Часть 11. Вкус пустоты.

Холодный ветер бил по щекам, словно бич. Риндо чувствовал себя по-скотски. Твердил, что между ними чёртова дружба, а сам испытывал разочарование от того, что в её вкусе оказался кто-то другой. Он не испытывал глубоких чувств, точно знал. Такому, как Риндо, не хватало просто времени проведенного вместе, чтобы влюбиться. Но подтекст там был. Чего греха таить — Мэй была привлекательна. Милое лицо, спортивное тело, уверенная походка. Характер приятный, поведение — непринужденное. Что еще нужно парню, чтобы испытывать симпатию? Он не Ран, чтобы отрицать очевидный факт, но… одно дело — делить это чувство поровну с братом (ему не привыкать — девчонок они уже чередовали между собой), а совсем другое — впускать в этот круг случайных встречных. Слишком унизительно. Сбавил скорость. Плавно завернул за угол. Уже знакомое лицо охранника показалось у входа в здание — тот махнул рукой, разрешая оставить мотоцикл на внешней парковке. Мужчина провел металлодетектором по одежде и кивнув коллеге, пропустил внутрь. Второй позвонил в домофон и не успел и сказать и слова, как послышался голос Мэй, кричащей «Да впускайте, впускайте!». Мужчина лишь пожал плечами, вызывая лифт для Риндо. В кабинке лифта звучала приглушённая, безликая музыка. Риндо раздосадовано выдохнул — вспомнил, что забыл наушники. Коридор встретил прохладой и пустотой. Каждый шаг отзывался гулким эхом, будто подгоняя. Он шагал широко, не в силах сдержать нетерпение. В голове навязчиво крутилась решительная идея. И вдруг — дверь её квартиры распахнулась насколько резко, словно его действительно ждали. — Ой, я думала… Невольно отметив, как трогательно мило Мэй смотрится в своей домашней пижаме с розовыми сердечками, Риндо не услышал ни одного её слова. Он шагнул через порог стремительно, будто боялся, что дверь захлопнется между ними. Холодные ладони, укрытые белоснежными перчатками, сомкнулись на её удивлённом лице — и в то же мгновение его губы осторожно коснулись её губ нежно, совсем невесомо, словно прося разрешение.  Мэй застыла. Всего минуту назад ушла Лия — они с Риндо, видимо, разминулись — и Мэй решила, что подруга что-то забыла и вернулась обратно. Но теперь на пороге стоял Риндо. И целовал её. Зарывшись под ночную рубашку, ледяная рука прошлась по талии вверх. Она выгнулась скорее от неожиданности, чем холода. Она чуть приподняла плечи, будто хотела укрыться, и сама удивилась, как быстро дыхание стало неровным. На мгновение она прикрыла глаза, позволив себе расслабиться, отдаться его объятиям и этому давно забытому чувству, едва шевелящемуся на дне подсознания, но… Оно так и не ожило. Не вспыхнуло. Не вернулось. Его губы медленно оторвались, оставив после себя лишь сухую тишину. Риндо шагнул назад, осторожно отпустил её лицо, как что-то хрупкое, и отвёл взгляд в сторону. Тень колебания скользнула в его чертах. Он собирался объясниться. — Я хотел… Слов не нашлось. «Я хотел» звучало как железный аргумент и дополнять было нечего. Но Мэй понятливо кивнула. Не одному ему хотелось проверить, почувствовать вкус друг-друга, осознать глубину своей симпатии, но… не было бабочек в животе, фейерверков в глазах и шума в ушах. И оба вдруг осознали простую истину — чувств нет. Нет того, о чем пишут в книгах, снимают в фильмах и рассказывают внукам. Если для Риндо это открытие не было сюрпризом — как уже упоминалось, ему нужно было чего-то глубже простой симпатия, чтобы влюбиться, — то Мэй неожиданно почувствовала тоску. До этого ей казалось, что раньше она испытывала точно что-то большее, чем просто… ничего. Она чувствовала себя мерзко. Все эти ночи, в будущем проведенные с Риндо были ничем другим, как тоской по другому человеку. Попыткой заменить, отвлечься, снова почувствовать себя нужной, важной, любимой — всем тем, чем она не чувствовала себя возле Рана. Какого тогда было самому Риндо? Парень подпирал собой дверной косяк, так и не заходя вглубь квартиры. Брови нахмурены, глаза — прикрытые, а руки скрещены на груди. Мэй смотрела под ноги, позабыв пригласить его внутрь. Оба молчали. За спиной