Часть 2. Случайные встречи.

— Обязательно проверяй пункт об гарантиях и не забывай, что у нас работает не один, а целых три адвоката, которые будут рады исправить малейшие неточности... — голос отца звучал так же сладко, как в детстве, когда ей читали сказки на ночь, и Мэй не нарочно прослушала его речь. — Вижу, ты уже в летаешь в облаках. — Вздохнул Шин Акияма и, потрепав дочь по волнистым волосам на макушке, добавил наставнически: — Иди спать. Шин Акияма, а в прошлом — Шон Уилсон, сменивший свое американское имя, чтобы плавно влиться в японское общество, был мужчиной сорока лет и последние шесть лет он думал, что потерял свою дочь. Не так, как физический объект, вроде ключей от машины или черных солнцезащитных очков, а что-то эфемерное — вроде бы ее тело было здесь, иногда даже завтракало с отцом за одним столом и скупо отвечало на заданные ей вопросы про дела в школе, но само сознание было далеко. Дальше, далеко за пределами этого стола, этого дома, этого города. Шин не знал, где его дочь и уже не надеялся встретиться с нею снова, пока Мэй не разбудила его глубокой ночью своими натужными рыданиями и мольбой простить ее. Ему не за что ее прощать, ведь для своего папы Мэй всегда была самым светлым ребенком в мире. Даже когда приходила пьяная из клубов с засосами на шее со шлейфом табака вместо парфюма. Даже когда угоняла его машину и затем оказывалась за городом без связи и бензина. Даже тогда, когда дралась с его охранниками за право уйти из дома в четыре утра с розовым чемоданом в руке. Мэй сидела, уперевшись об подлокотник кресла и взгляд ее был направлен в сторону бумаг, раскиданных по дубовому столу, но пролетал сквозь них, точно как последний луч закатного солнца пролетел сквозь тюль его кабинета. И сейчас она снова казалась такой далекой и близкой одновременно, что это пугало больше, чем любой подростковый бунт. — Просто вспомнила детство, — пояснила свою рассеянность девушка. Шин тоже часто вспоминал ее детство. Он вспоминал, как Мэй всегда была одета в розовые платья с рюшками, и встречала отца с работы с громким криком «Папочка!». Помнил ее пухлые ручки, похожие на свежую булочку из пекарни напротив. Помнил огромные капли слез, перемазанное платье и разбитые маленькие коленки. И каждый раз, когда хотелось сдаться, он вспоминал зеленые глаза дочери и затянув галстук на шее, словно удавку, карабкался выше — туда, где Мэй будет лучше, спокойнее, безопаснее. Шин Акияма жил ради своей дочери и не боялся это признать. — Как дела в школе? Мэй закатила глаза, тем самым так напоминая его усопшую жену, и тихо фыркнула. Шин спросил лишь для галочки, зная, что произошло между нею и ее подругой в школьной столовой. Стараясь не показывать своей радости в лезущей на лицо широкой улыбке, мужчина лишь молча кивал, выслушивая одну из учительниц, которая во всех подробностях описывала как его милая дочь сделала то, чем бы ее мать гордилась. Жаль, что той давно не было в живых и рассказать было некому. — Я рад, что ты перестала общаться с Лией. — Почему? Мэй и правда было интересно. Мэй Акияма и Лия Кобаяси выросли почти что рука в руку, и делили одно клеймо на двоих — хафу. Мама Мэй пусть и была японкой, но внешность ей передалась от отца американца. Родители Лии были азиатской внешности: мама кореянка, отец — японец, но девочка родилась с альбинизмом. Девочки подружились с первого дня их знакомства и не могли и дня провести вдали от друг друга. Однако, после поступления в одинаковую школу их дружба приобрела деструктивный характер. Пусть и поведение Мэй все списывали на раннее знакомство со смертью родных, а вот Лия была рождена диким, необузданным ураганом, который был намерен разрушить все на своем пути в отместку за то, как с нею обошлись в детстве. — Потому что она бы тебя погубила. Девушка прикрыла свои глаза, внезапно почувствовав вселенскую усталость, точно ей пришлось нести на спине непосильную ношу, словно Атланту. Она выдохнула, теряя концентрацию, и, помассировав виски, зевнула. — Папа, не неси чепухи. Шин встал из-за стола, аккуратно сложив документы в одну стопку, те самые, что только что показывал дочери. — Для тебя всё всегда было чепухой. Мэй резко замотала головой, отрицая слова, брошенные в её адрес. — Не правда. Точнее, может и было, но это не так. Уже не так, — Мэй пыталась собрать мысли в единую кучу. — Тебе не понять… Ее плечи резко опустились, словно небо сорвалось