Часть 7. Нити заблуждения.

— Я тебе говорю, он на меня смотрел! Уже начал понимать, кого потерял, а завтра уже на коленях приползет прощение вымаливать! Звонкий голос Лии Кобаяси раздался эхом по холодному кафелю туалетного помещения. Её было слышно, наверное, не только во всех кабинках туалета и коридоре, а и, возможно, даже на парковке, где какой-нибудь прохожий теперь знал, что Лия «не для него старалась, между прочим». Мэй сокрушенно вздохнула. Подростковая драма давно утратила свой былой вкус. Она подошла к зеркалу, глядя на своё отражение с лёгким профессиональным скепсисом. — Он ещё вчера был недостоин твоего лака для ногтей, — пробормотала Мэй, не отводя взгляда от зеркала. Она поправила прядь у виска, поджала губы, посмотрела на себя критически и потом, как будто нехотя, одобрила. Мэй вытянула духи из сумочки и не успела снять крышку с флакона, как подруга их перехватила. — О, это те, что я в журнале видела? — без уточнений, в каком именно, Лия выпользовала почти половину содержимого на себя и вернула Мэй пустой флакон с презрительным комментарием: — Слабенькие, разводняк. Акияма посмотрела на него с тяжёлой тоской. Последние капли исчезли в воздухе, и она смахнула пустой сосуд в мусорку. Захотелось выброситься туда следом, когда Лия громко выдала уверенное: — А теперь, мы поднимемся наверх к ребятам! — Зачем? — спросила Мэй, уже предчувствуя, что ответ не порадует. — Ты дура или как? — выдохнула Лия с раздражением. — Там же Ран! Я только ради него и пришла сюда, не смотря на отходос. Мэй фыркнула, процедив под нос тихое «бухать меньше надо" и закрылась в кабинке туалета. Дверь захлопнулась с такой энергией, словно девушка хотела запечатать в ней не только себя, но и всю бессмысленность текущего момента. Она села, уставившись на дверь, будто за ней пряталась инструкция по общению с Лией. Хотелось выть от бессилия — она пытается защитить подругу от возможной кончины, а та наоборот намеренно лезет в пасть хищнику! И почему Лия так зациклились? Никогда раньше такого не происходило. Когда двери кабинки служили медиатором, переговоры велись легче. Мэй задала вопрос вслух. — Мэй, — позвала Лия едва слышно, сдавленным голосом, как будто боялась, что её собственные чувства услышит весь мир. — Я... не хочу его терять. Я… люблю его, понимаешь? Горло сдавило. Грудь сдавило. Все сдавило, словно по ней прошелся каток. Мэй уперлась лбом об дверь кабинки туалета, закусывая губу. Больно. Все болит. Все ноет. Все не так, как должно было быть. Ведь Мэй тоже... Нет. Нет-нет-нет. Она ничего не чувствует, кроме раздражения. И презрения. И ярости, которую можно разложить по полочкам. Ран Хайтани не имеет прав на её чувства. Потому что Мэй Акияма выбирает любить только себя. Мэй покинула кабину туалета медленно, будто делала шаг из одного измерения в другое — из мира, где всё можно отрицать, в мир, где приходилось чувствовать. Тень сомнения легла на её черты. — Как ты поняла, что любишь его? Лия на секунду замешкалась, а затем нахмурила тонкие брови. Ей не нравился вопрос по двум причинам: во-первых, она не знала ответ, — а Лия ненавидела не знать ответов! — и, во-вторых, ей не нравился тон вопроса. Девушка заученным движением вытащила сигарету и прикурив кончик, затянулась. На выдохе ответила: — А много ли надо, чтобы полюбить? Здесь всё просто: он крутой, — она небрежно пожала плечами, — не скучный, как остальные. Мэй горько улыбнулась. Крутой, да? А казалось бы ей крутым то, с какой жестокостью Ран избивал своих должников? С какой небрежностью убивал врагов Бонтена? С какой отчужденностью смотрел на умирающую Мэй? Может быть, да, Кобаяси бы это даже понравилось. Она ведь всегда тянулась к тем, кто пах бедой. Может быть, проблема и правда была в самой Мэй. Может, она просто не вписывалась. Была неправильной деталью в идеально выстроенном образе мужчины, с которым у всех, кроме неё, должен был случиться счастливый финал. Лия бы, может, и не мешала бы. Лия бы, может, и не спрашивала бы, зачем. Она бы просто растворилась в нём, как