послышались шаги — знакомый размеренный шаг отца. Встрепенувшись, Мэй выпихнула парня за порог и следом выскочила в коридор, закрывая за собой дверь. Взяв его под локоть, она нырнула за угол — стена за ним была короткой, от силы два метра, но этого было достаточно, чтобы скрыться от камеры над входной дверью. Мэй знала — ту сейчас отец проверит, но чтобы отмотать запись назад, придётся звонить охраннику вниз. Парень не сдержался от закапывания глаз. — Что, я не достаточно зрелый, чтобы знакомить с отцом? Мэй удивленно посмотрела на друга и захлопала ресницами, словно пытаясь помочь себе уловить смысл в произнесенных ним словах. Риндо хмыкнул, поражаясь её внешней невинности. Он не стал давить, лишь вытянул немного помятую фотографию из кармана толстовки и протянул. Наткнувшись на изображение, взгляд расфокусировался. — Откуда у тебя это? Парень молча откинулся лопатками на стену коридора, смотря в потолок. Он и ожидал похожую реакцию. Ему стало проще от того, что Мэй ничего не отрицает. — Ран откопал. Она пыталась вспомнить тот вечер. Пусть фото было сделано совсем недавно, но для неё прошло более двенадцати лет. Клубы. Сколько их было? Десятки, сотни — все сливались в один бесконечный калейдоскоп неоновых огней и оглушающих басов. Тогда это казалось жизнью — яркой, настоящей, полной адреналина. А на самом деле это был просто способ заглушить тишину в голове. Она бежала от себя, но в итоге только глубже увязала в том болоте, от которого пыталась убежать. Пустота внутри не заполнялась — она просто временно заглушалась. А наутро возвращалась с удвоенной силой. Теперь, глядя на фотографию в руках Риндо, она видела не себя. Это была какая-то другая девочка — потерянная, отчаянно ищущая себя в объятиях чужих людей и на дне бутылки. Девочка, которая думала, что быть плохой — это то же самое, что быть сильной. Ей было стыдно. Не за конкретные поступки — за то, какой бесхребетной она была. За то, что позволяла использовать себя, думая, что это делает ее взрослой. За то, что путала саморазрушение с независимостью. — Я сделала много… ошибок. Очень много ошибок. И мне за это чертовски стыдно. Блондин скосил глаза на женский профиль — опущенная голова, отведенные глаза, поджатые губы. — Я пытаюсь измениться. Правда пытаюсь! Но прошлое не изменить. Мэй замолчала. Ей, как никому другому, повезло — в её случае прошлое можно изменить, только вот наломать дров она успела слишком много... и слишком давно. — Ну и… — Он пытался не выглядеть заинтересованным, но подростковый интерес все-таки одержал верх: — И много у тебя было таких… ошибок? Мэй, наконец, подняла глаза вверх, столкнувшись с его попытками замаскировать смущение под рассматриванием вдруг заинтересовавшего его потолка, и весело ткнула его локтем. — А что, для себя интересуешься? Или чисто так, для статистики? — А что, если для себя? Мэй вглядывалась в его лицо, пытаясь найти в них намёк на шутку, но всё было тщетно. Теперь Риндо казался ей закрытой книгой — та захлопнулась резко, громко, и ей было не подобрать к ней ключ, как к тем пушистым дневникам на замке. Обычно в таких вопросах чувствовалась насмешка или хотя бы лёгкая улыбка, но у Риндо было всё серьёзно, почти безразлично. Как будто он задал вопрос не ей, а просто проверял факт и это выбивало из равновесия. Она не понимала, почему это важно. Почему это всегда счёт в одни ворота? Её это злило. Даже не сам вопрос, а то, с какой лёгкостью он был задан, как будто это нормально: взять и спросить, сколько парней тебя трахало. Она уже не в первый раз замечала, что у женщин такие вещи будто бы всегда проходят через фильтр. Мол, это важно — не просто знать, а посчитать, проверить, оценить. Почему? Почему для мужчины это опыт, свобода, иногда даже предмет гордости, а для женщины воспринимается совсем иначе? Чуть больше нормы — и вот уже появляется осуждение. За этим вопросом стояла целая система. Нулевые в Японии были странным временем. Вроде бы страна шла вперёд — технологии, мода, глобализация, но в вопросах личного — особенно женского — всё оставалось удивительно