Часть 4.3. Тень прошлого в полумраке.

Ран вышел из приватной комнаты, шатаясь чуть больше, чем считал допустимым для своей репутации. Виски пульсировали, дыхание было чуть сбивчивым. Менее минуты прошло с тех пор, как пара подруг покинула комнату. Он был уверен, что уловил в подмигивании Лии приглашение... или сам себе это придумал — уже не имело значения. Алкоголь делал своё — он выпил достаточно, чтобы не сомневаться в своих выводах. Всё казалось замедленным, как во сне — полутени, слабый свет, женская фигура у стены. Не разглядеть лица, но он уже был уверен — Лия. Его шаги были бесшумны. Ковер впитал в себя весь звук. На лице блуждал хищный оскал, тот самый, от которого у Лии обычно перехватывало дыхание. Она любила заниматься жестким, быстрым сексом в публичных местах. Её это возбуждало. Его тоже. Лия стала его личной игрушкой для удовлетворения — и была не против. Снаружи она казалась раскрепощённой — громкий смех, острые взгляды, обтягивающая одежда, но под всем этим был страх, те самые комплексы, которые въелись в неё с детства и ощущение, что любви нужно заслуживать — через боль, подчинение, молчаливое согласие. А Ран чувствовал это и использовал. Он знал: сейчас она с радостью примет его в этом тёмном коридоре, утопая в беззвучных слезах от сухого секса и синяков на выпирающих ребрах. — Значит, я правильно понял твой намек, — прошептал он, сжимая рукой тонкую шею, и девушка под ним вздрогнула, почти незаметно, как от холода, но он не счёл это за отказ, — Хочешь в кабинке или прямо здесь, в коридоре? Горячая ладонь накрыла поясницу и спустилась ниже, стискивая бедро, которое показалось Рану более округлым и упругим, чем обычно. Женское тело покрылось мурашками. Ран наклонился ближе, прижался губами к шее и вдохнул — и вдруг, среди прокуренной духоты и тяжелого воздуха затхлого помещения, ему почудился глоток чего-то живого, почти чистого, как если бы он впервые за долгое время смог дышать по-настоящему. Стало как-то чище внутри, хоть снаружи все по-прежнему пропахло дешёвыми духами, спиртным и сигаретным дымом. Ладонь задержалась на женском бедре, пальцы чуть сильнее сжали тёплую плоть, будто Ран хотел убедиться, что это реальность, а не алкогольный мираж. Шея под его губами вздрогнула, и он уловил тонкую дрожь. Запах её кожи — немного сладкий, немного горький, как у воспоминаний, от которых вроде бы ушел, но все еще оборачиваешься через плечо. Провел губами ниже. В этом было что-то упрямое, как будто с каждой секундой он пытался доказать себе, что он не чувствует к Лие ничего. Но на подкорке мозга замигала противная идея: «С этих пор она — моя». Ран попытался её проигнорировать, но мысль уже пустила семена — такие, из которых потом вырастают корни одержимости. Она пахла, как воспоминание о будущем, которое ты ещё не прожил, но уже хочешь. Как глоток свежего воздуха, когда выныриваешь из подземки — весь в гудении улиц и серости лиц — и вдруг попадаешь в цветущий май. Ран замер, не отстраняясь, но вдруг ощутив, как внутри что-то переклинило. Неужели он влюбился в Кобаяси, как какой-то наивный мальчишка? Из-за её запаха, в этот раз не перебитого тяжелыми духами и сигаретным дымом? Потянулся к женским губам, в ожидании укусить привычную кислую вишню. Но вместо губ, его рот накрыла дрожащая холодная ладонь, отодвигая от себя. Рассмотрев женское лицо в тени пустого коридора, Ран замер. Пальцы на бедре ослабли. Вместо раскосых карих глаз были распахнутые зелёные, вместо белых волос — золотые, а вместо покорности, на него смотрели с укором. Не Лия. Мэй. Глаза Мэй были близко, и в них, как назло, не было ни грамма желания. Только