и упало на нее, раздробив тело в кашу из мяса и костей. Мэй не могла признаться ему, что случилось в будущем. Что она была той, которая держала пистолет у виска своего собственного отца, который в спешке переписывал на нее все свое имущество, пока Ран дробил своей телескопкой стеклянные полки кабинета, заполненные семейными фотографиями, сувенирами и ее детскими подделками. Стекло все крушилось и падало к ногам Риндо, державшего в смертельном захвате единственного выжившего охранника. Мэй тогда громко хохотала, словно ведьма на шабаше, и все улыбалась-улыбалась-улыбалась, пока безумная улыбка не стала навечно приклеенной к её бледному лицу. Она была той, кто всех погубил. А теперь её бездействие погубит Лию. — Так помоги мне понять. Мэй, помоги мне понять, — вторил отец, присаживаясь возле дочери. — Что происходит? Девушка не сразу ощутила шершавую ладонь, стирающие слезы с её мокрых щек. За почти тридцать лет Мэй так и не смогла открыться родителям. Ее мама умерла, когда девочка была еще совсем юной, и Мэй не имела человека рядом, которому можно было доверить свои даже самые глупые переживания, вроде первых месячных или первого свидания. Лия была той единственной, которая разделяла все падения Мэй, а вся ее жизнь была схожа на стремительное падение в бездну безразличия, отчуждения и инфантивности. Лия совсем ее не поддерживала и не помогала, нет, но была там, стояла и иногда даже слушала. До того момента, как ее семья переместила филиал фирмы и девушка была вынуждена переехать в Корею за год до свадьбы, читай смерти, Мэй. Теперь у девушки был выбор — довериться отцу. Собрав силы по крупицам, девушка вытерла слезы и вцепившись в ладонь отца, вскинула на него решительный взгляд: — Я переживаю за нее. Она связалась с опасным человеком и что если он… — Мэй запнулась, не зная, как продолжить свою мысль. — Что если он ее убьет? Слова вырвались из нее тише прежнего, словно на последнем издыхании, точно также, как последние слова перед собственной смертью. Словно Мэй только сейчас поняла всю серьезность их с Раном связи. Лия займет место Мэй и через двенадцать лет ее прысыпят холодной могильной землей, если Мэй и дальше будет стоять и бездействовать, как и сейчас. — С чего ты это взяла? — не получив ответа на свой вопрос, Шин кивнул своим мыслям, соглашаясь с молчанием дочери. — Хорошо, можешь мне не говорить. Ты пробовала поговорить с нею? — Нет. Она не станет меня слушать. Мы поссорились. Шин снова кивнул, вопросительно уточняя, произошла ли ссора до или после связи с «опасным человеком». — Если ты думаешь, что мы поссорились из-за парня, то это не так, — спешила объясниться ему дочь. — Мы поссорились из-за смерти Наны. Теперь я понимаю, как это легко — просто умереть, и потому боюсь за Лию. Произнесенные слова казались логичными, пока не копнешь поглубже, как это сделал отец, найдя брешь, ошибку, несостыковку — называй это как хочется, а он звал это «родительским инстинктом»: — Так ты боишься за нее, или за себя? Переживала ли она за подругу? Или же просто не хотела снова чувствовать свою вину? Ответом была тишина. Прошли часы, а Мэй так и не смогла найти ответ. Казалось, он лежал где-то на поверхности, как и все ее нутро. Однако, оно оказалась более глубокой, чем считали остальные. Она все стояла у зеркального отражении, пыталась высмотреть в нем подсказку, но то лишь угрюмо молчало. Девушка всмотрелась в детали — те, которые казались слишком яркими наклейками на скучной биографии: распахнутые глаза, в которых отражалась холодная весна, обманчиво послушные локоны, обрамляющие гордую осанку, поджатые губы, как у человека, знающего о своей правоте еще до начала спора. Все это казалось таким ярким, таким красивым и таким чужим. Мэй помнила себя другую — измученную, иссохшую, с нездоровым блеском в глазах. Дряблое тело, сухие волосы, и губы, некогда пухлые и любимые Раном, а затем ставшие шершавыми напоминаниями о том, как быстро может исчезнуть что-то, что когда-то казалось вечным. Легко любить, когда любишь себя. Это как зажечь свет — ты не думаешь о процессе, ты просто видишь. Но если внутри темно, если в тебе нет ни огня, ни даже искры, то и другим ты можешь предложить только тень. А тени, как известно, бывают разной плотности, но ни одна из них еще не согрела никого. И сейчас тени будущего ложились на отражение Мэй в оконном стекле — длинные, растянутые, как воспоминания, которые