Часть 15. Союз эгоистов.

Риндо сидел в машине, припаркованной через дорогу от квартирного комплекса, и безучастно таращился на входные двери. Его пальцы барабанили по рулю в такт внутреннему нетерпению. Мэй не появлялась. Минуты тянулись вязко, и ему начинало казаться, что она наблюдает за ним из окна, и просто ждёт, когда он решит сдаться. Он почему-то был уверен, что она появится, как только он уедет, — закон подлости в чистом виде, — поэтому и ждал. Чтобы не сойти с ума от этого затянувшегося бездействия, он включил в телефоне свой новый трек и сосредоточился на звучании баса, на битах, но ничто не цепляло. Всё звучало пусто. Он чуть не упустил подъехавшую машину — настолько она была ничтожной, серой, вонзающейся в городской фон без малейших красок. К счастью, скука обострила внимание, и когда водитель затормозил у входа, взгляд Риндо ожил.   Мэй. Да, это была точно она — грациозная, как всегда. Безупречная, как будто день только начался, а не клонился к вечеру. Она махнула серой Митсубиси на прощание, небрежно и легко, будто её душа находилась далеко отсюда.   Тогда Риндо выскочил из машины. Широким шагом он догнал её почти у самых дверей, окликнул — коротко, резко:   — Мэй! Она остановилась, будто её кто-то выдернул из сна, но не обернулась. Мэй словно застыла, решая, как поступить правильно.  — Я всё знаю, — выдохнул он, пытаясь держать голос ровным. — Твоя подружка рассказала. Он заметил, как едва заметно опустились её плечи, как будто с неё спустили воздух. В этот момент он понял: каждое слово сейчас — это как шаг по хрупкому льду. Он хотел быть осторожным, чтобы лёд не треснул, но времени не было. Краем глаза он заметил, как в холле зашевелились охранники. Надо было торопиться.   — Мэй, послушай, мне плевать. — Он шагнул ближе. — Плевать, что говорит Лия, плевать, что думает брат, плевать, что ты…   Она развернулась резко. Он мог поклясться, что её глаза изменились. Когда-то она смотрела на него с теплотой, а сейчас словно находилась так далеко, что всё, что он чувствовал — лишь легкое дуновение ветра вместо её присутствия.    — Зато мне не плевать.    Риндо вглядывался в лицо того человека, который зацепил его с первой же секунды, но не находил в нем то, что нашел в тот вечер. Не было располагающего к себе взгляда, не было дружелюбия, не было доверия — на лице была выжжена боль так резко, словно её опалили факелом.    Парень растерялся. Он хотел ответить — что-то важное, такое, чтобы всё повернулось обратно, как было, — но язык не повиновался. Сейчас, под этим обжигающим взглядом Мэй, сжался где-то внутри и он сам. Он выдохнул почти беззвучно. Под этим давлением хотелось извиниться, словно по привычке, не зная точно, за что именно. Риндо вглядывался в её глаза, будто надеясь, что в них найдётся ответ, которого сам не знал, но Мэй, словно услышав его мысли, отвернулась, медленно покачав головой:   — Ты ничего не сделал. Зато я наделала слишком много. И теперь мне нужно с этим разбираться.  Её голос был не громким, но в нем не было ни капли упрёка, только усталость, та самая, которую носят в себе взрослые, прошедшие через слишком многое. Риндо терялся в её словах. Он не знал, как правильно ответить. Он вообще ничего сейчас не знал, но сердце колотилось, и он сделал шаг вперёд, как будто этим шагом мог что-то спасти:   — Будем разбираться вместе.    Она смотрела на него, но глаза были расфокусированы. Казалось, что говорит она не с ним, а с чем-то, притаившимся за его спиной — с тенью будущего, что шевелилась в глубине его взгляда, как предвестие. А за ней уже выстраивались силуэты — мрачные, недвижные. Нана — больше не человек, а лишь имя, высеченное в холодном камне, от которого веет сыростью могилы. Шин — отец, раздавленный её виной и опустошённый до пустой оболочки. Ран — с бокалом красного вина, густого, как свернувшаяся кровь, в ладони. И Мэй — та прежняя, с тусклым взглядом, с прожжёнными следами иглы на коже, словно сама жизнь медленно выжигала её изнутри. Её голос упал до шёпота, но Риндо расслышал:   — Ты говоришь, что тебе плевать, но… ты сам не знаешь, кто я.    — Я хочу узнать, — шагнул он ближе.   — Не советую, — коротко бросила Мэй. Риндо стоял, словно его прибили к асфальту. Она не сказала ничего злого. Ни скандала, ни слёз. Только ровный, отрешённый ответ. И это, черт возьми, было хуже. Он не стал звать её, не стал кричать в спину, просто развернулся и медленно, почти машинально, вернулся к машине. Захлопнул дверцу, сел, но не включил музыку, не завёл двигатель. Просто сидел. В салоне стояла гнетущая тишина, а в голове звучал только один вопрос: что я, чёрт возьми, сделал не так? Мэй прошла мимо охранников, бросив им лёгкую, отрепетированную улыбку — ту самую, что выручала её в сотнях ситуаций, как универсальный ключ к любой двери. Внутри же всё дрожало, крошилось, звенело. Она шла медленно, словно каждая ступень под ногами напоминала: он не побежал, не окликнул и даже не попытался остановить её. Он просто ушёл. А ведь в глубине души она так надеялась — нет, жадно ждала, как наивный ребёнок, — что ему всё-таки будет не всё равно. Надеялась, что он сорвётся с места, пойдёт наперекор её словам, что скажет: «Я всё равно останусь». Разве не так поступают те, кому ты по-настоящему важен? Но он ушёл, а она осталась наедине с тем, что сама же и разрушила.   Когда дверь лифта закрылась, Мэй уставилась в своё отражение. Уложенные волосы, ровная осанка, спокойный взгляд. Эта маска, так долго спасавшая её, теперь ощущалась незащищённостью. Раньше она была щитом, теперь — ловушкой. Под ней было жарко, душно. Кожа зудела, словно её покрыли грубой тканью, натянули на неё чужую кожу, чужое лицо. Мэй сглотнула. Она боялась, что, если покажет, кто она есть на самом деле — он отвернётся. Что всё разрушится, что ей скажут: «Ты слишком грязная, чтобы тебя любили». И потому она молчала. В итоге он всё равно ушёл и теперь в душе зияла странная пустота. Её не раскусили — она сама призналась. Только не ему, а себе. «Я — тварь. Но, пожалуйста, не оставляй меня» — это она должна была сказать. Громко, с мольбой, с дрожащим голосом и руками, с застывшим в горле страхом быть отверженной, но она не сказала, потому что не верила, что заслуживает прощения или любви. Или даже простого, человеческого «останься». И теперь, когда правда вскрылась, когда Риндо увидел её не через призму её красивой маски, а без прикрас — она больше не могла прятаться. Не хотела. Я не хочу быть тварью. Я хочу быть той, кто заслуживает остаться. Вечером в квартире всегда стояла тишина, такая, от которой звенело в ушах — ни шагов, ни голосов, ни тихого гудения техники. Отец всегда распускал персонал до захода солнца. Говорил, что после заката все должны быть дома со своими семьями. Он не был японцем, и его система ценностей отличалась: он не верил в то, что работа — это смысл жизни. Шин верил в любовь — к людям, к тем, кто рядом, кто служит, кто помогает. Он улыбался каждому, будто это его внук, дочь, сын. Мэй это злило. Потому что сейчас, когда ей хуже, чем когда-либо прежде, в доме нет никого. Словно её исключили из той самой семьи, ради которой всех отпускали домой. Что за лицемерие, — думала она, срывая с себя туфли где-то в коридоре, на бегу, запинаясь, чуть не падая. Что за глупая система, если в ней нет места для меня в семье?  Она срывала с себя одежду, как будто та была чем-то грязным, чужим. Всё липло, давило, раздражало. Даже собственная кожа казалась тесной. Она ввалилась в душ, едва не ударившись о кафель. Открыла кран до конца, выставив почти обжигающе горячую воду. И только тогда, когда потоки воды захлестали по телу, приглушая мир, она опустилась на пол душевой кабины, прижала колени к груди и заплакала так, как не плакала уже давно. Не из капризов, не от злости, просто из усталости. От понимания — всё рушится. Она осталась без того, кто подарил ей частичку света в тёмном будущем — и сделала это не для него, а ради себя. Ради той себя, которую использовали и выбросили, как ненужную вещь. Но так или иначе, теперь она была совсем одна, и снова чувствовала себя выброшенной, сломанной вещью, не человеком, а отражением собственных ошибок, которые нужно предотвратить — и одной из этих ошибок была связь с Риндо. Выбор себя был заложен в ней с рождением, первыми шагом, первым сказанным словом — своим же именем «Мэй», но почему в этот раз было так больно? Тишина в доме была разбавлена шумом воды, приглушенным