Часть 4.1. Тень прошлого в полумраке.

Каждый день ей казался копией предыдущего: Утренняя пробежка. Школа. Занятие с репетитором. Ужин с отцом. Как будто кто-то расписал ее жизнь по минутам и забыл сказать, зачем. Дни шли по кругу. Монотонность, как фон из белого шума, который никто не выключает. В школе Лия играла в холодную войну — с ухмылками, упреками, соревнованиями без правил. Мэй этого не замечала, ведь двенадцать лет под дирижированием Рана Хайтани слепили из неё мастера по игнорированию плохого к себе отношения. Тот, кстати, появлялся у ворот школы с завидной регулярностью. Как отметила учительница, «этот молодой человек топчет порог школы чаще, чем некоторые ученики». Лия бежала к нему, как мотылёк на солнце, пока Мэй пожирала голодная совесть. После уроков Мэй направлялась на дополнительные занятия, решительно намереваясь поступить на факультет лингвистики в университет. Было тяжело, ведь посиделки в кафе или шоппинг казалось более приятным времяпровождением, чем изучение материала с репетиторами, но Акияма хотела доказать — в первую очередь, себе, а затем и тому Рану, который плевался ядом в лицо, — что она вовсе не «пустышка». Оказывается, если делать что-то вопреки, то на это всегда найдутся силы. Она не проявляла и малейшего интереса к пустому времяпровождению с одноклассницами. Те, впрочем, позвали её всего один раз — для галочки — и быстро утратили энтузиазм, ведь перемены в Мэй нравились далеко не всем. Она становилась совсем другой: слишком тихой, слишком сосредоточенной, слишком не такой, как раньше. И, как правило, не всем нравилось мириться с переменами там, где уже выстроилась кое-какая иерархия. Когда-то за нею шли люди. Когда-то её слушались, как слушаются послушные шавки единственного хозяина. Теперь она стала белой вороной в классе. Стала одинокой. Но Мэй будто не замечала. Или научилась делать вид, что не замечает. Риндо пропал. Не писал, не звонил, на йоге не появлялся. Испарился, словно день проведенный с ним оказался сном в бреду. Мэй все думала — чем же я его оттолкнула? Неужели я настолько ужасна? Может Ран был прав? Но написать первой не разрешала гордость. И собственные принципы. Наверное, так должно быть. Судьба дала им второй шанс — они пересеклись в многомиллионном городе! И если Риндо не намерен продолжать общение, то она не станет навязываться. Выбор за ним. Каждый раз, проверяя телефон на наличие пропущенных звонков или непрочитанных сообщений, Мэй надеялась увидеть заветное имя. Но дни шли, а он молчал. А она молчала следом. Ужин с отцом стал их маленьким ритуалом. Он рассказывал о бизнес-партнёрах и новых сделках. Она слушала, впитывала, делала выводы. А затем они запасались мороженым и смотрели старые комедии. Мэй считала, что ей повезло. В отличии от Наны, чье место за партой пустовало. Та умерла совсем юной. Совсем напрасно. Глупо и, пожалуй, неуместно. Умри Мэй, по ней бы горевали меньше. Умри Мэй, Нана бы осталась жива. Её не сжимало от воспоминаний, не рвало изнутри. Просто где-то глубоко, как фоновый шум, звучал голос, который констатировал: Ты всё еще живёшь… Смотри не просри это. И Мэй поклялась себе в одном - раз уж не удалось спасти Нану, она не позволит другой занять место мертвеца. Память о мёртвом - это не пустое кресло, куда можно посадить следующую. Это алтарь. И Мэй встанет перед ним стражем. Записка была оставлена на школьной парте с назначенным местом встречи. Выход из класса для физкультуры, задний двор - здесь обычно признавались друг-другу в любви, и Мэй решила принести с собой белый флаг перемирия. — Это новая коллекция Джимми Чу. Белая шелковая рубашка. Красный маленький пакет. Все как ей нравится. — Мы