сахар в крепком чае. А Мэй... Мэй он просто выпил до дна, а затем выбросил пластиковый стакан. — А он тебя, думаешь, любит? — Полюбит. В её голосе было столько надежды, что казалось — она пытается убедить прежде всего себя, но в глубине карих глаз пряталась другая правда — неуверенность, страх и тихая безысходность, которые она не осмеливалась произнести вслух. Мэй раздражённо выдохнула, будто этим выдохом хотела вытолкнуть из себя и злость, и сомнение, и Лию вместе с её романтизацией хаоса. Ей ведь выдался шанс — настоящий шанс! — перелистнуть страницу, сменить жанр своей жизни с трагикомедии на что-то более… приемлемое, но в этот раз без крови, без наркотиков и главное — без него. Но, чёрт возьми, разве она обязана вытаскивать всех остальных? Разве кто-то вытаскивал её? Она поинтересовалась скорее для галочки, чем ради интереса: — И каков твой план? — Не знаю, — ответила Лия, пожав плечами. Она игралась с серебристой зажигалкой, щелкая нею туда-сюда, всматриваясь в полыхающее пламя, — лишь глупцам нужен план. А я не глупая. Мэй тяжело вздохнула. Она не винила Лию: У самой-то, в конце концов, тоже не было плана. Девушка невольно засмотрелась на то появляющийся, то пропадающий огонек, и на гравировку на зажигалке в форме паука. Она знала, кому та принадлежала, как и принадлежало сердце ее новой владелицы, обвито клейкой паутиной. — Он отсидел за убийство. Он опасен. Мэй говорила спокойно, почти бесстрастно — этот факт, который когда-то вызывал ужас, теперь воспринимался лишь как сухая информация. Лия, впрочем, ответила не словами, а неуместно-звонким смехом, как если бы кто-то расхохотался на похоронах. — Ну меня-то он не убьет! — С чего ты взяла? Что, если... — Мэй! Прекрати! Звук захлопнувшейся крышки зажигалки прозвучал, как выстрел в тесном помещении. Тонкие брови свелись к переносице, а бордового цвета губы превратились в совсем тонкую полоску, такую же, как будущая Мэй любила снюхивать в кабинках этого туалета. — Ты мне не мама, ясно? — прошипела Лия. — Ты должна быть на моей стороне! Должна меня поддерживать! Должна... Мэй устало выдохнула. Как же это утомительно — пытаться спасти кого-то, кроме себя. Боясь передумать, она резко прервала Лию на полуслове, тихо дополнив начатое: — …защитить тебя. Блестяще-чёрные, будто стеклянные глаза Лии широко распахнулись — как двери, за которыми пряталась девочка, а не раскованная девица с зажигалкой и громким голосом. В них было нечто новое, то, что ранее Мэй не видела — непонимание, потерянность, неверие. Воцарилась тишина. Физически тягучая, с примесью недоверия. — Ты изменилась. Раньше, ты бы не стала... — Лия, много всего произошло... Я многое поняла. Я не просто так стараюсь отгородить тебя от Рана, — Мэй проглотила горький ком в горле, морщась, словно вспоминая всё тот, через что ей пришлось пройти однажды. — Я не знаю, как тебе это объяснить, но просто поверь мне: он станет тем, кого нужно опасаться. От кого нужно бежать! Лия молчала. А потом задала один вопрос, настолько точный, что Мэй физически почувствовала, как он прорезает между ними остаток доверия: — Так почему же ты не бежишь от Риндо? Мэй ошарашено всматривалась в лицо подруги, но смотрела сквозь нее. Перед ее глазами плясали воспоминания о Риндо с насмешливым оскалом, полным нескрываемого удовольствия от чужой боли. С ухоженными руками, которые ломают чужие пальцы. С глазами, в которых не было ни капли сожаления, когда он свернул запястье мальчишке лет пятнадцати за то, что тот опоздал с докладом. — Риндо ведь тоже сидел за убийство, или ты забыла? Они оба подмяли под себя гопоту всего Роппонги! Думаешь, они это сделали разговорами и леденцами? Риндо делает все то же, что и Ран! На моих глазах он... Мэй не слушала. Мэй зажмурилась. Мэй абстрагировалась. До ее сознания доносился голос подруги, но словно проходил он сквозь щель в закрытой двери: — Лицемерка! Мэй открыла глаза. Взгляд упал на Лию - ярость и боль в её глазах, — на своё отражение в зеркале — испуганное и разбитое. И на всю эту ситуацию — запутанную