рыданием и опустошающим чувством: я не справляюсь. Однако, спустя некоторое время в тишину ворвалась глухая, нарастающая вибрация. Мелодия звонка звучала будто из-под земли — приглушённая, но очень настойчивая. Сначала Мэй даже не поняла, откуда доносится звук. Только потом вспомнила про сумку, брошенную на пороге ванной. Телефон продолжал вибрировать. Мэй медленно закрутила кран. Влажными пальцами девушка прижала полотенце к груди и вышла из душевой. Сумка лежала на боку, молния была наполовину расстёгнута, телефон едва не вывалился. На экране — Аото. Она нажала «принять», и не успела произнести ни слова, как из динамика раздалось: — Мэй, срочно приезжай! Голос Аото был искажён паникой, будто он кричал до этого. Мороз пробежал по коже, несмотря на тёплое полотенце. Страх разогнал остатки слабости, смыл ненужную жалость к себе — что-то случилось. Нужно ехать. Сейчас ей была дана передышка — шанс не утонуть в собственной слабости. Мэй никогда раньше не выходила из дома без макияжа и укладки. Это было как надевать на себя маску, однако, та разбилась у входа в лобби и больше не налезала. В ванной всё ещё висела влажная, почти липкая жара. Зеркало запотело, но даже сквозь пелену были видны опухшие веки. Отвернувшись от своего отражения, Мэй надела белый велюровый комплект. Разгоряченная кожа мгновенно покрылась испариной.  Её водитель, Юнпэй, сейчас вёз отца с работы. Вызов такси занял секунды, но ожидание казалось вечностью. В салоне было тепло, даже душно. Сквозь запотевшие окна медленно проплывали ночные улицы. Волосы подсохли, перестали липнуть к щекам. Машина завернула на уже знакомую ей улицу — ту самую, настолько узкую, что казалось, она была проложена между домами по ошибке. Лампы над головами тускло мерцали, отбрасывая жёлтые пятна на влажный асфальт. Как только она вышла из машины, телефон завибрировал в руке одиноким сообщением — «Дверь открыта». Мэй не стала задумываться о негостеприимности хозяина, в тот момент её мысли были далеко за пределами этой улицы. Она зашла в дом резко, забыв снять с себя кроссовки. Было тихо, почти так же тихо, как в её собственном доме. Воздух здесь был холодным и казался каким-то недоброжелательным. Мэй замедлила шаг, сжимая телефон так крепко, что побелели костяшки. Внутри всё напряглось, будто тело знало раньше головы — что-то здесь не так. Всюду был выключен свет. Аото оказался за столом на кухне. Он выглядел испуганно, а колено его нервно дёргалось. Девушка молчала. Даже в темноте она отчётливо видела подтёк на его лице. Знала, что это — результат удара чего-то тяжелого и острого. Знала, кто так бьет. Она не испугалась. Мэй была знакома с нападавшим и, возможно, знала его трюки лучше его самого — за двенадцать лет она научилась распознавать его почерк раньше, чем он сам заходил в комнату. Это была почти интуиция — не слух, не зрение, а внутренний нерв, натянутый между ней и Раном, как струна, дрожащая, если он рядом. Мэй не отводила взгляда от Аото. Она ничего его не спрашивала — уже и так обо всем знала. Чувствовала присутствие Рана за спиной. Рука сжала телефон сильнее.  Либо позвонить в полицию сейчас, либо…  Все её мысли оборвала одна фраза — сказанная с таким ленивым, почти веселящимся тоном, словно Ран смотрел спектакль, где финал уже предрешён: — Даже интересно, как долго ты будешь просто стоять и смотреть.   Певучий голос послужил хлопком на старт — Мэй резко сорвалась с места. Подошва кроссовок отбивала быстрый ритм по деревянному полу. Выбежав во двор, она набрала заученный номер и, срываясь на бег, выкрикнула: — Ало, полиция?  Ноги несли её прочь. Лицо обдувало потоками холодного ветра. Она совсем забыла, как дышать — сейчас главное было вызвать полицию по нужному адресу. Тогда Ран не отвертится. Она лично его засадит.  Он настиг её внезапно. Дёрнув за капюшон, потянул на себя. Телефон выпал из рук. Она юркнула в недры кофты, снимая её с себя и понеслась дальше, не обращая внимание на растерянность в его глазах — Ран застыл с мягкой кофтой в руке лишь на секунду, но и этого хватило, чтобы она юркнула за угол.  