старым. Мэй часто сравнивала: в Америке, например, разговоры о феминизме, правах, сексуальной свободе звучали с экрана ещё в 70-х. Там движение женщин прошло через бунты и протесты. А здесь, в Токио, среди небоскрёбов и витрин, женщина по-прежнему должна была быть скромной, тихой, «удобной». Если она разводилась — на неё смотрели как на ту, кто не удержала, а если у неё было “слишком много” партнёров — её начинали считать легкодоступной. Она ответила не сразу. Смотрела в сторону, думая, как много женщин за всю жизнь учатся не говорить правду о себе и как трудно перестать притворяться. Она не стала придумывать ложь — но и не желала отвечать на вопрос. Все-таки Мэй решила разъяснить тот момент на фотографии, который ввел её друга в глубокое заблуждение. — На том фото, которое откопал твой брат — владельцы клуба. Да, алкоголь был. Да, они позволили себе больше, чем должны были, но на этом все. Я никогда не стану ложиться под каких-то стариков. Риндо взъерошил волосы, которые и так давно потеряли свою укладку — данный жест был уж слишком привычен, чтобы от него легко избавиться. Теперь, после почти монашеского поцелуя, вдруг расхотелось во всем этом разбираться. Всё казалось таким пустяковым, несуразным, бессмысленным. Смотря в полные решимости глаза, он кивнул, словно поддакивая её принципам. Он верил. Понимал: зачем ей какие-то старики, если у ног юной наследницы может быть кто угодно, лишь помани ноготком? Но себя понимать перестал. Риндо смотрел на лицо Мэй, пытаясь найти ответ на вопрос — неужели его и вправду интересуют её личная жизнь? Или же — это всё горькое послевкусие ядовитого настроения старшего брата? Словно этот вопрос не из него исходил, а был кем-то подброшен и теперь он не мог понять, действительно ли его задела мысль о её прошлом или просто в нём отозвался чужой голос — тот самый, впитанный с детства? Он понимал Мэй лучше, чем она думала. В их мире — мире денег и власти — дети часто становились просто красивыми аксессуарами. И когда понимаешь это, хочется сделать что-то - доказать, что ты существуешь, даже если для этого нужно разрушить себя. Риндо прошел через это по-своему — через драки, а Ран - через создание собственной территории, где они с братом что-то значили. А Мэй выбрала свой путь. По сути, они оба искали одно и то же — место, где могли быть собой. Он молчал. Мэй тогда заговорила снова, и теперь её голос звучал веселее, с ноткой иронии, словно не было неприятного для неё разговора: — Я ни разу не приводила парней домой, поэтому папа сейчас славно удивится, увидев запись с камеры. Расспросов не избежать… спасибо. Он наклонил голову вбок, рассматривая чудеса макияжа — и как тональный крем способен спрятать огромный синяк на пол-лица? Наверное, она старается скрыть правду от отца. Наверное, тот переживает. Интересно, какого это — когда родителям не всё-равно? После того неловкого поцелуя в воздухе повисло что-то незаконченное. Риндо не любил незавершенность — в драках, в отношениях, в разговорах. Ему нужно было понять, что происходит между ними, а для этого требовалось время и спокойная обстановка. — Помочь избежать вопросов? Он окинул взглядом коридор — камеры, домофон, неизбежные расспросы отца. Побег казался единственным разумным решением. А заодно и разберутся, что между ними происходит — без свидетелей и лишних глаз. Мэй не успела ответить — Риндо мягко потянул её в сторону пожарной лестницы. Не сговариваясь, они постепенно перешли на бег. Добежав до двери, ведущей вниз, Мэй крикнула в камеру: «Скоро буду» и влетела на лестничную клетку, где, перескакивая через ступеньки, пыталась догнать Риндо. Парень знал, где выйти, чтобы попасть прямиком на внешнюю парковку — а там их ждал чёрный мотоцикл. — Шлема нет. Доверяешь? Она лишь утвердительно кивнула, выдыхая клубок дыма — ночью температура падала почти ниже нуля. В бардачке мотоцикла Риндо нашёл серый свитшот и, не глядя, бросил его в сторону Мэй. Она поймала вещь на лету и начала одеваться прямо на ходу, пока он заводил двигатель и неспешно выкатывался вперёд. Успела вцепиться в его торс в