом. Уже здесь он окончил академию и почти сразу попал в отряд, который занимался фуиндзюцу. А вторым был её любимый. Красивый парень со светлыми волосами, голубыми глазами и самой доброй улыбкой из всех, что она когда-либо видела. — Минато! Она рванула к нему так быстро, что, едва успев докричать имя, уже оказалась в его объятиях. — Кушина! Минато сначала вздрогнул от громкого крика, но тут же сориентировался — а поняв, что к нему несётся любимая, расплылся в улыбке. Они стиснули друг друга в крепких объятиях и стояли так с полминуты. — К-хем. Я, пожалуй, пойду, — деликатно кашлянул Кано. Они разомкнули руки и, осознав, что обнимались на виду у всего отряда, слегка покраснели. — Да, давай, Кано, — отозвался Минато. — Я сразу домой. Командир разрешил. Они пожали руки. Кано, следую за отрядом, направился к администрации, а Минато снова посмотрел Кушине в глаза и погладил её по голове. — Я вернулся, — сказал он. — Угу, — промычала Кушина, уткнувшись ему в грудь. — Давай дойдём до дома, — предложил Минато, который и сам бы ещё пообнимался, но усталость брала своё. — Я только с дороги. Сильно устал. — Ой, извини! — Кушина отпрянула. — Конечно, конечно. Расскажешь по пути, как там было. Минато улыбнулся и кивнул. Они пошли в сторону жилых кварталов, и за это время он вкратце поведал ей о своих приключениях. Его отряд отправили в Страну Травы, на фронт с Ивой. Сначала они занимались устройством лагерей Конохи — ставили сигналки, барьеры, крепили свитки и взрыв-печати. Но под самый конец их решили бросить на штурм крепости. Командир сильно возмущался — в его отряде были мелкие генины, которым вообще не место в таком бою. Но командиру того участка было плевать. Их задачей было под прикрытием остальных подобраться как можно ближе к стене крепости и попытаться её подорвать. На следующий день начался штурм. Их отряд шёл примерно в середине, между авангардом и арьергардом. Поначалу прорыв был успешным — кто-то даже добрался до стены и закрепился. Они побежали туда. Но в один момент под ними вздыбилась земля. Какая-то техника ивовцев. Отряд раскидало, и Минато остался с одним чунином. В итоге они заметили основные силы — но, подбежав, привлекли к себе внимание шиноби Ивы. Прямо в них полетел огромный булыжник. Такой быстрый и огромный, что увернуться или что-то сделать было уже нереально. — И тогда я решил использовать Хирайшин. — Но у тебя ведь не получалось переносить ещё кого-то… — начала Кушина. — В этот раз получилось, — Минато посмотрел на неё восторженными глазами. — Получилось! Я переместился прямо к командиру — у меня на нём всегда стояла печать, на всякий случай. Ты бы видела, как все удивились! Особенно, наверное, тот чунин. — Поздравляю, ты же так долго над этим работал! И про чунина — это да. Представляю, что он чувствовал, — засмеялась Кушина. — Спасибо! Видимо, для результата нужна была реальная боевая ситуация. Ну а чунина надо было видеть. Беднягу чуть не вывернуло, — добавил Минато. — Фу, — сказала Кушина, но тут же снова прыснула со смеху. Так, за разговорами о всяком, они и дошли до квартиры Минато. Едва они зашли внутрь, Кушина прижала его к стене и впилась губами в его губы. Это было неожиданно, но Минато быстро расслабился и включился. Скинув рюкзак, он обнял её и тоже усилил натиск. Так они и боролись друг с другом с полминуты, а потом, разорвав поцелуй, посмотрели один на другого со счастливыми улыбками. — Я рада, что ты снова тут, — сказала Кушина и уже без напора, очень нежно и аккуратно обняла его. Минато ответил тем же. — Я тоже, — нежно прошептал он. — Я тоже. Они сели на диван — как можно ближе друг к другу. Кушина никак не хотела отпускать Минато, так что он просто смирился с тем, что помоется чуть позже. — А ты-то как тут? — спросил он. — Не скучаешь? — Скучаю, — вздохнула Кушина. — Учёба, учёба, учёба. Я уже устала учиться. На миссии не отпускают. За пределы деревни ни ногой. Такой приказ сверху. — Ну, этого и следовало ожидать, — ответил