внимательность и, может быть, легкий испуг. Ран невольно задержал дыхание, но не отстранился, словно что-то физическое тянуло, не давая сделать шаг назад. Ему вдруг стало жарко. Когда в последний раз кто-то смотрел на него именно так? Не с восхищением, не с вожделением, не со страхом, а просто видел, изучая, словно пытаясь понять, что за человек перед ним. Большинство девушек либо млели от его репутации, либо дрожали от нее же. Мэй — ни то, ни другое. Он был заинтригован ею, чёрт возьми. Этой Мэй, этой из-ниоткуда взявшейся подружкой Риндо, которая пахнет детскими воспоминаниями и свободой. А она лишь упрямо отодвигала его дальше от себя. Ран понял — его привлекала не сама девушка, а вызов. Возможность завоевать то, что не давалось легко. — Что здесь происходит? Мэй мелко вздрогнула от неожиданности. У входа в уборную стояла Лия. Лицо её было бледным, а щеки пылали алым — то ли от злости, то ли от слишком большого количества выпитого. Карие глаза блестели — в них плясали слёзы, которые она явно не собиралась показывать. Ран медленно отстранился, но не торопился извиняться. Ни перед Мэй, ни перед Лией. Он сам был растерян. Ему не нравилось терять контроль ни над собой, ни над ситуацией. В его голове был лишь один вопрос: Черт... Что это было? Тишину коридора разрезал тихий шепот: — Лия, он нас перепутал… Блондинка подлетела быстро, словно разъяренная фурия. Изо всех сил отпихнула Рана от Мэй, но тот сдвинулся лишь на сантиметр. Замахнувшись, она рассекла воздух ладонью, однако Ран перехватил тонкую кисть, не дав осуществить задуманное. Уголки его губ опустились. На лице застыла каменная маска. Ран терпеть не мог применение силы в отношениях, если только обе стороны не желали этого добровольно. Даже попытка унизить его пощечиной казалась настолько низкой, что вызывала отвращение. Риндо всё повторял одно и то же — Лия просто не понимает, что между ней и Раном никогда не было ничего настоящего, ничего, что можно было бы назвать отношениями, никакой глубины, никакой взаимности, и уж тем более — никакой любви. Безосновательная ревность Лии была словно топливо, разогревающее отношения до нужной температуры, позволяющее ему чувствовать власть, чувствовать, что он управляет, что держит всё под контролем. Раньше он наслаждался этим — её слезами, вспышками ярости, игнорированием. Всё это придавало их связи ту глубину, которую он, возможно, даже путал с чувствами. Но в этот раз, когда Лия снова устроила сцену, снова смотрела на него с обидой, в которой он должен был утонуть, — он понял: её ревность больше не греет, не возбуждает, не цепляет... она душит. Он ощутил это так ясно, как будто кто-то туго затянул верёвку на его запястьях. Раньше их связь казалась эластичной — можно растянуть, отдалиться, потом вернуться, а теперь — тонкой, как нить, которая врезается в кожу. Эту нить надо было рвать, пока она не стянула кожу до крови. — Не мешай. Слова прозвучали как пощечина. Ран видел, как Лия вздрогнула, будто он действительно ударил её резко, перед всеми. Мэй ожидала от себя злости. Ожидала, что внутри что-то взорвётся — гнев, отвращение, хотя бы раздражение. Ожидала, что бросится на защиту, скажет хоть слово, ткнёт Рана его же хладнокровием. Но нет. Мэй окаменела, словно каменная статуя. Её колени мелко подрагивали, как и ладони, а спина сгорбилась, словно под непосильной ношей. Ей было страшно. Страшно за то, что не оттолкнула Рана в первую же секунду, что не убежала, и что, к своему удивлению, чувствовала все то, что успела забыть, словно и не было между ними измен, вранья, тотального контроля и двенадцати лет разницы. Словно не было того