самую последнюю секунду — мотоцикл рванул с такой скоростью, что сердце ушло в пятки, а желудок — вниз. Они разрезали воздух, казалось, быстрее света — ветер хлестал по лицу, волосы били по щекам, адреналин гудел в ушах. На самом деле стрелка спидометра едва переваливала за 60. Мотоцикл вилял между машинами, словно балерина на льду. Риндо вёл его дерзко, с пугающей лёгкостью. Каждое движение казалось последним. Мэй казалось, это будет длиться вечно, но они сбросили скорость спустя всего десять минут. Спрыгнув на асфальт, Мэй оглянулась — знакомый район, знакомые дома. Она поняла, куда он её привез, еще до того, как увидела подъезд. Она помнила это место. Помнила дом, в котором когда-то ночевала, чаще, чем дома. Их дом. — Зачем мы здесь? — спросила она, но Риндо уже шел к входу. Поддев подножку мотоцикла, парень оставил его под навесом, и звякнув магнитным ключом, зашел в подъезд. Шестой этаж, тринадцатая квартира — Мэй до сих пор помнила даже код на замке. Помнила, что за углом здания находится круглосуточный конбини, а их единственная соседка на этаже любит подкармливать котов по ночам. Она чувствовала себя героиней какой-то подростковой драмы. Всё произошло слишком быстро. И зачем, спрашивается, она вообще поехала с ним? Папа бы пошутил и махнул рукой, а попадаться на глаза Рану — страшнее неловких разговоров с отцом о важности предохраняться. Мэй передёрнуло от липкой тревоги. В груди неприятно тянуло. — Я дома, — крикнул блондин, снимая с себя обувь. Ответом была тишина. Мэй замерла, прислушиваясь. Вот бы его не оказалось здесь! Им обоим сначала подумалось, что дома — никого, но затем почти беззвучно в коридоре появился парень с довольно знакомым шрамом на лице — тот был той отличительной чертой, над которой глумился Санзу в бессмысленной болтовне под наркотическим приходом. — Ран на балконе, — бросил он на ходу, впуская в квартиру парня и скользнув взглядом по Мэй. Кивнул ей приветливо, будто в этом не было ничего необычного, хотя усмешка всё-таки вырвалась — её розовые тапочки-зайцы были абсолютно убийственны. — Привет. Мэй только молча кивнула, пытаясь уложить волосы, растрёпанные ветром. — Это — Какучо, — Риндо махнул куда-то в сторону, сбрасывая кроссовки. — Тот самый криворукий, с которым ты сегодня будешь махаться. Пауза. — А это Мэй. Тоже криворукая. — Он это сказал почти ласково. Какучо застыл. Мэй тоже. У обоих на лицах было написано: Что, простите? И хотя оба они не были тонкими моральными созданиями, идея драться друг с другом выглядела… ну, мягко говоря, диковато. Особенно с девочкой — это ж почти как кошку пнуть. Риндо уже шёл дальше по коридору, будто ничего такого не ляпнул, свернул туда, где, если Мэй не ошибалась, была гостиная. — Я не понял, а где моя лапша? Резко развернувшись, Какучо пошел следом за другом, приговаривая что-то о Ране и его быстром метаболизме. Мэй осталась в коридоре. Стояла, глядя на свои тапки — розовые, с ушами, сбежавшие вместе с ней из дома и думала, снимать их или позориться до конца. Пол был прохладный, без подогрева. Слева — спальня Рана, прямо по коридору — комната Риндо. Если свернуть за угол, то там уже и гостиная, и кухня, и длинный балкон. В их квартире ей было тесновато. Под ногами валялись белые пакеты из «Дон Дон Донки», полные неведомого хлама. Какуче перебирал диски у телевизора, а Риндо оказался на кухне. Увидев босые ступни девушки, он отложил нож на раздельную доску и вытер руки кухонным полотенцем. — Я тебе носки принесу. Нарежь пока помидоры. Мэй проводила его взглядом — тот скрылся в своей комнате. Подошла к раздельной доске, взяла в руки остро заточенный нож и посмотрела на одинокую помидорку на деревянной поверхности. Пожав плечами, Мэй одним движением разрезала ее надвое. Получилось кривовато. Пытаясь исправить косой разрез, замахнулась ножом еще раз — теперь овощ был разделен на три части. — Ты что делаешь? Оторвавшись от своего кулинарного подвига, она невозмутимо пожала плечами: — Нарезаю помидор, как ты и сказал. — Да кто ж так нарезает! Простонав что-то нецензурное, он подошёл сзади и