Часть 12. Росток.

Макияж стерся, расплывшись на коже круглыми разводами. Расползающийся синяк на скуле выглядел впечатляюще. Увидев его, отец застыл на месте, не проронив ни слова, но по ощущениям, в комнате резко стало на десять градусов холоднее. Мэй впервые видела его таким — по-настоящему злым. В его взгляде было что-то тёмное. Она невольно сглотнула, решив рассказать правду о случившемся. Отец молчал, пока она говорила, а потом тихо, сдержанно — так, что по спине пробежал мороз, — пообещал «Найти этих ублюдков и упечь их в тюрьму». Мэй заверяла, что уже им отомстила.   — Не достаточно, — отрезал Шин Акияма. Прикусив губу, она отвернулась. Сама знала, что этого было недостаточно. Ей хотелось растоптать их, как грязь под подошвой. Уничтожить. Собственная ярость пугала и она же и подпитывала её энергией.  — Тот парень… он к этому как-то причастен?  Она не стала делать вид, что не поняла вопрос, зная — отец уже успел просмотреть камеры в и вне здания.  — Он мне тогда помог.  — Защитил? Мэй прикусила щеку. Врать не хотелось, но и признавать очевидный факт было тяжело. Ей казалось, что в её внутреннем мире всё разложено по полочкам: на верхней — тёплые чувства к Риндо, на нижней — холодная ненависть к Рану. Чёткое разделение и понятные границы, но... стоило копнуть глубже, и вся эта аккуратная система рассыпалась в прах. Чувств не было. В будущем она использовала его, как игрушку, точно так же, как пользовались ею — и тогда Мэй, черт возьми, увлеклась этой игрой настолько, что запуталась не только в себе, а и ввела в заблуждение самого Риндо. А что касается Рана… Тут вообще всё было не так однозначно. С ним никогда не было легко. Ран — чёртово противоречие, способное в один день довести её до белого каления, а в другой — без колебаний встать между ней и опасностью.  — Его брат защитил.  Отец понятливо кивнул.   — Нужно его отблагодарить.  Мэй не стала спорить, но внутри всё сжалось. Она не собиралась позволять пересечься своему отцу с Раном. Тем более сейчас, когда она планирует избавиться от возможной угрозы в лице Сакамото Даичи. Тогда бизнес пойдет в гору и ей не потребуется помощь извне. Она разберётся со всем сама. Она справится.  — Хорошо. Я отблагодарю.  Мэй врала. Она ни за что не отблагодарит Рана Хайтани. Но, посмотрев на валяющийся в гардеробе свитшот, тихо хмыкнула — тот она ему вернет. Пусть радуется своей прошлогодней коллекции.  Вечер прошел у конспектов, как и все выходные. Мэй усердно готовилась к экзаменам. Утром понедельника заехала в химчистку — впервые зашла туда сама, не став прибавлять Накано-сан лишних дел, — а затем направилась в школу, по пути вычитывая заметки по литературе. Водитель, Юнпэй, посматривал в зеркало заднего вида с нескрываемым подозрением.  Так прошла вся неделя — с учебой, репетиторами и вечерними тренировками с Риндо, который вёл себя непринужденно, будто между ними ничего не произошло. Не было неловкости или стеснения — напротив, их общение стало легче, чем прежде. Поцелуй оказался чем-то вроде случайного эксперимента, который не задел ни его, ни её сердца. Они оба понимали это без слов: между ними нет и не будет романтики, и оттого становилось проще — они могли смеяться, спорить и подшучивать друг над другом без опаски. Для Мэй это было даже облегчением: не нужно было гадать, что он думает, или бояться его чувств. Для Риндо — удобным возвращением к привычному ритму, в котором он оставался другом и напарником по утреннему бегу, а не потенциальным возлюбленным. Они были рады сохранить то, во что медленно прорастало их знакомство. Жизнь приобрела какую-то рутину — именно ту, которая была ей нужна. В ней было что-то исцеляющее: в мелодии будильника каждое утро в 6:45, в запахе мела в классе, в ощущении, как мышцы дрожат от перенапряжения, пока Риндо сдержанно кивал: «ещё раз», добавляя вес на тренажере. Матча перед уроками, протеиновый шейк после бега, травяной чай после йоги, милкшейк во время посиделок с Лией на выходных.  