еще не случились. Отражение смотрело на нее с упреком, который не выражался ни в мимике, ни в жестах, а просто... был. Будущее — штука скользкая. Оно всегда где-то сбоку, делает вид, что не смотрит на тебя, и только когда ты поворачиваешься, вдруг оказывается прямо перед носом. И тогда становится ясно: некоторые тени падают вперед, а не назад. Теперь будущее упрекало Мэй в бездействии. А ей просто хотелось убежать. От всего — от своего отражения на стекле, от мыслей, от слов, которые никто не сказал, но которые она уже слышала внутри, от себя. Особенно от себя. Но убегать от себя — занятие неблагодарное. Себя, как оказалось, не обманешь ни новой одеждой, ни макияжем, ни даже хорошей ложью. Себя можно только догнать. Или хотя бы попробовать. Вот тогда она и решила: не сможешь убежать от себя — попробуй хотя бы разогнаться. Пробежка не решала проблем, но она отодвигала их на пару километров и иногда этого хватало. Мэй быстро обула кроссовки и выпрыгнула из квартиры. Нащупав наушники в кармане розовой ветровки, она выбрала в плеере песню, чтобы заглушить ворчание собственных мыслей. Прохладный ветер развевал золотые пряди её хвоста — напоминавшие о том, что пора бы уже записаться в спортзал. В их комплексе спортзал был — большой, блестящий, но чужой. Мэй тянуло туда, где учат пилатесу, йоге, медитации — к тем занятиям, где не только тело, но и мысли могли найти покой. Может, там она даже найдёт подругу, ведь кроме Лии вокруг не было никого. Мэй нашла в беге спасение — ту дисциплину, которой ей не хватало в прошлой жизни. Первый шаг, второй — вдох, третий шаг, четвертый — выдох. Как мантра, как молитва по утрам, как заученная детская считалочка — и мозг совсем-совсем пустой, словно из него выкачали все серое вещество и взбили безвкусное смузи. А также, бег был прекрасным лекарством от никотиновой зависимости. Один дьявол знал, как же сильно Мэй не хватало той глубокой затяжки, полной тягучего, почти сакрального удовольствия, обволакивающего молодые легкие. Кристально чистый воздух заменил ей сизый сигаретный дым и жизнь ненадолго потеряла свои краски, но Мэй думалось, что у ее жизни были только цвета всех оттенков серого, и терять ей уже нечего. Вечерело. Девушка все бежала трусцой, мысленно прикидывая расстояние до парка, в котором передохнет и отправится обратно. Взяв по дороге воду из уличного автомата с напитками, Мэй медленным шагом прошлась по парку и выбравшись тропой наверх по холму, присела на лавочку передохнуть. Над головой тянулись величественные деревья, и в темноте казалось, что они ожили, как древние духи, наблюдающие за каждым движением. Листья словно нашептывали ей что-то на своем, давно забытом всеми, языке. Вокруг не было ни души, только бескрайняя линия деревьев и редкие лавочки у склона. Мэй все помнила об угрозе Хайтани и прикидывала, находится ли она в «его» районе. Ответом ей послужила выглядывающая из крон деревьев красная макушка Телевизионной башни Токио. Девушка невольно закатила глаза, думая о том, что во первых — она почему-то боится паренька, которому и двадцати лет пока нет, и во вторых — избежать «его района» так или иначе было невозможно, ведь она тоже проживала в Минато, которому принадлежал район Роппонги. Пусть ей и нечего было бояться, так как фактически ее местоположение и Роппонги разделяло примерно полтора километра, Акияма все-таки решила подняться с лавочки и, под гнетом тени деревьев, продолжить пробежку, но в этот раз прибавив скорость. Ей все время казалось, что за ней кто-то следит. Мэй сбавила звук в плеере и прислушалась к тишине вокруг, не смея останавливать ноги, несущие ее прочь. Паранойя, неумолимо нарастающая, захлестывала её. Девушка развернулась на бегу, чтобы осмотреться. В мгновение ока ее взгляд зацепил чьи-то очертания в темноте, и, не успев осознать, что это был человек, она нечаянно споткнулась. Потеряв равновесие, она скатилась вниз по обрыву, неудачно приземлившись на лодыжку. Протяжно взвыв от острой боли, стрельнувшей по ноге, словно пуля, она тут же подтянула раненую конечность поближе, чтобы осмотреть. Было темно, но Мэй удалось частично оглянуть силуэт стоящего наверху человека — того, по вине которого ей не посчастливилось травмировать конечность. Когда его силуэт начал приближаться и с каждым шагом все четче проступали мужские черты лица, девушка попыталась подняться на раненную ногу, но лишь упала обратно на