аккуратно поправил её хватку, накрыв её руку своей. — Ты что, впервые нож в руках держишь? Мэй честно кивнула. Ещё бы — она вообще впервые решилась на роль главного по кухне, а не по поеданию готового. Риндо удивлённо хмыкнул. — Ну и как тебе нравится быть шеф-поваром? — усмехнулся он, направляя её руку более уверенными движениями. — Переоценивала свои таланты, — призналась она, наблюдая, как под его руководством помидор наконец-то начал превращаться в приличные дольки, а не в месиво. — Думала, если копировать движения поваров из телика, то и у меня получится. — Ага. Примерно как смотреть на пианиста и думать, что достаточно просто повторить, как он пальцами машет. — Не издевайся, — буркнула Мэй, но в голосе слышалась улыбка. Глядя на то, как она стоит на их кухне в его носках и неумело режет помидоры, Риндо видел не испорченную принцессу, а кого-то, кто пытается научиться жить заново. И это было... трогательно, что ли. Большинство людей не меняются — они просто находят новые способы убегать от себя. А она, похоже, действительно хотела остановиться и разобраться. Перекидываясь ничего не значащими фразами, они вместе медленно нарезали овощи. Выглядели так, словно сошли с каталога о семейной идиллии. Именно в этой позе их и застал Ран — тот зашел вовнутрь, и медленно моргнул, пытаясь понять — мираж ли то, что Риндо не просто привел в гости девушку, а еще и прижимается к ней прямо посреди кухни. Он вытянул из кармана телефон, чтобы сделать фотографию на память и обязательно выделить дату в календаре. Однако, волосы на едва видневшейся макушке были слишком знакомы. Его челюсть свело, словно после удара. Он знал, что Риндо захочет поговорить с Мэй напрямую, но не ожидал, что ей повезет выкрутиться. Либо она искусный манипулятор, либо его брат окончательно ослеп. — Что она здесь забыла? Голос Рана прозвучал так, словно он застал пару за чем-то незаконным. Риндо сделал шаг назад, чтобы посмотреть на брата из-за плеча. Его голос звучал непринужденно: — Учится готовить. — Риндо, — произнес он медленно, певуче, — не мог бы ты объяснить, отчего твоя... подружка терроризирует мои сантоку? Риндо знал: брат злится совсем не из-за кожей, но что именно его так выбешивает — оставалось загадкой. Будто появление Мэй включало в Ране какую-то внутреннюю сирену. Странно это. Очень. Может, он знает о ней что-то, чего не знает никто? Или видел то, что нельзя развидеть? Риндо нахмурился, почти машинально. Светлые брови сдвинулись. Всё это становилось подозрительно похожим на сюжет, в котором он вроде бы главный герой, но толком не в курсе, что за книга. Воцарилась тишина, которую можно было резать тем же ножом. Воздух в комнате словно сгустился, стал густым и давящим, как перед грозой. Мэй сглотнула вязкую слюну, не решаясь поднять взгляд на вошедшего, но нутром чувствовала: он смотрел на неё. И в этом взгляде была ледяная, выжженная ненависть. Мэй не понимала. Не могла понять, что она сделала не так. Почему в нём эта ярость, этот осуждающий холод? Неужели из-за куска железа в деревянной рукоятке? Это она имеет право на ненависть. Это её жизнь пошла под откос, когда он, со своей вечной ухмылкой и ленивыми угрозами, ворвался в неё, не спросив разрешения. Это он втянул её в свои игры, словно она была ещё одной фишкой на доске. Это он стал причиной её падения. Он, с его пафосными «всё под контролем», за которым скрывались грязь, наркотики, предательство, смерть. Это он во всем виноват! Она старается, меняется, идет дальше — а он лишь пытается все разрушить. И теперь пытается уничтожить всё то, над чем она продолжает усердно работать. Ведь нет уже той Мэй, которая прожигала жизнь даром, нет её! Есть она, новая версия, та, которая в силах изменить своё будущее. И эта Мэй не позволит кому-то врываться в личную жизнь без предупреждения. Мэй тихо вдохнула и, наконец, посмотрела прямо на него. В глазах не было страха — только ярость и горечь. И, столкнувшись с таким же взглядом, задержала дыхание, словно перед прыжком. Ты либо заступишься за себя — либо будешь бояться вечно. — Ну извини, что не взяла