Всё складывалось в устойчивый ритм, в котором каждый день словно становился кирпичиком в стене, отгораживающей её от прежней жизни. Эта стена местами трескалась, но всё же держалась. У стены стоял пакет с чистым серым свитером. Каждое утро она говорила себе, что занесёт его владельцу, а каждый вечер молча обещала «завтра». Дни всё шли, а Мэй боялась сталкиваться с ненавистью в чужих глазах. Ей было достаточно ненависти в отражении собственных.  Один из таких дней начинался, как и все. Мэй поправила лямку сумки на плече — та неприятно резала кожу. Оказывается, когда носить в школу все нужные тетради, то в сумке не останется места для истенно-важной вещи — косметики. Было скучно. Именно та скука, с которой по закону жанра аниме начинается какая-то чертовщина, вроде появления магического портала, драки за школой или вспышки на небе. Но ничего не происходило. Лишь монотонный рассказ Асахи-сан, по которому Мэй делала мелкие заметки в углу тетради, в центре которого был огромный, жирно-выведенный вопросительный знак.  Мэй пыталась расшифровать ненависть в когда-то любимых ею фиолетовых глазах. Не потому что её это волновало — нет, вовсе нет. Просто… было интересно. Где именно она допустила промах? Что сказала или сделала не так? А может, наоборот — всё сделала именно так? Ран Хайтани не раскидывался чувствами и не тратил эмоции на тех, кого считал мелкими. Мэй вдруг поймала себя на мысли, что воспринимает его ненависть почти как комплимент. Не каждому отведена такая честь. И может, стоило бояться, но она не хотела продолжать исполнять роль жертвы. Мэй устала играть отведенные ей роли.  Если ты стоишь перед хищником и не отводишь глаз — возможно, ты сам по себе тоже не добыча, а часть охоты. Мэй настолько крепко задумалась, что не заметила прилетевшую в затылок скомканную бумажку. Записка от Лии. Подняв ту с пола, она вчиталась в строку: «Мне Ран написал!!» Девушка невольно поморщила нос. Всё это напоминало начало глупой романтической драмы, в которой она играть не собиралась, но сцена, кажется, уже шла и роль ей кто-то заранее прописал. Она вздохнула и провела ладонью по лицу, стирая с него свои же мысли. «Мои соболезнования» Мэй со всем усердием попробовала нарисовать ровный крестик и могилу. Не успела она прицелиться скомканным клочком бумаги в одноклассницу, как её рука была перехвачена.   — Так-так… что же тут у нас?  Асахи-сан поправила очки на переносице, читая послание. Недовольно цыкнула. Нарисованное казалось плевком в сторону её веры. Выбросив клочок бумаги в урну, учительница повернулась в сторону школьницы. Мэй покорно приготовилась к выговору.  — Раз ты сегодня в настроении говорить про смерть, то пожалуйста, поделись с классом, что имеют люди ввиду под фразой «Мои соболезнования».  Класс замер. Те, что сидели сзади, невольно поддались вперед в ожидании шоу — не каждый же день заносчивую Акияму ставят на место.  Тяжело вздохнув, девушка медленно встала. Обдумав возможный ответ, она была готова импровизировать, только чтобы быть допущенной к экзаменам. Впервые в её школьной жизни появился приоритет — и первое место, когда-то занятое «встречаться с главным красавчиком школы» было перечеркнутое жирным «исправить оценки».  — Итак... — Она прокашлялась, собираясь с мыслями. — «Мои соболезнования» — это универсальная фраза на случай, если вы опоздали на похороны, забыли имя покойного, или просто не знаете, как выражать эмоции без использования слова «трэш» когда узнаёте, что подруга снова собирается вернуться к бывшему. В классе раздались смешки. Кто-то выкрикнул «жиза!». Асахи-сан нахмурилась, но промолчала.  Мэй невольно потупила взгляд. Что она знает о соболезновании? Она последний человек, который имеет право разбрасываться такими словами. Если соболезнование — это способ сказать «прости, что я не смогла спасти», то она бы кричала это до хрипоты.   — Мои соболезнования — это вежливый способ признать, что у кого-то в жизни случилось нечто плохое. И что ты... не знаешь, что с этим делать. Мы это говорим не чтобы утешить, а чтобы не чувствовать себя виноватыми за то, что живы. Что остались живы. Смех резко смолк. Асахи-сан стояла молча. Почувствовав на себе чужой взгляд, Мэй медленно повернулась в сторону парты, за которой когда-то сидела Нана. Теперь та была пустой, но воздух вокруг неё словно сгустился, стал тяжелее, будто бы кто-то всё ещё сидел там и смотрел, не мигая. У Мэй сжалось горло.  — Это как будто говоришь: я сожалею, что не была рядом. Что не успела. Что не поняла, не защитила, не спасла.  Ногти вонзились в ладонь. Она снова посмотрела в сторону пустоты — там никого не было, но сердце колотилось, как если бы там действительно сидела Нана и смотрела. Ты ведь знала, что всё закончится так, — говорил этот взгляд. — И всё равно ничего не сделала. Ты виновата. Виновата. Виновата. Виновата.  Слово, будто кувалда, дробило кости. Мэй прерывисто выдохнула. Хотелось бежать, кричать до хрипоты, рвать себя на куски, чтобы вытравить эту чёрную жижу, которую она называла душой. Но она умела держать лицо. Умела прятать — так прочно, что казалось, и правда пустая внутри. Бездушная тварь. Она сама шептала это про себя, пока грудь сжимало от удушья. Теперь она наконец понимала, почему её ненавидели. Почему ненавидел Ран. И от этого становилось ещё страшнее: может быть, они были правы. В классе было слишком тихо. Эта тишина давила на уши, и собственные мысли звучали оглушительно громко, как будто кто-то выкрикивал их прямо в голове. Задержав дыхание, Мэй отвернулась от пустующей парты — лишь бы заглушить их, хотя знала: от этого не сбежать.  — А потом ты живёшь с этим и тогда фраза «мои соболезнования» становится признанием, что ты понял и что тебе жаль. Асахи-сан какое-то время смотрела на неё, не мигая. В её взгляде промелькнула странная, непривычная мягкость — и тут же исчезла. Она прокашлялась, резко отвернулась к окну, будто боялась встретиться с осуждающими взглядами собственных призраков. — Спасибо, Акияма. Можешь садиться, — голос её быстро вернулся в привычную жёсткость. Мэй вернулась на место, ощущая десятки взглядов на своей спине, словно иглы. Видела, как Лия подтирает уголок глаза салфеткой. На сердце опустился тяжёлый камень. Давящая вина расползалась по груди, не давая вдохнуть, будто кто-то сжимал её рёбра изнутри. Ей хотелось исчезнуть. Прозвенел звонок. Обе девушки чувствовали себя опустошённо: как будто кто-то вынул из них все слова, мысли и даже белый шум. Если Лия пыталась цепляться за настоящее — хоть за что-то, хоть за сплетни, за ерунду, вроде разговоров о Ране, то Мэй наоборот — с каждой секундой чувствовала, как её тянет назад, в прошлое, в ту точку, где ещё можно было что-то изменить. Как же хотелось повернуть время вспять! Но никому не везёт дважды. Особенно тем, кто не умеет прощать себя. Мэй забыла извиниться перед Асахи-сан и вспомнила о данной себе обещании только тогда, когда учительница покинула кабинет. Она уставилась в окно, где плыли вялые облака. День был обычный. Ужасающе обыденный, несмотря на то, что внутри всё рушилось. Ветер гнал пыль по школьному двору.  