Минато, поглаживая её ладонь. — Ты же знаешь. Пока Хокаге и старейшины не будут уверены в твоей силе и безопасности, за пределы деревни тебя не выпустят. А ещё лучше — если ты сможешь хоть немного контролировать силу Кьюби. — Я стараюсь, — Кушина поджала губы. — Мы со старейшинами клана соорудили целую комнату с фуинами специально для этих тренировок. Но это всё равно сложно. — Понимаю, — ответил Минато. — Хотя, если честно, я даже в какой-то степени рад, что ты здесь. Так ты в безопасности. — Но мне же скучно! — она стукнула его кулачком по плечу. — Поэтому я и сказал — в какой-то степени. Естественно, мне не нравится, что тебе грустно и скучно. Посидев на диване ещё немного, Кушина в последний раз покрепче обняла любимого и отпустила. — Ладно, иди мойся. Я пока приготовлю что-нибудь. — А продукты… а, — сообразил Минато, заметив, как Узумаки достаёт из подсумка свиток. — Понял. Я быстро! — Давай-давай! Кушина принялась за готовку — и поймала себя на мысли, что и сама бы не отказалась посмотреть, как Минато моется. В тот же миг она покраснела. Да так, что стала похожа на тот самый помидор, которым её дразнили в детстве. Нет, пока рано о таком думать! — мысленно отмахнулась она, раскладывая продукты на столе. — Вот, может, через полгодика или годик… В это же время Минато, стоя под душем, подумал, что неплохо было бы, окажись сейчас здесь и Кушина, — и покраснел примерно так же, как его девушка. Полив себе на лицо холодной воды из шланга в попытке остудиться, он всё никак не мог выкинуть эту мысль из головы. Ну, ещё ведь рано. Или не рано… Биджу, а ведь как хочется. В конце концов, минут через пятнадцать, когда еда была готова, а Минато вышел из душа и переоделся, они оба сели за стол. Посмотрели друг на друга — и смутились. Оба подумали примерно об одном и том же. Но говорить не стали. И не догадались, что думают об одном. Страна Земли. Ивагакуре Хидео сидел в своей большой квартире. За столом, со стаканом чего-то горячительного в руке, тупо уставившись в угол. Он думал о том, что с ним произошло. Эта война знатно его помотала. Сначала дала надежду — а потом отняла всё. Когда война началась, все были воодушевлены. Наконец-то представится возможность показать навыки. Наконец-то мы станем героями. Но Хидео был не таким. Он всегда был осторожен. Всегда знал, где лучше пойти со всеми, а где остаться, даже если со стороны это покажется трусостью. Так он и проявил себя — сначала как хороший воин, потом как отличный командир. И как неплохой бюрократ. К середине войны он успел прославиться. Был одним из лучших бойцов ближнего боя во всей Иве. Его усовершенствованная техника каменной кожи давала не только практически полную защиту от оружия и техник, но и, в отличие от обычного варианта, не отнимала подвижности. Он был идеальным бойцом авангарда. Однажды он сошёлся сразу с тремя джонинами Конохи и победил — двоих ранил, одного убил. Они просто не могли его достать, а если и пробивали каменную кожу, он почти мгновенно наращивал новую. Быстрый, сильный, уважаемый, сведущий не только в тайдзюцу, но и в ниндзюцу. И в какой-то момент он решил перевестись в администрацию Ивы. Ему захотелось большего. Почёт, сила и уважение у него уже были. Не хватало власти. Он решил, что однажды станет советником, а то и, чем черт не шутит, самим Цучикаге. Его приняли в администрацию. Месяц за месяцем он поднимался всё выше по карьерной лестнице. Уже через год у него появился шанс. Бывший адъютант и помощник Ооноки слишком состарился. Он уходил на покой и взял на обучение двух перспективных шиноби, чтобы один из них занял его место. Его — и Мацуду. Мацуда был ещё той змеёй. Хитрый, скользкий, сведущий в гендзюцу, с крепкими связями в клановой среде. Свой шанс он получил по протекции. А он, Хидео, всего добился сам. Он всегда всего добивался сам. И вот в один злосчастный день его послали на фронт. Собрать информацию у командиров крепостей в Траве. Он пришёл в главную крепость, собрал данные и