с собой собственный арсенал, — Мэй, наконец, подала голос. — В следующий раз захвачу бензопилу. Когда их взгляды встретились — в воздухе практически засверкали молнии. Мэй была в ярости от его копания в чужом грязном белье, а Ран терпеть не мог, когда кто-то ломал его гениальные планы. Он-то рассчитывал, что одной фотографии хватит, чтобы развеять романтические иллюзии младшего брата. Вместо этого Риндо стоял к девушке неприлично близко, словно это только укрепило их союз. — Трогательно, — протянул Ран, окидывая их парочку насмешливым взглядом. — Совместная нарезка овощей как символ единения душ. — Лучше, чем совместное рытьё в чужих делах, — огрызнулась Мэй, сжимая нож чуть крепче. — Осторожнее с моими ножами, — лениво предупредил Ран. — Они дороже твоей сумочки. — Милый, моя сумочка стоит больше твоей месячной аренды, — сладко улыбнулась она. — Так что давай без сравнений. Ран повторил её улыбку, словно кривое зеркало. — Пока рано меня «милым» называть. Не торопись, ещё наиграемся. Мэй кипела изнутри. Она старалась — правда старалась: измениться, вырасти, стать лучше. Но Ран Хайтани, казалось, находил в этом особое удовольствие — вмешиваться в её жизнь, рушить то, что она с трудом выстраивала. Будто её страдание было для него личным трофеем. И теперь её будущий палач улыбался — так спокойно, так насмешливо, что злость внутри вспыхнула с новой силой. Риндо стоял молча, наблюдая за перепалкой, но он знал Рана слишком хорошо. Знал этот сдобренный ядом тон. Тот поддевал Мэй, испытывал её, провоцировал. И Мэй, чёрт бы её побрал, вместо того, чтобы не вестись — она огрызалась, искрила в ответ, будто сама искала драку. Риндо стиснул зубы. Он не мог сказать, что испытывал к ней что-то определённое. Тёплое, может быть. Сложное. Но в данный момент он чувствовал только раздражение — на неё, на брата, на самого себя. Потому что всё это выглядело, как сцена из какого-то дешёвого спектакля: двое перетягивают канат, а он стоит между, не зная, чью сторону выбрать. И самое стрёмное — он вообще не должен был выбирать. Он слегка дёрнул щекой, как будто поймал себя на нежелательной эмоции. — Ран, ты съел мою лапшу, так что либо соизволь приготовить еду, — Риндо потянулся к плите и одновременно мягко подтолкнул Мэй к выходу из кухни. — Либо не мешай. Я голодный. Мэй уловила намёк. Только сейчас заметила, как гулко бьется сердце. И, проходя мимо, невольно задержала дыхание. Ран скользнул взглядом по серому свитшоту, который, ему казалось, давно потерял, а затем перевёл глаза на брата. — Щедрый ты сегодня. — Скорее — голодный. Дай мне поесть или сам готовь, — Риндо беззлобно пожал плечами, открывая холодильник. — А помощница мне не полагается? — не унимался Ран с ленивой усмешкой. — Она вроде как любит участвовать в процессе. Или предпочитает общество более... опытных товарищей? Особенно когда разница в возрасте столь пикантна. — Она делает то, что хочет, — отрезал Риндо, доставая соус. — Привыкай. Ран приподнял бровь, изображая удивление: — Ого. Взял под крылышко? Я полагал, у вас лишь платонические отношения на почве общей страсти к физическим нагрузкам. Риндо усмехнулся, но не обернулся: — У тебя, похоже, дефицит личных границ. — Ай-яй. Укусил. — Ран чуть наклонил голову, криво улыбаясь. — Хорошо, объявляю перемирие. Ты же в курсе, как я обожаю наблюдать за твоим кулинарным мастерством. — Тогда смотри молча, — беззлобно бросил Риндо, разбивая яйцо. — А лучше — поставь воду. Я тебе и твоей язвительности всё равно лапши сварю. Все началось довольно мирно — все четверо, включая Какучо, перекусили и даже поддержали какой-то разговор о кулинарии. Мэй, не привыкшая к самообслуживанию, невольно капнула соусом на свитшот, который, оказывается, принадлежал Рану и был с прошлогодней коллекции Луи Виттона, но извиняться не стала — на то она и прошлогодняя коллекция, чтобы от неё избавляться. Заметив напряженный взгляд Риндо, Мэй нахмурилась — она чувствовала себя в безопасности, пока рядом был он — а он, в свою очередь, чувствовал страх за собственную шкуру: он считал, что Ран любил свою