и безнадежную. Она всё ещё хотела спасти подругу, но всё больше понимала: никто не хочет быть спасенным, пока сам не сорвётся в пропасть. А может… и она уже летит? — Ты права, — сказала она, и в голосе с глухим треском рухнули остатки самооправданий. — Да, ты права, это так. Признаться было тяжело, но не невозможно. Слова обрели физическую форму и дали Мэй ту силу, которую она растеряла под взглядом фиалковых глаз там, за баром. Мэй обязательно изменится. Она будет стараться дальше. Она сможет. У нее все получится. Лия, конечно же, не ожидала, что Мэй согласится. Она швырнула этим словом, как горстью соли в лицо, чтобы ослепить, а Мэй его поймала и сжав в ладони, сказала: да. Лия моргнула. Из неё вырвался истеричный смешок, растущий от абсурдности всего происходящего. Как если бы ударила человека пощечиной, а он ответил объятием. — Черт возьми, — она тихо хохотнула, прикрывая бордовые губы ладонью, — мы дуры. Теперь пришла очередь Мэй смеяться, ее смех не был радостный, а наоборот, был полон грусти и разрушенных идеалов. Она ведь столько от себя ожидала, но в итоге во собственной воли наступила на те же грабли — связалась с Хайтани. Только в этот раз с младшим из них. Девушка прикрыла глаза. Вспомнила его рельефные плечи, за которые цеплялась под прохладным покрывалом; пышную челку сиреневого окраса, в которую зарывалась ладонью, пока его губы оставляли мокрые следы на ее ключицах; два родимых пятна, под которыми она выводила дугу кончиком ногтя, создавая смайлик. Её губы невольно приподнялись в слабой, почти горькой улыбке, а затем резко сжались, словно она проглотила что-то горькое. Риндо никогда не был причиной. Риндо был лекарством. Панацеей от одиночества. Этому нельзя повториться. Нельзя ввязывать его в это. Говорят, если проговорить идею вслух, то тяжелее будет от нее отречься, поэтому Мэй решила закрепить мысль словесно: — Я не планирую встречаться с Риндо. Лия удивленно взмахнула густыми ресницами и хмыкнула: — Никто и не говорит об отношениях! Но, позволь спросить, сам Риндо в курсе твоих планов? — она лукаво улыбнулась. — И вообще, почему бы и нет? Он симпатичный и накаченный... Пока Лия разбавляла своим щебетанием музыкальные биты в коридоре, по которому они направлялись на танцпол, Мэй уже знала ответ, который мог бы положить конец всем вопросам, но боялась признаться в нём даже самой себе. Причина была всегда одна — другой человек. …и в этот момент, он задумчиво крутил в пальцах белое перо - холодное и чуждое, как его собственная душа. Мэй ворвалась на танцпол, как метель в разгар февраля — стремительная, легкая, и до жути красивая. Её тело — выточенное из дисциплины, отказов и голода — медленно изгибалось в такт музыке. Ангельские крылья казались ослепительно белыми даже в цветном хаосе неона. Наверху, как хищник на скале, Ран наблюдал за ней сквозь клубы дыма, лениво выдыхая сигарету. Он опирался о перила, вглядываясь в каждое движение. За нею всплыла и Лия. Её танец был немного резким и слишком старающимся. Он увидел, как блондинка склонилась к уху подруги и, почти выкрикивая слова сквозь музыку, ткнула пальцем вверх — прямо в него, как дуло заряженного пистолета. Ран цокнул с явным раздражением. Он мог поклясться, что она решится подняться наверх. И когда две девушки стремительно направились в сторону лестницы, Ран вальяжно оттолкнулся от перил и выбросив окурок в близстоящую пепельницу, похлопал по карманам плаща в поисках ключей от машины. Те исчезли, точно попав в параллельную вселенную сквозь портал в его карманах. Или, что вероятнее, были у Риндо. А тот, черт возьми, снова оказался прав. Мэй — с её ледяным взглядом, с телом, созданным для греха, с этими идиотски милыми крылышками за спиной — сводила его с ума. Он хотел её. Здесь и сейчас. Желательно, чтобы она осталась в этих крыльях. Особенно в этих крыльях. Но… огорчать Риндо не хотелось. Всё-таки брат — один. Телки приходят и уходят, а Риндо — остаётся. И если приходится выбирать между сиюминутной слабостью и вечной лояльностью, Ран знал, как