обе были не правы. Но я поступила некрасиво. Примешь извинения? Лия щелкнула зажигалкой. Запахло спелой вишней. Той, искусственной, ядовито-сладкой, какой на самом деле в природе не существует. Как настоящая дружба в старших классах. — Щека зажила? От Лии пахло той самой вишней — густой, липкой, в которой будто плавало все произошедшее за неделю: смерть Наны, ссора в столовой, угрозы Рана. Худая ладонь накрыла бледную кожу на скуле. Та самая ладонь, которая полоснула по коже, а теперь невинно прикасается. От этого Мэй было мерзко, ей казалось, будто кто-то пытался накормить её пудингом, в который подмешали разбитое зеркало. Она чувствовала, как будто к ней прикасается не человек, а грязное, колючее воспоминание. Кожа под ладонью Лии словно хотела сползти, сжаться, исчезнуть. Мэй хотелось вытереть лицо. Она отстранилась. Попыталась объясниться: — Пудру испортишь. Лия натянуто улыбнулась, но в улыбке была лишь понимание — речь шла совсем не о пудре. — Ты и без пудры красивая. Но Мэй знала: красота — не то, что видно, а то, что прячется. А у них внутри всё было исковеркано, как город после шторма. Они обе были выжившими после собственных разрушений. Мэй всматривалась в карие глаза давней подруги и искала там то, что её привлекало в прошлом — свободу. Свободу, которую Ран отберёт. Сначала ненавязчиво. Всё начнётся с малого. Затем Лия окажется в золотой клетке. Мэй всматривалась в карий омут и искала причину своим действиям. Почему она здесь? Почему ей не всё-равно? Почему она выбрала бороться за будущее той, кто губит других? Возможно, прощение - это когда тебе всё ещё противно, но ты всё равно остаёшься. Потому что кто-то должен верить, что человек — больше, чем его худшее мгновение. Лия ведь не всегда была «худшей» версией себя. Лия когда-то тоже была полна любви и доверия к людям. Все началось с родителей, которые не знали имени её единственной куклы, зато знали её цену. На Лию тоже рано наклеили ценник — дружба стоила мамино ожерелье или браслет — и вот, её автоматом приняли за свою в любой компании. Чтобы понравиться мальчику, было достаточно подарить ему папины часы. Все было легко и просто. Все можно было купить. Но как только её семья обанкротилась — Лия осталась одна. Маски сломались, показав поломанное нутро близких. Лия больше не была Лией. Лия стала изгоем. Все началось с игнорирования. Затем добавились насмешки. На десерт — открытый буллинг. Многие потешались с того, как богатая девчонка осталась без своего единственного козыря, того самого, зелёного и хрустящего. В один день все зашло слишком далеко. Лию заперли в кладовке садика на четыре часа. Где она, будучи еще ребенком, не сдержала нужды. После этого случая все ухудшилось. Насмешек стало больше, как и открытых издевательств. Лия плакала больше, чем разговаривала. Она решила рассказать все родителям. Тогда, услышав отцовское «Ты слабачка, потому что сама выбрала такой быть», Лия убежала из дома. Полиция нашла её спустя два часа — ребенок не был способен убежать далеко, — но эта Лия была другой. Прежняя Лия так никогда и не вернулась домой. Спустя столько лет, она все еще оставалась тем ребенком, которого ранили. Ранили раз, затем еще, и еще — пока маленькая Лия не научилась любить боль и дарить её другим, как акт милосердия. Она повзрослела, но тот ребенок внутри неё продолжает плакать и звать на помощь. Мэй улыбнулась в ответ, понимая, что в этот раз у Лии есть тот, кто протянет ей руку помощи. В этот раз Лия не останется одна. Наступила тишина. Та самая, которая чувствуется почти физически. Почти как фантомные объятия. Мэй проложила тропинку перемирия. Теперь очередь была за Лией. Она подала голос: — У