И вдруг там, за облаком пыли, показались очертания мотоцикла. Черное покрытие блестело в лучах солнца и Мэй невольно пригляделась, пытаясь рассмотреть человека, подпирающего заднее колесо.  Ран Хайтани.  Вальяжная поза, словно улица ему принадлежит. Только короны не хватает. Мэй облокотилась о подоконник, рассматривая его издалека. Она знала, что у парня близорукость, но когда тот окинул ленивым взглядом окна школы, девушка невольно, словно по велению инстинкта самосохранения, сделала шаг назад.  Единственным выходом из ситуации было отвлечение Лии и конфискация её телефона, который лежал на парте. Думала: утопить его в туалете или выбросить через окно? Только вот тот издал противный «дзыньк», тут же привлекая к себе внимание владелицы. Лицо Лии засияло так, словно превратилось в чёртов фонарик. Хорошей новостью было то, что оставался еще один урок до окончания занятий. Плохой — почему-то Мэй была уверена, что Лия сбежит, наплевав на расписание.   — Мэй, подойди на секунду.  Акияма послушно повиновалась просьбе Кобаяси. Та выглядела озадаченно.   — Смотри.  Сначала она не поняла, на что именно смотреть — иероглифы были отдельно брошены так, словно появились там случайно.  Ран-кун: «в твоём классе есть росток?» Обе девушки озадаченно нахмурились. Сообщение казалось хаотическим набором кандзи, не имеющих между собой связи. Лия закусила ноготь, напряженно обдумывая значение, пока Мэй тяжело вздыхала — у кого-то всё-таки подтекала крыша.   — Растений в нашем классе нет, — поделилась размышлениями она.   — Еще можно прочесть как «начало жизни»… Только смысла от этого не прибавилось.   — Угу.  Обе замолчали. Мэй невольно прошлась глазами по верхним сообщениям, но не нашла там намёков на расшифровку.   — Мэй, — голос Лии был тише обычного, — а твоё имя обычно пишется катаканой, да?  Мэй кивнула, не понимая, почему ее об этом спрашивают. Но затем удивлённо выдохнула. Японское имя Мэй пишется одним иероглифом хираганы, но её английское имя было автоматически переведено на катакану, поэтому она ни разу не задумывалась об альтернативном написании. Девушка недовольно цокнула. Почему-то была уверена — Ран специально подшучивал над звучанием её имени. Лия прикусила губу. Она знала, что у Рана есть номер телефона Мэй. Так почему он не напишет ей напрямую? С одной стороны — она была этому рада, но с другой… Слишком всё это было странно.  Телефон противно звякнул. Пришло новое сообщение.  — Написал, что ждёт меня здесь. Я к нему выйду.  Акияма пристально посмотрела на одноклассницу, не сдержав порыв скептически хмыкнуть.    — У нас урок через минуту.   — Тогда у меня в запасе целых шестьдесят секунд.  Однако, не успела Лия собрать вещи, как в класс вошла Фудзи-сан ровно за пять секунд до звонка и объявила пробный тест. Блондинка раздосадована застонала, драматически упав на парту. Послышался звук встречи женского лба и деревянной поверхности.  Мэй перевела взгляд в окно. Ран по-прежнему стоял у ворот школы, переписываясь с кем-то в телефоне. В животе скрутило, словно жесткий канат сжал кишки. Тихая тревога появилась в сердце одновременно с дрожью на кончиках пальцев. Урок проходил медленнее обычного. Время тянулось как старая выброшенная жвачка. Иероглифы на бумаге расплывались и танцевали, словно тот бешеный танец с хаотическим ритмом. Мэй нервно постукивала ногтями по парте, получая негативные комментарии от учительницы — та сердито подметила, что «барабанная дробь» срывает урок. Но Мэй не могла ничего с собой поделать — на душе было неспокойно.  