делать правильный ход. Тем более, он совсем не против отдать младшему брату самое лучшее. С этими мыслями парень вышел из клуба через знакомый черный вход, чтобы переждать ураган. Внешний — в лице Лии с её необузданным интересом к его персоне и внутренний — когда рядом появлялась чертова Акияма. Когда Лия по-очередно проверила все ВИП-комнаты и так не наткнувшись на недо-бывшего, уже набрала его номер, Мэй ловко, точно не впервые, выхватила красный телефон: — А вот это уже лишнее. Лия потянулась за своим телефоном, но коснулась лишь брелка в виде белого полу-месяца: Мэй была выше. — Отдай! Мэй отрицательно помотала головой, постукивая по экрану. Она знала Рана двенадцать лет и предугадать его действия было проще, чем найти в них смысл. — Он не поднимет трубку. Лия досадливо цокнула языком, но это было правдой — гудки шли, но никто не принимал звонок. — Может быть, он не слышит? — спросила она неуверенно, разводя руки по сторонам. — Здесь громко. — Может быть, — Мэй легко согласилась, а затем предложила: — А может быть, ему все-равно? Лия увидела иронично выгнутые брови Мэй и невольно сглотнула горечь, комом осевшую на языке. И когда ее подруга стала такой жестокой? Было проще, когда та думала лишь о себе. — Хорошо, — сдалась она, подняв руки в капитуляции, — тогда пошли обратно. План Лия придумала быстро, и он казался неимоверно прост: усыпить бдительность Мэй и найти Рана через его друзей. Девушки остановились у бара, когда их окружила компания парней. Один из них, в костюме Дракулы, сверкнул белыми клыками в сторону подруг. К нему присоединились дружки и вальяжно облокотились об бар, точно так же, как до этого над Мэй нависал старший Хайтани. Она невольно закатила глаза, но познакомиться согласилась. Пусть Мэй и вежливо отказывалась от шотов ненавистной ей текилы с лаймом и солью, но не стала упускать возможность повеселиться. Когда началась музыка, она не стала упускать шанс - не для того наряжалась, чтобы сидеть у стены. Она закружилась в паре с вампиром, галантно целующим ей руки - высокий, статный, он казался старше на пару лет, но при этом заряжал ее энергией юношеского бунта. Вглядываясь в прищур красных глаз, Мэй смеялась до появившегося румянца на щеках и поправляла мужские руки, которые сползали ниже положенного. Всё было почти правильно до того самого момента, как она вдруг почувствовала: рядом стало слишком тихо. Обернувшись, Мэй заметила, что Лии нигде не было. Она исчезла и это никогда не значило ничего хорошего. Глаза обертывали женские силуэты, но не находили знакомой копны волос с красными рожками. — Извини, мне нужно отойти, — сказала Мэй, вырываясь из цепких рук партнера по танцам. Партнёр по танцу оскалился слишком широко. Его клыки поблёскивали под светом неоновой лампы, и на долю секунды показалось — он чего-то ждёт. Но она отмахнулась от этой мысли. Всего лишь дурацкий костюм и дешёвые накладные клыки. Это — вечеринка, а не фильм ужасов. Зал хрипел басами. Мэй снова бегло прошлась взглядом по залу, отошла в сторону, туда, где в углу было людей поменьше. На экране её телефона висело сообщение: Лия: "Сейчас вернусь, встретила знакомого". Мэй нахмурилась, в уме подсчитывая, сколько ее подруга успела выпить — насчитала четыре шота за баром, а затем добавила еще два, так, на всякий запасной. Плохо. Она прошлась мимо бара, затем к туалетам — пусто. Лия будто провалилась сквозь танцующий пол или в чьи-то слишком крепкие объятия. Решила написать Риндо, надеясь, что тот тоже здесь. Мэй: "Лия пропала. Ты ее не видел?". Риндо, сидящий в одной из закрытых комнат, оторвался от игры в покер и скосил глаза на старшего брата, показывая ему сообщение. Он криво усмехнулся, но не от самого сообщения, а от того, как предсказуемо всё начинало скатываться. — А я здесь при чем? — пробормотал Ран, но в голосе не было ни раздражения, ни удивления, только щепотка усталости. — Ставлю на то, что она пошла тебя искать. Ран смешно фыркнул, двигая фишки к центру стола. Он уже выходил на получасовой перекур на улицу, второй раз