моего знакомого было день рождение на днях, а сегодня будет празднование. Пошли со мной. Будет повод надеть парные платья, те самые, что мы в Гинзе брали. — Что за знакомый? Мэй и правда было интересно. Всю жизнь девушки делили одинаковые компании. — Младший брат моего парня. Риндо зовут. Казалось бы, если судьба решит столкнуть двух людей, то столкновения не избежать. Поэтому Мэй не хотела отказываться. И не собиралась. Встретились они после школы. Собирались вместе, под танцы под фоновой шум MTV. Аутфит был один на двоих — шелк пудрового цвета на тонких завязках, блестящие босоножки и белый мех коротких шуб. Мэй дотронулась до лица, которое узнавала все меньше. Ей казалось, что она превращается в чужого человека. Либо это все из-за румян. — Визажист перестарался. — Говорила же, нужно было стрелки сделать! Я блестящие тени на дух не переношу! — фыркнула Лия, цепко осматривая свой макияж в зеркальце. Юнпэй подъехал быстро. Путь был проведен в молчании, разбавленном типичным для них «некрасиво» и «мне тоже не нравится». Машина остановилась у одного из клубов района Роппонги — этот клуб они знали, а охрана знала их. Менеджеры заведений быстро запоминали богатеньких подростков и пытались выжать из них дневную выручку. — Я сказала Рану нас не встречать, и он воспринял это буквально! — ноготки постукивали по фильтру сигареты. — Дурак. Мэй поддержала подругу выражением «С мужчинами нужно быть прямолинейной». — Ты же знаешь, как они устроены, — вздохнула она. — Говоришь одно, а они слышат совсем другое. Или не слышат вообще ничего, кроме того, что хотят услышать. — И то правда. — Лия затянулась и выпустила дым в сторону, сменяя тему разговора: — Не ожидала, что ты бросишь курить. Даже затянуться не хочется? — Хочется, — не соврала, — Но больше не хочу быть зависима. Ведь зависимость порождает зависимость: Зависимость от никотина. Зависимость от папиных денег. Зависимость от Рана. Зависимость от наркотиков. Она накладывается друг на друга, как тектонические плиты, приводя за собой цунами. Мэй уже однажды накрыло волной. Она задыхалась, трепыхалась, пыталась выжить, но рука была отброшена, телефон — отпихнут, яд — принят. Мэй посмотрела на Лию, укутанную вишнёвым дымом. Теперь смерть стояла над обоими, замахнувшись косой. — Пошли внутрь, — белые волосы впитали в себя цвета танцпола, как холст впитывает акриловые краски, — Пойдем по ВИП линии, как обычно. ВИП линия была платной. Вытянув еще хрустящие купюры, недавно снятые с банкомата, девушки рассчитались на входе и обошли зал дугой на втором этаже, где находились приватные комнаты. Здесь было не так громко, как внизу. Комнаты находились за плотными велюровыми шторами вместо дверей, а у одной из них стоял парень типичной бандитской наружности и говорил по телефону. — Это друг Рана, зовут Кенджи, — шепнула Лия, — не самый приятный тип. Мэй иронично хмыкнула, оглянув широкоплечего брюнета с квадратной челюстью и рассеченной бровью. Она бы больше удивилась, если бы он оказался приятным типом. Кенджи все говорил по телефону, совсем не замечая подошедших, чьи каблуки не было слышно на ковровом покрытии пола. — Завтра стрелка у них в четыре часа, на свалке в Тошиме, там где автосервис. Приходи тоже. Слышал, будет поножовщина. Ага, наконец-то что-то веселое намечается! Мэй невольно задумалась, о чем тот говорит. Поножовщина — не звучит радужно, как и перспектива стать невольной соучастницей, ведь теперь девушка знала о намечающемся криминале. Ей не хотелось пачкать совесть, поэтому было решено все забыть и забить. Ведь так проще — закопать воспоминание в дальний ящик мозга, тот, что с надписью «опасно, не открывать без совести и