одежду куда больше, чем собственного брата. Тогда Ран лишь бросил на пятно оценивающий взгляд, скрывая раздражение за холодной улыбкой. — Бывает. Мэй почувствовала, что напряжение схлынуло. А зря. — Рин, — обратился Ран к брату, продолжая спокойно есть. — А помнишь ту девчонку из Сибуи? Которая тоже думала, что ей всё дозволено? Риндо медленно кивнул, понимая, к чему клонит брат. — Как там её звали... — Ран театрально задумался. — А, неважно. Главное, что она больше так не думает. Он взглянул на Мэй с легкой улыбкой: — Хорошо, когда люди учатся. Правда, принцесса? Она встретила его взгляд и, задержав дыхание, постаралась сохранить невозмутимость. Мэй слишком хорошо знала Рана — его удовольствие в запугивании, в унижении. Но была уверена: он не поднимет руку. Бить девушку для него всегда казалось «не элегантным». Пальцы сжали палочки — сначала, чтобы унять дрожь, потом уже от злости на себя и на свой страх перед ним. Она коротко кивнула и равнодушно вернулась к еде. Напряжение между Мэй и Раном не накалялось — оно застоялось, так и не находя выхода. Когда Какучо предложил «развлечься» за приставкой и оба согласились с подозрительной готовностью, словно почуяв возможность выплеснуть накопившееся раздражение в более цивилизованной форме. То, что казалось временным перемирием, обернулось настоящим абсурдом. Происходящее походило на бредовый сон при температуре под сорок — как еще объяснить то, что Мэй, та самая ментально почти тридцатилетняя женщина, рубилась в игровую приставку со своим будущим убийцей — Раном Хайтани? И они были в одной команде. Но вместо сплочения, они пытались убить друг-друга. Пока что, лишь виртуально. — Куда прёшь, — шикнула Мэй, яростно тыкая в геймпад. — Там же снайпер! — Не мешай, — огрызнулся Ран, не отрываясь от экрана. — Это был кратчайший путь. — Кратчайший путь в морг! Из-за тебя нас всех перебили! — Из-за меня? Это ты бросила гранату в собственную команду! — Я метила в противника! — Ага, а попала в меня! Риндо сидел между ними, периодически поглядывая то на один, то на другой экран, словно следил за теннисным матчем. В какой-то момент он понял, что его присутствие здесь — чистая формальность. — Может, сыграем что-нибудь менее... кровожадное? — предложил он. — Нет! — хором рявкнули оба. Какучо спокойно наблюдал за кровавым процессом резни, пока не спросил невозмутимое: — А вы в курсе, что должны играть вместе, а не против друг-друга? — Кто бы говорил, — фыркнул Риндо, — Из-за тебя мы все время продуваем. Смотри, даже девчонка лучше играет. — Лучше? — Ран замер над джойстиком, невольно округляя глаза. — Она нашу базу только-что подорвала. Трое парней медленно, словно сломанные куклы, перевели взгляд с экрана на притихшую Мэй. — Упс. К всеобщему удивлению, Риндо был тем, кто оклемался первым — кухонное полотенце влетело в женское лицо с точностью снайперской пули. — Самое время вспомнить, что женщинам — место на кухне, а не на поле боя! — Я вообще-то помогала. Защищала с фланга. — Ты взорвала фланг, — поправил Ран, улыбаясь слишком сладко, чтобы это сулило что-то хорошее. — Упс 2.0, — пробормотала Мэй, беря джойстик в руки. — Сейчас всё исправлю. В следующей игре. — О нет, — рука Риндо перехватила ее, — Исправлять ты это будешь в следующей жизни. А в этой твоя задача — мытье посуды. Мэй театрально надулась, отбрасывая еще влажное полотенце. Вытянула телефон из кармана и открыла раскладушку. — Сейчас клининг закажу. — Какой «клининг»? — Риндо вскинул брови, поправляя очки на переносице. — Это твоё наказание за ошибку, вообще-то! — Хорошее наказание. — Ран не упустил возможность поддеть её. — Будешь готова к обслуживанию мужчин не только в постели, но и на кухне, как истинная хозяйка. Риндо недовольно цокнул, бросив в сторону брата острый взгляд, а Мэй всего лишь отмахнулась от его слов, как от назойливой мухи — нею он ей и казался. Жужжащее, бесящей насекомое с двумя косичками. Девушка невольно хохотнула, представив себе новое насекомое в семействе двукосичковых — редкое, но особенно надоедливое. Водится исключительно в бетонных