мерзнуть не станет — без минуты ноябрь. — Я уже говорил, мне всё-равно. Кенджи, сидящий рядом, повысил ставку следом за братьями и раскрыв карты, смачно выругался себе под нос: — Надо было фолдануть. Ран лишь довольно улыбался, подсчитывая выигрыш — не блефовал ведь. — Выйду, воздухом подышу. Риндо махнул Кенджи вслед — будто тот уезжал на край света, а не в туалет — и настрочил Мэй, что подругу не видел и видеть не хочет. Только если под дулом пистолета. Либо если ему хорошенько заплатят. — Спать охота. Ран лениво потянулся, протяжно зевая в подтверждение своим словам. — Завтра выбивать долги, — подметил блондин, сверяясь с часами, — блять, уже сегодня. — А такое чувство, словно лишь вчера лишили Сакамото передних зубов. Одновременно хохотнули. — Такая фамилия крутая, а сам — трус. Совсем не как его папаша. — Может подкидыш? — Ой, да таких в утробе убивать надо. — Фу, Рин-Рин, как грубо. — подметил Ран и облокотился об спинку мягкого дивана, а затем продолжил: - Таких и зачинать — грех. Риндо лишь пустил одинокий смешок, переписываясь с кем-то в телефоне. Ран скосил глаза. Мэй. — Ищет тебя? — Что? — Риндо вскинул глаза на брата, а затем отрицательно мотнул головой. — А что смеешься тогда? — Да так, — махнул рукой, — ерунда. Ран кивнул. Но кивок был не обычный, а тот самый кивок, после которого в голове загорается сирена: Тайно проверить чат. И нет, это совсем не странно — странно то, что Риндо что-то от него скрывает. — Ладно, я спать. Ты долго? — Нет. Дай мне двадцать минут. — Подожду в машине. Ран вышел, похлопывая себя по карманам. Телефон, пара монет, бумажка с номером телефона какой-то девчонки, три жевательные резинки. Всё на месте. Только ключей — как всегда — нет. Зевнул, принимая тот факт, что придётся возвращаться обратно. Часы показывали полночь. В такое время клуб только оживает, но он редко оставался позже десяти. Мягкая кровать звала его ласковее, чем любая женщина с глазами куклы и грудью третьего размера. Прошел поворот и невольно затормозил за углом, почувствовав знакомый аромат духов, такой, что ловишь его в толпе, неосознанно замираешь, словно мир стал на секунду легче. Он напоминал раннее утро где-то за городом, обещающее день без грязи, без шума, без лжи. Свежий зеленый чай. Лист бергамота. Стебель жасмина, сорванный пальцами. Так пахла Мэй. Он услышал звуки. Сначала — просто шумное дыхание. Потом — приглушенные стоны, такие, что вызывают что-то темное в груди. Сделал шаг назад, заинтересованно скосив глаза в сторону происходящего в темном углу коридора - Кенджи стоял спиной к нему, загораживая собой весь обзор. Он был расслаблен, как человек, которому нечего бояться. А зря. В голове у Рана нарастал глухой пульс и он на автомате начал искать объяснение себе — делал так всегда, пытаясь анализировать, прежде чем признать. Сначала - разложить все по полочкам, найти формулу, разжать суть до логики, а только потом — чувствовать. Или вообще не чувствовать. «Нет, это не ревность», — отрезал он мысленно. Это слишком примитивно для него. У ревности есть подтекст — признание собственной слабости, привязанности, потери контроля, а всё это ему не свойственно. Может, собственничество? Да, это было похоже — ему не нравилось, что с девчонкой, которая зацепила его взгляд, играет кто-то другой. Ран ведь уже начал мысленно выстраивать с ней диалог, предугадывал, как она будет огрызаться, как сожмутся у неё губы от его слов. В его голове этот сюжет уже начал разворачиваться, а теперь всё пошло по чужому сценарию. На месте Кенджи должен быть Ран — так было бы правильно. По-его. Но тут же была загвоздка — Риндо. Он сам пообещал младшему не вмешиваться. Ран дал ему слово «Не лезть», а слово он держит — особенно перед семьёй. Это принцип. «Это забота», — нашёл он рациональное объяснение и уцепился за эту мысль, как за спасательный круг. Если Риндо действительно увлекся Мэй — а это было очевидно, даже если тот все отрицал, — значит, он, старший брат, просто насторожен и хочет предостеречь. Ран намотал длинную косичку на