адвоката». Уж что-что, а игнорировать моральные дилеммы ей давалось так же легко, как рисовать идеальные стрелки. Мэй вздохнула, как человек, который вот-вот сделает вид, что ничего не слышал, потому что так, по крайней мере, не надо вмешиваться, спасать, объяснять или — упаси боже — принимать решения. Подобные решения — это для телевизионных героев, а она же всего лишь хотела дожить до вечера. И помочь выбраться той, кто оказалась на месте Мэй. — Не нравится мне всё это, — Лия высказала то, о чём они обе молчали. — Может, обойдём его? Закончив разговор, парень наконец-то заметил подкравшихся девушек. Тогда в его голову и закралась мысль, что они прекрасно могли слышать его телефонные сплетни. Шестеренки в голове Кенджи все усердно работали, издавая скрежет — работали мозги у него не часто и да какие-то винтики и заржавели и требовалось смазать масло. Либо смазать чью-то рожу кулаком. — Вы чего тут шепчетесь, как старушки на распродаже? — спросил он, глядя то на Лию, то на Мэй. Лия насторожилась, вытягиваясь, словно по струнке ровно - знала, что рядом нет Рана, который мог заступиться. Мэй застыла следом. Нужно было срочно надеть маску «дурочки, которая ничего не понимает», наивной, слегка расфокусированной, такой, которая хлопает глазами и искренне не понимает, что только-что услышала. Мэй кивнула себе, уверенно. Шаг вперёд дался ей с трудом, будто шла не по полу, а по тонкому стеклу собственного достоинства. Начерпав все остатки дружелюбия, спросила: — О, а тебя случайно не Кенджи зовут? — девушка улыбалась так, словно увидела редкую дизайнерскую сумочку. В данный момент она и представляла Биркин из крокодильей кожи вместо головы гопника. — Мне Лия столько рассказывала! Так ты, оказывается, еще круче выглядишь, чем я себе представляла. Пройдясь цепким взглядом по длинным женским ногам, лицо парня искривилось в широкой, немного глуповатой улыбке, громко намекающей, что за ней таится пара пропущенных стаканов алкогольной жидкости. — А Лия мне не говорила, что у нее есть такие красивые подружки! — Да ты и не спрашивал, — пробубнила упомянутая девушка, расслабленно выдыхая. Кенджи продемонстрировал джентльменские познания и отодвинув тяжелые красные шторы, пропустил девушек внутрь комнаты. Мэй оглянула помещение: было довольно прохладно, накурено и скучно. Все так, как она себе представляла: стаканы сомнительного содержания на столе в окружении игральных карт и денег, а вокруг них собралась кучка парней бандитской наружности. Среди этих бандитов нашелся и Ран, к которому Лия кинулась на шею, как на спасательный круг, оставив на мужской щеке отпечаток помады бордового цвета. — Это — Мэй! — представила она подругу, словно не человека, а свой вечерний аксессуар. На талии Лии покоилась тяжёлая рука в белой перчатке — не галантность, а контроль. Такая перчатка, в которой держат нож, если не хотят оставлять отпечатки. Мэй знала это, как факт. Лия добавила с нажимом, словно обводя маркером свою территорию: — Моя подруга. Парни начали тянуться знакомиться по очереди, но с явным соревнованием. Один чуть вскинул подбородок, расправляясь в плечах, второй заигрывая, ухмыльнулся, третий просто пожал руку так по-деловому, будто пытаясь выделиться из толпы. — Хайтани, — коротко бросили, слаженно, не глядя друг на друга, словно и не нужно было сверяться. Все остальные на секунду замолчали, как будто по команде. Общий гул постепенно схлынул. Наступила тишина. Мэй поняла — они здесь главные. Поймала их взгляды. Один скользнул мимо, не обратил внимания. Второй — задержался, зацепился. Страх вполз в грудь под взглядом фиолетовых глаз, как яд, оставляя после себя вязкий, горький привкус металла.