Прозвучал звонок. Лия сорвалась с места так быстро, словно участница спринта. Мэй поправила школьную юбку, накинула плечо увесистую и направившись к выходу, столкнулась плечом с Фудзи-сан. С морщинистых рук посыпались тестовые бланки. Закусив губу, Мэй смотрела на рассыпавшиеся бумаги и не знала, как поступить. Ученики обходили их, делая вид, что не замечают. Мэй закусила губу сильнее, почти до крови. Казалось, если она сейчас наклонится за бумагами, то просто разорвётся изнутри. Всё внутри неё было натянуто, как струна, и любое резкое движение грозило заставить эту струну оборваться. Фудзи-сан стояла молча. Взгляд её не был осуждающим, а скорее уставшим. Мэй опустилась на корточки, подбирая бланки. Пальцы дрожали. Листы выскальзывали из рук.   — Спасибо, — пробормотала Фудзи-сан, забирая у неё последнюю стопку.  Мэй кивнула, не глядя в глаза. Выйдя в коридор, она едва не побежала в школьный двор. Ран стоял там же, даже не изменив свою позу. Только теперь он смотрел в её сторону. Мэй остановилась, не доходя до ворот. Сердце било глухо и быстро, как кулак по стене. Она вдруг поняла, что боится не того, что он скажет, а того, что он знает. Лия стояла подле него, избегая вопросительного взгляда подруги. Она нервно теребила край рукава, глаза бегали, как у вора, пойманном на месте преступления.  Мэй задержала дыхание, пытаясь заглушить ураган мыслей, утягивающий её в бездну. Она не понимала, что происходит — точнее, боялась признать, что понимает. Ран, казалось, всё видел, всё знал и не спешил ничего прояснять. Он лишь чуть склонил голову вбок, как хищник, наблюдающий за тем, как добыча сама подходит ближе. Он узнал о прошлом, от которого она так долго пыталась убежать — не физически, а внутри, в том внутреннем пространстве, где она наивно надеялась перекрасить себя в нового человека, начав всё заново, как будто прошлого и не было вовсе. Узнал о той девочке. О Нане, что с каждым днём становилась тише, мельче, прозрачнее, пока однажды просто не исчезла, оставив после себя пустующую парту. Лия рассказала — приукрашивая и убирая лишнее, так, чтобы между строк читалась вся жестокость Мэй, но аккуратно пряталась собственная. Она не сказала, что стояла рядом, не призналась, что была именно той, кто начинал, кто бросал первую искру в костёр, а потом отступал в тень, оставляя Нану гореть. Она ничего не соврала, но и не сказала правды. И этим она, как ни странно, предала сильнее, чем если бы открыто солгала. — Больше не приближайся к моему брату. — голос Рана был негромким, почти ленивым, как всегда, но за его спокойствием таилась угроза. — Или ты хочешь, чтобы я ему всё сам рассказал? Школьный двор. Место их первой встречи, только теперь они словно поменялись ролями. Мэй прикусила внутреннюю сторону щеки так сильно, что почувствовала вкус железа. Только бы не ответить сразу, только бы не выдать дрожь в голосе, скрывающий страх. Страх не перед Раном — к нему она давно привыкла, научилась выживать в его тени, как трава, пробивающаяся сквозь бетон, — а страх перед тем, что может случиться, если Риндо узнает и увидит её такой, какой она боится быть в его глазах — несовершенной, сломанной, виноватой.  