поцелуя с кислым привкусом яда на губах. А затем её сознание наполнилось ужасом. Это был животных страх за себя, инстинкт самосохранения, желание выжить, не повторяя прошлых ошибок. Она резко сорвалась с места, словно это был спринт на выживание. Бежала так, будто в спину ей дышала не просто тень с аметистовыми глазами, а сама смерть, готовая настигнуть и разорвать на куски. Но за ней никто не гнался. Свежий воздух врезался в грудь, и голова закружилась так, будто мир вокруг начал стремительно падать вниз. Непроизвольно накатила дурнота, сначала едва заметная, потом нарастающая. Мэй слабо увернулась за угол, чтобы никого не видеть и не слышать. Она опёрлась о холодную стену. Горькая рвота вырвалась наружу, как попытка избавиться от гнуса внутри. Гнуса, который остался после его горячих ладоней — на пояснице, на бедрах, на шее. Ладоней, которые будто жгли и оставляли ожоги на душе. Его непрошеные прикосновения — как яд, всё сильнее разъедающий её изнутри. Мэй с ненавистью пихала пальцы в рот, пытаясь вытолкать не только физическую гадость, но и это отвратительное ощущение возбуждения — грязного, предательского, мерзкого — что до сих пор сжимало низ живота. Злость на себя разрывала с каждой секундой сильнее. «Почему? Почему ты позволила? Почему опять?» — эти слова жгли ярче любых ожогов, подталкивая к безумию. Всё внутри стонало и кричало, но внешне она стояла — холодная, неподвижная, будто неживая. Она сплюнула остатки, выпрямилась, расправила плечи и медленно двинулась вглубь тёмного переулка, в котором можно было раствориться, скрыться от самого себя и от этой мерзости, которую так трудно было вытолкнуть из сердца. Колени все еще дрожали. Каблуки цеплялись за трещины в асфальте. Подошла к случайному человеку, стоящему у стены, попросила прикурить. Ни один жест не выдавал, что внутри всё рушится — Мэй держалась так, будто ничего не случилось. Прическа на месте, макияж безупречен, голос ровный. Поддержав диалог с новым знакомым, скорее ради приличия, чем нужды, она пожелала приятного вечера и прошлась по темному переулку. Затянулась. Дым ошпарил легкие и подарил то успокоение, которое ей было нужно. Словно никогда и не бросала. Голова была пуста. Она чувствовала некую меланхолию, как тот самый момент до начала грозы. И в этом тихом, тягучем оцепенении она шла — без слов, без плана, без желания что-либо делать. Всё было как-то… неважно. Даже собственная дрожь казалась чужой. — Это… ты? Прозвучал голос со стороны. Мэй выдохнула клуб дыма. Её сощуренные глаза заметили сгорбленную фигуру, сидящую у стены. Длинные светлые волосы, худощавое телосложение, скорее всего, подросток. Сердце сжалось. Беспризорники всегда вызывали в ней ту особую жалость, которая приходила внезапно и почти чувствовалась почти физически, как будто кто-то ткнул между рёбер. На секунду Мэй забыла о том, как ей паршиво. Рука потянулась к карману, ожидая нащупать кошелек, но наткнулась всего лишь на ткань. Её вещи остались на диване внутри. Нужно забрать сумку, дать денег ребенку. Он, наверное, голодный. И на улице холодно. — Ты голоден? Мальчик поднял стеклянные глаза на нее, и девушка могла поклясться, что видела их раньше, а когда его лицо вышло из тени, женские ноги сами сделали два шага назад — скорее, от удивление, чем от испуга. — …Санзу? Прикусила язык. Они не должны быть знакомы. Ни сейчас, ни в будущем — они не должны были пересечься. Он — та частичка, которая всегда будет напоминать Мэй о ее недостатках: её слабости, зависимости, грязи. — Ты должна быть с Раном, — почему-то сказал он, голос был приглушенный, словно он задумался, — Ты же с ним, да? Она не стала