Плечи болели от рывка, но Мэй даже не почувствовала этого. В ушах стучала кровь, сердце колотилось, как бешеное. Она не думала — только бежала. Асфальт под ногами, тьма переулков, мокрые стены домов — всё проносилось мимо, как размытый фон. Внутри её засела ярость. Не потому, что он тронул Аото, а потому, что он снова играл в свои игры, думая, что с ней по-прежнему можно играть. Как с той девочкой, которую он держал под контролем. Но она больше не та девочка. Мэй резко сбросила скорость, обдумывая, куда бежать дальше — она так и не успела назвать адрес до того, как телефон ударился об асфальт. Сердце колотилось в висках, дыхание сбилось, в боку ныло от судорожного бега. Ещё шаг — и она бы упала. Но шаг этот не случился. Ран появился из тени так стремительно, будто вырос из асфальта. Он вышел сбоку, словно затаившийся зверь. Она закричала. Голос сорвался до визга, но никто не услышал. Мир в этот момент, казалось, перестал существовать. Лишь его рука, перекинутая через её талию, и мощное движение вверх. Он легко взвалил её на плечо, будто не человека — перо. Другой рукой Ран всё ещё сжимал белую кофту. Даже сейчас, когда держал в руках её сопротивление — Мэй бешено брыкалась, колотила его кулаками по спине, визжала и рвалась, — он казался спокойным, почти сосредоточенным.   — Тише, — прошипел Ран сдержанно. Его голос словно капал кислотой, проникая под кожу. — Иначе в следующий раз увидишь своего дружка уже в реанимации. Слова ударили больнее, чем хватка — не столько угрозой, сколько ледяным спокойствием, с которым он их произнёс, как будто он просто констатировал факт. В этот момент её охватил леденящий ужас: не за себя, не за Аото — за то, что он снова смог. Снова перехватил инициативу. Снова оказался сильнее. Мэй задержала дыхание. В его руке не было стальной телескопки — значит, она в кармане. Она потянулась туда, намереваясь вытащить оружие и ударить по его колену, сбивая траекторию его тела, но её там не оказалось.  — Ношу в рукаве.  Голос Рана звучал почти игриво, с той холодной насмешкой, от которой по позвоночнику пробегал озноб. Ран не был похож на того злодея, которого Мэй привыкла видеть в фильмах — он был собранным, методичным, почти утончённым, как хирург, наметивший разрез скальпелем и теперь терпеливо ожидающий момента сделать первый надрез. — Отпусти меня на землю.  Ран смешно фыркнул, словно услышал нелепую шутку.  — В голове кружится. Будь человеком. Я не сбегу.  Голос Мэй был настолько уставшим, что Ран, к своему удивлению, поверил. Он медленно отпустил на землю и, склонив голову на бок, заметил кожу под майкой, покрытую мурашками. Свернув белую ткань, он умелым движением надел кофту на девушку и поправил её волосы — те были немного влажными, холодными.   — Бегаешь ты медленно.  — Это просто у тебя конечности длинные.  — У меня всё длинное.  Мэй раздраженно закатила глаза, отвернувшись. Его раздутое до абсурда эго вызывало в ней острое желание спорить до последнего, лишь бы сбить с него эту самодовольную спесь. — В долгом забеге я тебя побью.  — Не переживай, — он развернулся в сторону дома Аото, — в следующий раз дам тебе фору. Но знай: я тебя поймаю.  Ран не стал оборачиваться — к чему, если всё и так по плану? Мэй пошла следом, предсказуемо и точно, как фигура в шахматной партии. Очередной верный ход. Они шли молча, но тишина между ними не была тяжёлой. Каждый думал о своём.  Уже спустя десять минут Мэй сидела на кухне, терпеливо ожидая, пока вода в чайнике закипит. На часах было начало десятого вечера. Клонило в сон. День казался настолько длинным, словно в нём было не двадцать четыре часа, а целых сто. — Прости, — Аото дрожащей рукой разливал зелёный чай, — ты же знаешь, я не боец. Мэй отмахнулась. Она помнила, как его в детстве зажимали в переулках, вымогая деньги. Он часто приходил побитый, но при этом отказывался от личного водителя, предпочитая быть ближе к обычным школьникам. Что ж, — думала она, злобно дуя на горячий напиток,— теперь его мечта сбылась. Обычная машина, обычный дом, обычный район — и в эту обычность никак не вписывалась богатенькая наследница и один из токийских криминальных авторитетов. Все трое попивали горячий чай, готовясь к разговору.  — Как я понял, вам нужно добраться до Даичи Сакамото. Что ж, — прикрыв глаза, Ран наслаждался терпким вкусом, — у нас сходятся цели.  Мэй была настроена подозрительно.  — А тебе он зачем?  — То же самое могу спросить у тебя. Но ответишь ли?  Девушка закусила щеку изнутри. Она не могла заговорить о планах Сакамото в будущем времени — её бы посчитали сумасшедшей. Но, при этом, она не могла довериться Рану —предавший её доверие однажды, предаст дважды. Она откинулась на мягкую спинку стула. Скрестила руки на груди, то ли от напряжения, то ли от холода. Взгляд застыл на колыхающейся зелёной поверхности перед ней. На воде возникали круги, расходясь от самого центра, от ядра — и в самом ядре её души тоже ощущалось это колыхание. Мэй не верила Рану. Она озвучила свою мысль. Тот, услышав упрёк в свой адрес, коротко улыбнулся:  — Не поверишь — мы снова сходимся в мыслях.  Аото всё еще дрожал под взглядом человека, который избил его ранее и не мог поверить, что у той Мэй, которая еще год назад боялась стрекозы, залетевшей в класс во время урока, нашлось столько бесстрашия. Её взгляд был тёмным, словно она уже однажды прошла через всё, на что Ран способен — и вырвалась, точно зная, как с ним бороться, а главное — как выиграть. Между ними нарастало статическое электричество. Оно было физически ощутимо в сгущенном воздухе. Аото чувствовал это на кончиках пальцев и мог поклясться, что лампа над кухонным столом замигала от взаимного напряжения. Однако, они оба выглядели до раздражения спокойными. Ран — со своей блуждающей улыбкой, Мэй — с прикрытыми веками.   — Хорошо.  Аото поперхнулся чаем, услышав её голос. Как это — «хорошо»? Они будут в одной команде с этим психом? Ран невольно задержал дыхание. Он мог поклясться, что Мэй откажется — и тогда придётся отмудохать мальчишку только затем, чтобы взять ситуацию под контроль. Он уже рассчитывал, куда бить, чтобы лицо драматически залило кровью, но при этом не повредить ничего жизненно-важного. Однако, Мэй порвала цепь мыслей одним лишь словом — и оно было произнесено так спокойно, словно она ни на миг не сомневалась, но он знал — это всего-лишь фасад. Она ему не доверяет, и это чувство было взаимным.  Он видел в Мэй не человека, а расчетливую машину. Понял это, когда она, вместо помощи другу, бросилась по давно запланированному плану — побег с целью позвонить в полицию. Она размышляла здраво, слишком трезво для той, кто впервые видел подобное. И Ран знал — заплывшее в крови лицо напугало бы любого. Но, видимо, не неё.  Ран считал её домашним растением, выращенным под нескончаемым денежным потоком в грунте отцовской любви. По крайней мере, так ему казалось со слов Риндо — тот упоминал Мэй мимоходом, но Ран помнил каждое его слово, словно впитывал любую информацию о ней так, будто от этого что-то зависит. Он замечал каждую мелочь — даже такт её дыхания. И он был настолько размеренно-спокойным, что это сбивало с толку.  Его же дыхание сбилось сразу же, как только он переступил порог этого дома. Когда почувствовал, как запах плесени разбавлен свежим жасмином. Когда понял, она была здесь. Он рассчитывал ударить Аото всего раз — но тот в итоге получил трижды: удар в живот — чтобы запугать, удар по ребрам — за то, что имел дерзость надеть его чёртов серый свитер, и, наконец, удар чётко в нос — за то, что посмел получить её расположение.  Теперь, сидя совсем близко, Ран подмечал все детали Мэй — упрямо вздёрнутый подбородок, родинка над бровью, до этого прячущаяся под слоем тонального крема, краснота в углу глаз. Он невольно отметил, что волосы у неё влажные, немного пушистые — значит, она приняла душ после встречи с Аото. Фиолетовые глаза вдруг помутнели. В груди разрасталось незнакомое ему чувство — точно чёрная слизь, обволакивающая грудную клетку. Бурлящая смесь неприятно выливалась за грань рёбер, подогретая мыслью о её связи с таким… неудачником. Мэй, насладившись тишиной, наконец подала голос, став тем, кто сделал первый шаг навстречу совместной работе: — Мы рассчитываем получить информацию через сына Сакамото. Аото невольно нахмурился, подмечая, что она выложила на стол один из козырей, но не решился вклиниться в разговор, когда блуждающая улыбка на лице Хайтани вдруг превратилась в оскал. Ран цокнул, помотав головой. — Глупый план. Старик ни за что не позволит сыну подобраться слишком близко. — По крайней мере, попробуем. — Возразила Мэй. — Мы уже подкупили охранника того бара — он позвонит, как только Сакамото-младший переступит порог. — Ты заплатила Хаято? Теперь это невероятно глупый план. — Ран весело хохотнул. — А ну-ка, попробуй набрать его номер.  