Мэй наконец подала голос:  — Твоя правда — это только половина. — А вторая половина, — Ран ухмыльнулся уголками губ, — тебе тоже не понравится. — Вторая половина не делает меня чудовищем, — твёрже произнесла она, хотя внутри всё сжималось. — Нет, — согласился он, — просто делает тебя человеком, а это, поверь мне, хуже. Потому что монстрам прощают — они всегда были такими. А вот людям... Незаконченная фраза повисла в воздухе. Она не знала, что ответить. Знала, что он прав. Простить можно многое, но она не верила, что была достойна прощения. Ком застрял в горле, мешая сглотнуть горячую слюну — та скопилась в горле, подзывая тошноту. Расплакаться — значит пожалеть себя, а она не станет жалеть себя под этим пристальным, исследующим взглядом, который будет радоваться каждой капле её слабости. Кто знает — может, если она показала бы ему слёзы, он бы им поверил. А может — нет.  Ран Хайтани был неоднозначен в своих принципах, но одно он знал точно — Мэй всегда удавалось его удивить. Она не была ни простушкой, ни героиней, ни жертвой — и в этом, пожалуй, заключалась её сила. Он ждал трюка, ждал, пока она выкинет что-то неожиданное, дерзкое, то, что заставит его на секунду задержать дыхание, как будто он увидел нечто живое и непредсказуемое в мире, где давно всё понимал наперёд. Но ничего не происходило. Она не расплакалась, не оправдывалась, не ушла, гордо вскинув подбородок. Мэй лишь молча кивнула, словно солдат. Даже свет в глазах не потух — не то, чтобы он рассчитывал на трещину, но невольно подметил, что осколки с зелёным отблеском собирались в нечто целое. Девушка резко вытащила розовый телефон из кармана школьной сумки. Сделала шаг к нему на встречу. Ран невольно напрягся, когда почувствовал аромат приближающейся весны. Задержал дыхание, но не позволил себе отвести взгляд от глаз, в которых уже разрастались стебли свободы. Он цепко смотрел за каждым движением худых пальцев, подмечая идеальную белизну кожи и аккуратный маникюр, подмечал всё, но не получал ни одной подсказки о её следующем действии.  Даст пощещину? Накричит? Ударит? В фиолетовой радужке отражалось всё — как подпрыгнула короткая юбка, появился рельеф на бедренной мышце — та напряглась, словно перед прыжком, до блеска вычищенная школьная обувь. Напрыгнет? Пнёт? Убежит? Ран поймал себя на мысли, что этот азарт, который он чувствует — ненормален. Точно ненормален! Он не знал, что будет следующим — и именно это заводило.  Ну же, Мэй, удиви меня!  Она оказалась на расстоянии вытянутой руки. Ни один мускул на её лице не дрогнул, словно она надела очередную выданную ей маску. Мэй так привыкла слушаться Рана, что думала, непослушание — это ключ к свободе, но всё оказалось проще. Намного проще.  Мэй протянула ему телефон и, встав совсем близко, намного ближе, чем просто знакомая, заглянула в его глаза.   — Не на меня смотри, а сюда.  Ран перевел взгляд на экран, где постукивал кончик её длинного ногтика — над именем «Риндо» в телефонной книжке. Она нажала простое «Заблокировать», а затем — «Удалить». Не дожидаясь его реакции, Мэй развернулась на каблуке, и на секунду он уловил запах её духов — лёгкий, с цветочной нотой и чем-то горьким в послевкусии, тем, которое осталось на кончике языка после её ухода, словно яд. Он прищурился от мимолетного раздражения, что его вновь переиграли. Он, кто всегда видел людей насквозь, кто разбирал эмоции по винтикам, сегодня остался стоять с пустыми руками.  Ран невольно смотрел ей вдаль. Она уже села в машину с тонированными окнами, смиренно ждущую её на школьной парковке. Машина медленно тронулась с места. Ран усмехнулся широко, как будто разрезая свое лицо надвое. Она сделала то, чего он ожидал меньше всего — послушалась.  Она снова меня удивила. Та девушка, чья роль всегда была ясна: ведомая, зависимая, та, чью гордость можно задавить, чьё мнение легко разложить по полочкам — вдруг поняла: ключ к свободе — это побег от Хайтани.  Но не только от Рана, а в этот раз — от обоих.