джунглях, питается чужими нервами и разрушенными планами. Ран опасно прищурился, получив совсем не ту реакцию, которую ожидал. Он наблюдал за ней — за тем, как она реагирует на его слова, на его присутствие, на сам факт, что он — здесь главный. Или, по крайней мере, должен был быть. Ран привык к влиянию, к тому, что его реплики ранят. Что люди не смеются в ответ, когда он говорит, а наоборот — боятся. А она не обиделась, не разозлилась, даже не обратила должного внимания. Каждый чёртов раз Мэй Акияма ломала созданы им шаблоны, и Ран понимал — это именно то, что его зацепило. И это его раздражало. — Я тоже считаю это хорошим наказанием, — поддакнул Какуче, — Но там нечего мыть. Все уже чисто. Сложив ладони в форме сердечка и состроив самую невинную мордашку, Мэй затараторила что-то о якобы доказанном повышенном уровне тестостерона у мужчин, которые умеют мыть посуду, и, попутно пожелав всем присутствующим крепкого здоровья и долгой жизни, выскользнула за дверь. Та громко захлопнулась следом. Мэй обожала бегать. Но ещё больше она любила убегать. Особенно от мужчин с перекошенными от ярости лицами и дорогими ножами на кухне. — И куда она намылилась в моём свитшоте? — мрачно протянул Ран, будто речь шла не о вещи, а о любимом первенце. Риндо протяжно зевнул, потягиваясь. Наконец-то напряжение в воздухе испарилось. Он сделал себе заметку на будущее — не приглашать Мэй, когда Ран дома. Либо приглашать тогда, когда тот спит. Ответил на вопрос почти автоматически: — Слишком поздно её ловить. Подрывник уже бежит по улицам Роппонги. — Тогда самое время её перехватить — пока Роппонги всё еще цел. Братья оба удивленно посмотрели на Какучо — тот шутил крайне редко. Видимо, всеобщий весёлый настрой был заразителен. И вправду — Мэй внезапно влилась в их будний день так, словно всегда там была. Это настораживало и одновременно нравилось. Пока Какуче с Риндо отстраивали взорванную базу, Ран резко потерял интерес к игре, словно тот ушел вместе с девушкой с весенним именем. С балкона открывался вид на их район. Роппонги принадлежал братьям Хайтани — это был тот факт, который уличная шпана усваивала с первой дракой на их улицах. И в эту картину идеального Роппонги она, Мэй, вписалась так же идеально — в розовой пижаме в сердечко, с фиолетовым синяком на скуле и в чёрной иномарке, двери которой ей тут же поспешили открыть, как чёртовой принцессе. Ходячее противоречие. Он усмехнулся — даже не столько от злости, сколько от какой-то горькой иронии, с которой приходит осознание: ты злишься не потому, что кто-то тебе неприятен, а потому что тебе, чёрт возьми, не всё равно. Словно само наличие её имени в голове — уже слабость. Насмешка над его самоконтролем и холодной логикой. Пальцы потянулись в карман к пачке сигарет. Он мысленно повторил: Не думай. Не анализируй. Не вглядывайся в её спину, будто ответ прячется там, в изгибе лопаток под твоим серым свитером. Мэй. Имя звучало совсем не как имя заклятого врага, а даже наоборот — если бы она оказалась настоящей, он бы выдыхал это имя со всей нежностью, на которую был способен. Но он знал — это всё маска. Почему она? Почему из всех предсказуемых людей, которые попадались ему на пути, именно она застряла в сознании, как заноза? Почему в ней столько противоречий и каждое из них чувствуется как вызов лично ему? Он выдохнул дым в сторону окна, вдруг осознавая: Потому что она живая. Потому что живое притягивает. Особенно если ты всю жизнь учился жить среди мёртвого. Когда он смотрел на Мэй, его злило не её прошлое, не её дерзость и даже не то, что она якобы не подходила. Его злило, что она — именно та, от которой у Риндо могут начаться трещины, а если Риндо треснет — Ран будет вынужден держать его целым, а у него на это нет сил — он давно треснул сам. Он выдохнул и усмехнулся себе под нос. — Прости, братишка. Но не в этот раз. Как только машина скрылась из виду, внизу показалась белая макушка. Мэй вовремя уехала— ей повезло не пересечься с Изаной. Улыбка медленно сползла с его лица, дотлела так же, как и сигарета меж тонких пальцев. Им пора готовиться.