отвечать, не стала кричать о том, что такому не бывать и даже не спросила, почему она вдруг кому-то что-то «должна». Дым наполнил лёгкие. В голове было пусто. Никаких мыслей, никаких решений. Только тишина внутри. Слишком тихо, чтобы задуматься об этом всерьез. Мальчик встал. Он был ниже Мэй, но через лет десять станет выше, сильнее и главное — безумнее. Мэй протянула ему сигарету. Они делили на двоих многое — наркотики, наслаждение и бэдтрипы, а в этот раз поделят никотиновый дым. Санзу подошел ближе, и выхватив ту, затянулся. Прокашлялся. В его горле было сухо — последствие принятого наркотика. Хотелось воды. Голос его был хриплым. — Ты должна быть с ним, — повторился, — Все должно быть так. Ты и Ран. Смерть после свадьбы. Если не это — будущему не быть. Другие варианты хуже. Да, это хороший вариант. Правильный. Мэй вслушивалась в его голос, сбитый, будто в бреду, но нутро подсказывало: это не бред. Санзу знал, о чём говорил. Её охватила странная дрожь. Неужели… он тоже видел её конец? Она мотнула головой, словно отгоняя нежеланные мысли. Она не хотела вспоминать. — Нет. Я изменилась. Санзу ухмыльнулся, словно сломанная кукла, ведь он всё помнил. Он знал будущее, где Мэй была не героиней, а на героине. Там всё шло по сценарию — бокал, яд, гламурное падение в бездну. — Ты что, правда думаешь, что можешь это изменить? Ты — это всё ещё ты. Ничего не забудешь. Ничего не отпустишь. Всё вернётся. Потому что внутри тебя — та ты, прежняя. Он не кричал, а нашептывал, зная, как давить. Он вскрывал её, как хирург, одним лишь голосом, будто скальпелем. Мэй не двигалась, потому что прошлое, когда к тебе подходит слишком близко, сковывает крепче любого страха. — Ты слишком поздно начала спасать себя. Мэй ощутила влагу на щеке. Слезы. Ей было себя жаль. Не было злости на Санзу — а в чем его винить, кроме нерушимой правоты? — была лишь тихая, тяжелая жалость, как будто она смотрела на свое отражение в окне поезда, который давно ушел в никуда. Парень взял дрожащую руку Мэй и вложил туда что-то маленькое, шуршащее, почти невесомое. Она опустила глаза. Пакетик с белым порошком. — На, утри свои слезы. Все на своих местах. Все так, как должно быть — клубы, внимание Рана, наркотики. От судьбы не убежишь, а если попробуешь — она угонится за тобой. Мэй прошлась пальцем по поверхности пакетика, подмечая ее гладкость. Прикрыла глаза, вспоминая, как частичка содержимого способна отправить в космос, к звездам, очертить тобой сам Млечный пусть — а затем вернуть за землю с невиданным наслаждением и, главное, желанием жить. Мэй принимала наркотики, чтобы убежать от этой реальности, и совсем забыла, какова жизнь на вкус. …А она — немного пресная, как школьные будни, терпкая, как объятия отца, острая, как ухмылка Рана, сладкая, как выражение Риндо «у меня одна Мэй»; соленая, как слезы на щеках Лии и горькая - как та правда, таящаяся в глазах Санзу. Жизнь, черт побери, такая вкусная! Пакетик был отброшен на землю, Санзу — оставлен там, в темной подворотне, а Мэй — сорвалась на бег. Она бежала долго, не оглядываясь. Когда каблуки начали резать ноги, она остановилась на секунду, сбросила их в кусты и понеслась дальше — босиком, по холодному асфальту. Смеялась, не потому что было весело, а потому что чувствовала — она жива. Ветер хлестал по лицу, в легкие врывался острый запах из круглосуточных раменных. Где-то пели голоса, стучали двери, гудели машины. Все слилось в один пульс города, в ритм её бега. Камешки впивались в ступни, но только раззадоривали — боль была настоящей, как и она сама. Жизнь болит — и в этом её суть. Санзу ошибался. Мэй и вправду изменилась.