прохладную землю. Она было потянулась за телефоном, чтобы набрать номер отца, но рука лишь рвано нащупала пустой карман. Вокруг было пусто, лишь охотник и жертва. Сердце выбивалось из груди, а страх засел комом в горле. Когда он наклонился над Мэй, протягивая ей выпавший телефон, ей удалось зацепиться за знакомые черты лица, и тот заговорил: — Да перестань ты двигаться, только хуже делаешь, — так и не дождавшись реакции девушки, Риндо бросил возле нее выпавший ранее телефон, и помассировал свою переносицу, словно учительница, пытавшаяся совладать с неугомонными школьниками. — У тебя, скорее всего, вывих. Мэй во всю смотрела на старого знакомого, и не смогла сдержать рвущуюся наружу радостную улыбку. Хотелось прыгнуть в его объятия и забыться, как она делала во времена длительных отъездов Рана. Зарыться в его шелковые волосы и вдыхать хвойный запах мыла, обвившись вокруг мужского тела, словно кобра. Хотелось прижаться ближе к сердцу и расплакаться, чтобы он жалел, как раньше, и поглаживал по спине, а затем — медленно покрывал ее плечи поцелуями и нес на руках в кровать… — Чё лыбишься? Брови невольно поднялись вверх, когда Мэй услышала недовольный голос, резко вырвавший сознание из сладких воспоминаний. Она понимала, что они пока еще не были знакомы —голос разума дотошно твердил, что ей в душе почти тридцать, а ему физически лет восемнадцать, если не меньше, поэтому нельзя вспоминать о вместе проведенных ночах — но щеки Мэй все-таки успели покрыться предательским румянцем. — Головой ударилась, наверное, — закатил глаза Риндо, упираясь рукой об свой бок. — Так тебе помочь или нет? — Как? — глупо вырвалось у девушки, не сумевшей совладать с нахлынувшими чувствами. Она всё пыталась разглядеть знакомые черты — в раздраженном взгляде фиалковых глаз, аккуратно обрамлённых светлыми нахмуренными бровями; в чёткой линии ключиц, покрытых летним загаром; в невольно выпирающей из-под свитера трапециевидной мышце. — О, так оно ещё и говорит, — фыркнул блондин. Присев на корточки, он лениво махнул ладонью: — Дай-ка взгляну на ногу. Тело Мэй не успело послушаться голоса своего разума, который дотошно твердил ей бежать без оглядки. Она послушно вытянула впереди себя пострадавшую конечность и внимательно посмотрела на лицо старого-нового знакомого, пытаясь предугадать ход его мыслей. Риндо снял с женской ноги кроссовок, так удобнее. Мягко ощупал холодную кожу теплыми пальцами. Он знал, как ломать кости… но, к счастью, умел и вправлять их обратно. Если хотел. — Будет больно, — предупредил Риндо. Щиколотка пульсировала болью, будто изнутри кто-то дёргал за тугую струну. — Уже больно. Он взял её за лодыжку и пятку. И в следующий миг — короткий рывок, а затем хруст, — сустав встал на место. Мэй всхлипнула, не то от боли, не то от облегчения. Риндо всё ещё держал её ногу, словно проверяя, точно ли всё правильно. — Спасибо, — прошептала она, впервые посмотрев на него без настороженности. Он кивнул, не отводя взгляда. Наступила тишина. Она опустилась так густо, что казалось, можно было ощутить, как холодные тени будущего скользят по коже, как ледяные пальцы, медленно обвивая, сжимая и не позволяя вдохнуть свободно. Мэй смотрела на него словно через толщу лет и невысказанных слов и не смела отвести взгляд, в море которого плавало столько скорби, что Риндо насторожился, почувствовав, что начинает тонуть в болотных водах. Оба задержали дыхание, словно перед прыжком в неизбежное. — Ты так смотришь, будто мы знакомы, — наконец пробормотал он. — Мы встречались раньше? Конечно, встречались раньше. Сбегали вместе с шумных приёмов, исчезали в клубах, где он ставил музыку, а она танцевала до изнеможения, заставляя толпу сходить с ума. Под утро они покупали этот клуб просто потому, что могли, и, срывая с себя одежду, устраивали собственную вечеринку в лимузине, не заботясь ни о чём. — Нет. Одно слово, будто застрявшая заноза в горле. Она почувствовала, как внутри всё сжалось, будто не сердце билось в груди, а тени сжали его в кулаке, не отпуская. Лгать ему было физически больно. Но по-другому было нельзя. Это «нельзя» не диктовалось разумом. Оно жило глубже, как голос отца, звучащий из детства: «Не стоит наступать дважды на одни и те же грабли, Мэй. Они только с виду те же, а ударят больнее.» — Тогда познакомимся? И вот Мэй со всей силы влетела прямо на свои любимые грабли — те самые, которые уже так хорошо знала.