Акияма нахмурилась, но молча согласилась с его идеей — скорее, чтобы доказать его неправоту. Однако, вместо гудков звонок был просто сбит, словно её даже не соединили.  — Он тебя заблокировал сразу же, как только ты отвернулась.  Аото, который сначала стушевался — ведь это был его план — сейчас невольно округлил глаза. Откуда этот парень знает всё это? Как он способен так легко считывать людей?  Ран рассчитывал на злость в зелёных глазах — привык, что люди злятся, когда он умеет доказать их неправоту или глупость решения. Или, по крайней мере, он ждал удивление. Но Мэй всего лишь понятливо кивнула, громко хлопая крышкой розовой раскладушки.  — И что ты предлагаешь?   Парень невольно ухмыльнулся — наконец-то она обращалась к нему. Наконец-то в её глазах плясал живой интерес. Наконец-то он не чувствовал себя незамеченным.  — Если скажу, что делать — ты будешь послушной девочкой и сделаешь все, как велено?  Он хотел сбить её с толку, но не получилось. Мэй не смутилась. Её взгляд не поменялся. Ни один мускул на лице не дрогнул. Только её голос стал на ноту ниже, заставляя Рана невольно поперхнуться воздухом: — Только если ты будешь хорошим мальчиком. … спустя некоторое время, когда наручные часы отбили начало одиннадцатого вечера, они втроём уже стояли во дворе Аото. Тот нервно отсчитывал секунды до своего постыдного побега — одно дело учавствовать в анонимных спорах на форумах, а совсем другое — быть свидетелем спора в реальной жизни. И если бы спор Мэй с Раном был на повышенных тонах и с явной агрессией — это было бы проще пережить, чем глухое напряжение между двумя людьми, которые не привыкли отступать от своего мнения. Ран смотрел на её «кооперативность» с недоверием, которое пустило корни в его подкорке — с тех самых пор, как она попыталась вызвать полицию. Он знал: ему стоит только отвернуться, и она снова сбежит. Мэй, впрочем, утверждала, что всё, чего она хочет сейчас — это лечь в постель и уснуть. Ни в участок, ни в драку, ни в заговоры — просто выспаться. Но Ран не верил. Он хотел сам убедиться, что она действительно едет домой. А Мэй — с тем же упорством — отказывалась садиться к нему на мотоцикл. Казалось бы, пустяк, но в каждом её «нет» Ран чувствовал вызов. Он знал: большинство девушек сами бы попросились покататься, но Мэй отталкивала. Это было либо принципиально, либо у её действий были скрытые намерения. Круг замкнулся. — На мне даже куртки нет. Замёрзну — заболею. — Ничего, я согрею. Мэй недовольно цокнула. Она и правда собиралась заявиться в полицейский участок, только вот слабохарактерный Аото бы ни за что не согласился дать показания. Мальчишка дрожал под одним лишь взглядом Рана. Написать заявление бы не получилось. Она пообещала себе, что найдет на Хайтани-старшего другую управу. Ран же был одарен той интуицией, которая редко его подводила — и она кричала, словно сирена, что Мэй что-то задумала. Парень пригласительно похлопал по кожаному сидению. Акияма и бровью не повела, оставаясь непреклонной — стояла, будто вросла в землю, с тем самым взглядом, который умел выбивать почву даже у тех, кто считал себя непоколебимым. Ран почти любовался этим. Почти. — Ты знаешь, как говорят: «села – дала». Я не собираюсь подбрасывать людям сплетни. — Не переживай, тебя под шлемом никто не узнает. — Он подмигнул, сладко добавив: — Еще успеешь мне дать. — Я лучше умру, чем дам тебе. — Тогда ты умрёшь несчастной. Это была стандартная уличная дипломатия. Подобные диалоги обычно завершались либо взаимным уважением, либо вызовом скорой помощи. В данном случае — ничем. Мэй стояла прямо, будто держала спину не собственными мышцами, а гневом. Ран, как всегда, выглядел так, будто его только что достали из коробки с надписью «харизма с привкусом угрозы». Он держал в руках шлем и вертел его с таким видом, будто это была её голова. — Компромисс, — выдала Мэй. — Я в такси. Ты — хвостом. — Какой конструктивный подход. Я даже разочарован. Аото облегчённо выдохнул. Он