кончик пальца, задумавшись: «может, лучше пусть Риндо разочаруется сейчас, чем позже?». Он вытащил телефон из кармана плаща и подошел ближе. Голос его был тягуч и сладок, как мёд: — Скажите «сы-ы-ыр»… Однако, на фотке со вспышкой была совсем не Мэй. Растрепанные белые волосы, чуть сдвинутая красная юбка, смазанная бордовая помада на пухлых губах. В глазах — страх в перемешку с пустотой. Как будто Лия сама пыталась понять, зачем она здесь. — А, это ты. Он удивился, но позволил этому проявиться только в чуть приподнятых бровях. Это случалось снова, и во второй раз не было смешно, скорее — раздражающе. Чертовски раздражающе. Лия, конечно, делала это нарочно. Он чувствовал постановку, почти профессиональную, ведь все это было слишком наглядно, а значит, она хотела, чтобы он увидел. Лия была хаосом, но он её легко просчитывал — знал, она хотела вывести на ревность. Как банально. А Лия тоже уже все понимала. Теперь когда Ран посмотрел неё, внутри всё оборвалось. Он был не злой, не ревнивый, а разочарованный. Она знала это, но боялась проверить. И вот — проверила, но почему же так мерзко внутри? Кенджи ведь тоже всё понял. Она это почувствовала, как только он прикоснулся — слишком уступчиво, как будто знал, что она делает это не для него. Он напряженно сжал плечи, пытаясь предугадать реакцию Рана. И хотя тот говорил, что Лия ему безразлична, Кенджи не верил. Он знал, каким непредсказуемым бывает старший Хайтани — не в смысле вспыльчивости, а в этой холодной, расчётливой непредсказуемости. Никто не знал, как именно он среагирует. Даже он сам. Лия поняла, что проиграла. Потому что настоящую любовь не провоцируют. Её либо чувствуют, либо нет. Ей стало страшно то ли от осознания поражения, то ли от себя самой. Всё, что она выстроила, рушилось прямо у неё под ногами, и было уже неважно, зачем она это начала. Главное — вернуть всё назад. Голос предательски дрогнул: — Ты не так все понял! Прости… Я просто хотела вывести тебя на ревность! Просто Кенджи, он, понимаешь… Боже… Ран только махнул рукой, как будто отгоняя назойливую муху. Никакой вспышки гнева, ни обвинений, ни театра, только холодная отстраненность, обволакивающая, как первое ноября снаружи этого клуба. Медленно, не торопясь, он удалил снимок, будто вычеркнул её не только из телефона, но и из своей жизни. — Мне всё-равно. Развлекайтесь. Но в этом «всё равно» было столько пустоты, что она казалась громче крика. Его голос резал её тело почти физически. Его глаза, словно ледяные глыбы, холодили каждую молекулу тела — Лия давно перестала чувствовать конечности, словно тонула в водах Атлантического океана, лишь горячие слезы прожигали две дорожки на бледных холодных щеках. Наивная, влюбленная девочка толковала его взгляд по-своему. — Прости…. — шепот, два всхлипа, затем: — Прости за то, что причинила тебе боль. Боль? Он чуть склонил голову, будто прислушиваясь к себе и ощущениям в груди. Это — боль? Если и да, то вовсе не от того, что он застал эту жалкую, слюнявую сцену в прокуренном коридоре. Нет, боль — это другое. Это то болезненное облегчение, которое прокатилось по нему, когда он понял: там была Лия, а не Мэй. Он прищурился, будто не веря. Вырвался смешок. Затем еще один, и еще, и Ран тихо рассмеялся, настолько тихо и глухо, что Лия дернулась в испуге. Никогда раньше он не вел себя так. Он всегда был тверд и спокоен — почти безэмоционален, словно каменная статуя. — Ты? Ты причинила «боль»? — Пересохшие губы треснули в садистской усмешке. — Да перееби тебя весь клуб, мне будет похуй. Ран не кричал, не ругался, никогда не поднимал руку на девушек. Даже не называл их унизительными именами, нет. Он резал их заживо, словно мясник, используя лишь словарный запас. Он мог довести до истерики одним лишь словом, а здесь — целое предложение. Поэтому он не удивился, когда Лия зарыдала. Не удивился, когда убежала прочь. Его удивлял лишь бешеный ритм собственного сердцебиения, вызванным лишь одним шлейфом духов, оставленным нею. И его злило то, что этот запах должен принадлежать другой.