собрался уходить. Уже был на пороге замка — как вдруг почувствовал неладное. Он сразу же применил каменную кожу... И тогда прогремел взрыв. Быстро погрузившись под землю, он думал, что переждёт там. Но не тут-то было. Земля тоже взорвалась — под ней, как выяснилось потом, были заложены заряды. Об этом он не знал. Он соорудил вокруг себя кокон из камня и земли. Кокон поглотил взрывную волну — но не огонь. Огонь заполз внутрь. Каменная кожа сопротивлялась. Но огонь был такой горячий, такой необычный, что прожигал даже её. Хидео возобновлял кожу снова и снова. Снова и снова. Сначала думал, что обойдётся. Когда чакры осталось половина — занервничал. Когда четверть — начал паниковать. А когда она кончилась, он понял, что огонь всё ещё горит. Немного. Но горит. В конце концов он был вынужден прекратить поддерживать технику — иначе рисковал умереть от чакроистощения. И тогда его подожгло. Камень истлел, и огонь перекинулся на кожу. Было адски больно. Он кричал. Задыхался. Чуть не отключился от боли — но выдержал. Когда пламя наконец погасло, он выбрался из-под земли и, не разбирая, что творится вокруг, побежал. Побежал к тылу. Рядом бежали и другие. Большинство его обгоняли — он просто не мог нормально передвигаться. Но старался. В конце концов добрался до ближайшего лагеря и, как только дошёл до ирьёнина, просто отключился. Хидео хлебнул из стакана, поморщился и провёл рукой по лицу. По своим шрамам. По ожогам. Уже в госпитале Ивы ему сказали, что он ранен серьёзнее, чем думал. Чакра-каналы истончены и почти разорваны. Ближайшие к коже тенкецу разрушены от жара. Восстанавливаться он будет минимум три месяца. И самое главное… Ожоги свести не смогли. Пытались. Делали всё возможное. Хидео нанял за свои деньги лучших ирьёнинов — но всё было тщетно. Огонь был необычным. В нём было что-то, что сильнейшим образом деформировало кожу. Теперь она просто не поддавалась. Точнее, поддавалась — но так сложно, что считай и нет. Самые страшные ожоги всё же поправили. Теперь он выглядел не как монстр. А как урод. Что, по правде сказать, было в сотни раз лучше прежнего. За то время, пока он восстанавливался, разрушилось всё. Он стал слабее. Пришлось заново восстанавливать навыки, заново учиться использовать каменную кожу и прочие дзюцу. А в администрации его подсидел Мацуда. Воспользовался отсутствием. Наплёл старому помощнику Цучикаге, что Хидео уже не восстановится, — и пока тот лежал в больнице, занял заветное место рядом с Оноки. В той крепости разрушилось всё. Его карьера. Его навыки. Его внешность. Он и раньше-то был на троечку с плюсом. А теперь и вовсе… Почему? — думал Хидео, в очередной раз заливая в себя алкоголь. — Почему? И вот когда он уже почти отчаялся, пришла новость. Они выследили того, кто это с ним сделал. Так называемого Подрывника. Хидео вызвался в сводный отряд одним из первых — и попал в него. У него теплилась надежда, что он хотя бы поквитается. Но… Он его даже не увидел. Он увидел только то, на что тот способен. А способен Подрывник оказался на многое. Способности противные. Хитёр, проницателен, коварен и очень умён. Не показался. Даже в самом конце. Хидео хотел его спровоцировать — но ничего не вышло. После провала операции он надеялся, что будет ещё шанс. Но, видимо, нет. Страны уже почти заключили перемирие, а Цучикаге лично сказал ему — как главе группы с их стороны: — Не совершай глупостей. Твоя месть того не стоит. — Так Ооноки и сказал, принимая Хидео в своём кабинете. — Смирись и возьмись за себя. Может, у тебя ещё будет шанс. Но не сейчас. Кряк! Стакан в руке Хидео разлетелся на осколки. Рука не пострадала — он покрыл её каменной кожей. Я найду тебя, Подрывник. Хидео встал из-за стола и подошёл к окну. На улице уже была ночь. Он посмотрел на луну, и та осветила его искривлённое гневом и злостью лицо. Шрамы от ожогов делали эту физиономию только страшнее и угрожающее. Я тебя из-под земли достану. Будь уверен. Мацубара Хидео просто так не сдаётся. Никогда.