бы, может, и предложил сам отвезти Мэй — хоть как-то компенсировать тот хаос, что она пережила, приехав к нему, но не успел. В этот момент Ран бросил на него взгляд, который говорил: «только попробуй — и ты будешь есть через трубочку». Аото торопливо зашёл в дом, где теперь внезапно стало подозрительно неуютно. До этого спора они втроём битый час обсуждали план по устранению Даичи Сакамото. Ран проталкивал мысль подставить — Мэй уверяла, что адвокаты отмажут от наказания. Ран на полном серьёзе предложил подослать «девушку с пониженной социальной ответственностью» — Мэй фыркнула: втягивать посторонних в их бардак было ниже её моральной планки (пусть и немного шатающейся). Ран намекнул на шантаж — Мэй скептически изогнула бровь: старые якудза не пугаются компромата. В итоге они сошлись на том, что оба устали и хотят спать. Ран тогда лукаво пошутил, мол, «Снимем комнату в отеле?» и у Мэй, вместо ответа, азартно блеснули глаза с вопросом: «Может, найти больше доказательств через работников того-самого отеля?». Ран одобрительно кивнул — он знал, как выбывать информацию, и в этот раз Мэй не перечила. Она согласилась, что раз уж Сакамото прикрывают и покрывают, значит эти люди тоже виновны. В итоге договорились: встретимся на выходных. Потому что у Мэй — занятия, репетиторы и неотложные дела из серии «сдать всё, что можно сдать до конца семестра», а у Рана — должники, которых он собирался навестить с профилактической целью. Вопрос «втягивать ли Сакамото-младшего» остался в воздухе и, судя по тому, как этот воздух внезапно похолодел, сам воздух был против. Дорога ночью заняла вдвое меньше времени. Спустя десять минут езды Ран решил поразвлечься и начал вилять вокруг такси. К двадцатой минуте он устроил сам с собой заезд на перегонки. И, к своему удивлению, проиграл — потому что, отвлёкшись на собственное отражение в витрине, чуть не врезался в дорожный знак. К тридцатой минуте он подрулил к окну такси и, заглянув внутрь, жестами предложил Мэй сыграть в «камень-ножницы-бумага». В конце концов она подняла окно, и он играл со своим отражением. У него было прекрасное настроение. Настолько прекрасное, что было грустно не иметь возможности разделить его с младшим братом — тот бы точно поддакнул любой безумной идее. Причина настроения была проста и логична: влияние Сакамото на улицах Минато стремительно подходило к концу. А это значило, что в районе становилось тише, а тишину легко контролировать. Там, где раньше решал один старик с длинной тенью, теперь будут решать они — Хайтани. Не просто в Роппонги, но и дальше. На шаг ближе к тому, чтобы их имя звучало на юге Токио не как угроза — как уличная структура. И плевать, кто будет против. Он знал, что Мэй понятия не имела, с кем ей приходится иметь дело на самом деле. Для неё Сакамото — всего лишь морщинистый бизнесмен, совершивший глупую ошибку: убийство проститутки. Ошибка, за которую расплачиваются жестоко. Но Сакамото — это не просто имя. За этой же фамилией стоит его сын, Сакамото-младший, который скрывался от отца, пока не иссякли деньги. И укрывал его никто иной, как братья Хайтани. Эти братья бросили вызов Сакамото-старшему, и улицы Роппонги превратились в поле боя — заполнили их мальчишки, ведомые старым якудзой, продававшие новый яд — патчи. Пока Токио всё ещё оставался городом с глубоко укоренившимися теневыми структурами, якудза управляли наркобизнесом не так открыто, как можно было подумать. Наркотики распространялись через тщательно выстроенную сеть прикрытых баров, массажных салонов и нелегальных клубов, где под видом развлечений скрывалась реальная торговля. Патчи — новый наркотик, который якудза внедрили на улицы — был особенно коварен. Он действовал быстро и незаметно, вызывая паралич и полное подчинение воле дилера. Для таких как Мэй, попавших в их ловушку, не было никакого спасения. Девушку почти изнасиловали и убили, когда патч отнял у неё возможность двигаться. Ран тогда пришёл вовремя, не только спасая её, но и случайно докопавшись до правды — понимания, что старые порядки в Токио начинают рушиться, уступая место новой, ещё более жестокой игре. Теперь устранение Сакамото перестало быть просто возможным — оно казалось настолько простым, что Ран чувствовал себя, словно окрылённая птица, готовая взмыть ввысь, расправив крылья над мрачными улицами Токио. Этот город требовал решительных действий. Ран чувствовал, как холодный ветер перемен проникает в каждый уголок его души. Он был готов разорвать эту сеть на части, даже если для этого придётся погрузиться в самый мрак. Он проследил, как Мэй вошла в лобби, внимательно наблюдая за каждым её движением. Для него было жизненно важно, чтобы её присутствие не разрушило тщательно выстроенные планы. На кону стояло слишком многое, и она даже не подозревала, какую ключевую роль ей предстоит сыграть. Для Рана контроль был не просто привычкой — это была необходимость, словно кислород. Ещё с детства, будучи старшим братом Риндо, он нес на своих плечах груз ответственности за двоих. Этот комплекс старшего сына сформировал в нём стойкое стремление держать всё под контролем и быть всегда на высоте, чтобы никто не усомнился в его силе. Слабость для него — не просто риск, а катастрофа. В глубине души Ран был нарциссом. Он восхищался собственной способностью управлять людьми и ситуациями, чувствовал себя верховным архитектором чужих судеб. Но под этой маской уверенности скрывалось постоянное напряжение. Чтобы не дать эмоциям ослабить хватку, он подавлял любые проявления чувств, тщательно фильтруя их через стратегию. Потому что чувства сбивают с пути, а Ран не мог позволить себе сбиться. Ран чувствовал, как жажда власти переплетается с чем-то более личным. Он думал о братстве с Риндо — о том, как двое смогут править вместе. Это наполняло его действия смыслом, придавало им почти священный характер. В мире, где каждый идёт по головам, для Рана эта братская связь — единственный свет, который стоит защищать любой ценой. Он верил, что вместе они смогут создать что-то большее, чем просто империю. Мэй была совершенно иной. Она ломала все его шаблоны — непредсказуемая, сложная, с собственной волей. Он не знал, чего ждать от неё. Мэй была словно загадка, которую хотелось разгадывать — и контролировать, разумеется. Ран видел ценность в её независимости — и в то же время ощущал, что это единственный аспект, который угрожает его планам. Он не был готов позволить кому-то другому вмешиваться в её жизнь. Союз с Мэй мог открыть новые возможности и укрепить его позиции. А затем он займётся самым главным — закрепит свой статус, добьётся Мэй. Деньги и связи её отца — всё это значило многое в его игре, и он хотел быть тем, кто ведёт за её руку, кто держит ход событий под контролем. Это не было простым желанием обладать — для Рана это был способ окончательно укрепить свою власть в будущем. Она и представить не могла, насколько серьёзным был её вес в этой игре. Голова кружилась от нехватки кислорода. Мэй чувствовала его взгляд между лопаток, там, где затаилось сердце, словно раненный зверь и ждало, пока Ран уедет, дав ей сделать глубокий вдох, тем самым позволив сердечной мышце прокачать кровь по телу. Она знала: нельзя поворачиваться. Ни за что. Это был бы приговор. Он не должен почувствовать её страх. Он не должен знать, что она всё ещё боится. И он не узнает. Она выжжет этот страх — докрасна, дотла, адским огнём своей ярости. Пройдёт через каждый грех, через каждое преступление, соберёт на нём все кары, что сможет найти, и заставит страдать. Мэй не простит. Она уничтожит его. Мэй не глупа. Она знает Рана — и знает, что его интерес к Даичи Сакамото не простой. За этим что-то есть. За этим всегда что-то есть — Ран никогда не делает что-то просто так. Либо он боится Сакамото — а страх подталкивает зверей на сплочение, либо — пытается занять его место. И Мэй склонялась ко второму варианту. Она не понимала, где именно оплошала. Как Ран смог выйти на Аото? И почему, из всех, он выбрал именно его? Ничего не сходилось. Она разобрала связи со всеми, благодаря кому они могли снова пересечься — она оттолкнула и Лию, и Риндо. За второго было невероятно обидно — оказалось, она напрасно вытеснила их дружбу из своей жизни. Ран подкрался, откуда меньше всего ждали, словно видел дальше. Значит — он всё ещё впереди. Но она догонит. Она не просто выживет. Она сделает так, чтобы он пожалел, что когда-то осмелился посмотреть на неё сверху вниз.