Риндо POV. Сцена за сценой.

Риндо не помнил, когда они встретились впервые. В памяти остались лишь яркие неоновые огни, шелест дорогих тканей, блеск украшений и её тонкий силуэт у бара. Мэй тогда смотрела на зал так, словно оказалась в цирке уродцев — скука на лице, вперемешку с отвращением. Его зацепило именно это — в море масок она казалась единственным реальным человеком. Подойти первым он не успел. Или не захотел. Ран сделал это за него — три шага, лёгкий наклон, заказ за двоих. С этого всё началось. С того дня, даты которого он не помнил. Или предпочел забыть. Она звонко смеялась и долго танцевала. Исчезла под утро, чтобы на следующий день оказаться в их квартире — так, будто это было самым естественным в мире. Риндо запомнил блеск браслетов на её запястьях. И водителя с пушкой за пиджаком. И ещё — как на неё смотрел Ран.   Мэй казалась чем-то эфемерным — почти как герой из фильма, который появляется на пару минут, дает урок главному герою и затем пропадает навсегда. Но Мэй оставалась. И лучше бы она этого не делала. Всё стремительно укатило в бездну, когда она попросила помощи. Нет, не так. Она никогда не просила о помощи. Она просто поставила перед фактом — на следующий месяц состоится её помолвка с незнакомым человеком. Так нужно, так правильно, так решил отец — слова в том духе, чтобы Ран сделал всё по-своему. Они убили охрану. Они вынудили её отца подписать бумаги. Они превратили Мэй в наследницу компании с многомиллионным капиталом.   Риндо запомнил её смех, смешанный с застывшими слезами в уголках зелёных глаз. Запомнил лицо её отца — такое расслабленное, словно с него сняли массивную ношу, ведомую только ему. Запомнил фотографию её матери на полке в разрушенном кабинете — женщина с расплывчатым лицом, будто он уже видел её раньше — не зная где, не зная когда, в своей жизни или чужой. В день смерти Изаны Курокавы их арестовали. Мэй сказала, что будет ждать. И ждала. Чёрт возьми, эта девчонка, у ног которой был весь мир, ждала его — Рана Хайтани, с телескопкой и криминальным прошлым. Она не благодарила их словами, но после выхода из тюряги они синхронно переступили порог подаренного им пентхауса в Роппонги. Весело смеясь, говорила: теперь вы — короли. Ран тогда встретил закат на балконе, всё время задавая вопрос:  — А что дальше? … а дальше была встреча с Терано Саусом, кишащим амбициями. Глупо было бы отказываться от возможности укоренить свою власть в криминальном мире, поэтому братья согласились вступить к нему. По крайней мере, выбор у них был невелик — оказавшись избитыми им однажды, повторять прошлые ошибки не хотелось.  Затем был Майки. Низкорослый парниша с чудовищной силой и зверским аппетитом к власти и контролю. Он редко создавал планы — скорее, за ним было решающее последнее слово. Майки напоминал им разбалованного ребенка, который не привык слышать “нет”. И когда спустя несколько лет его советника, Такеоми Акаши, заинтересовало наследние Мэй Акиямы — отказать было просто-напросто поздно. Братья вляпались в это дерьмо по уши и спрятать Мэй было банально невозможно. Да она и не очень горела желанием прятаться. Мэй не отказалась бы от своего ритма жизни — личные повара, водители, стилисты и три домработницы в одной квартире. Она жила на том слоу-моуде, который он до этого видел лишь в играх. Её не интересовало ничего, кроме собственной жизни, полного роскоши и круглосуточного отдыха. Но в этом была и плохая сторона. Риндо не помнил, когда она перестала смеяться. Забыл, как выглядит её танцы под прожекторами зала. И вместо золотых браслетов начал замечать розовые следы от игл на руках.   Мэй пропала, как тот упомянутый персонаж из фильмов и никто не стал её искать. Её место заняла дешевая копия с потухшими глазами и сухой кожей на запястьях.   Риндо точно помнил — тогда был Хэллоуин. Он собирался расслабиться после тяжелого дня, но у «Бонтена» были на него другие планы. Его телефон разрывался от звонков, не давая самому позвонить старшему брату и разобраться в этом хаосе вместе.   Когда же Ран, наконец, соизволил поднять трубку, в динамике раздалось протяжное, ленивое: — Ал-о?.. И поверх слов — громкие, неприлично реальные женские стоны. Риндо не дослушал. Сбросил. Подумал: значит, он дома.  Но дома Рана не оказалось. На диване, в полутьме, одиноко свернулась Мэй. Флисовое одеяло обволакивало её, будто кокон, а в пальцах шатался бокал с розовым вином. Стекло отражало блеклые отблески телевизора, где дергано мелькали сцены старого фильма — слишком плохая графика, неестественно живые голоса на фоне и нарисованный детский призрак, витающий между домов. Её голос прозвучал приглушённо, словно сквозь ткань: — Если ты ищешь Рана… он сказал, что собирается к тебе. Раздраженно бубня под нос, Риндо скрылся в кабинете старшего брата, ища то, что Коко считал утерянным — флэшку с записью камер наблюдения из одного из клубов, которые они, братья Хайтани, покрывали от имени «Бонтена». Нашёл её быстро, почти случайно — лежала среди пустых зажигалок и ненужных ключей в верхнем ящике.  Уже собирался уходить, но взгляд зацепился за фотографию в рамке. На снимке были они трое: он, Ран и Мэй. Все с улыбками, беззаботные, на фоне трёх одинаковых машин. Спонтанная покупка — почти дурачество. Особенно со стороны Мэй, у которой до сих пор не было водительских прав. «Зачем ей машина?» — промелькнула мысль. Он тихо фыркнул, но смешок вышел натянутым. В памяти вдруг всплыло, как Мэй, получая ключи, даже не смотрела на их покупку — её взгляд всё время был прикован к Рану. И теперь, глядя на фото, Риндо понял: дело было вовсе не в машине. Она была символом дороги, на которую Мэй уже ступила. Дороги, по которой они с Раном должны были ехать вместе, но сегодня его не оказалось рядом. Вместо Мэй он был с другой. Риндо не стал осуждать. Он слишком хорошо знал: их отношения с Мэй держались на зыбкой почве, заложенной ещё в подростковом возрасте, когда всё казалось простым и мир делился только на чёрное и белое. Но время шло, и дорога разветвлялась и жизнь постепенно обнажала свою правду — она оказалась серой, как асфальт, по которому они гнали, не в силах остановиться. Риндо прошёл мимо Мэй почти поспешно, словно боялся задержаться хоть на секунду дольше. Возле Рана она всегда была тихой, почти немой, будто каждое слово могло стать ошибкой. Но сейчас Рана рядом не было, и Риндо совсем не был готов к возможным расспросам о его местонахождении. Уже на пороге он раздражённо выдохнул, вспомнив, что оставил ключи от машины у дивана. Развернувшись, он почувствовал, как мышцы сами напряглись — Акияма стояла прямо за его спиной. Подкралась неслышно, будто воздух стал плотнее и вылепил её из темноты. В протянутой руке поблёскивал брелок от Lamborghini. — Чёрт, ты точно как призрак, — вырвалось у него. Он взъерошил волосы, пытаясь скрыть неловкость. Она чуть вскинула бровь, с лёгкой усмешкой подмечая: — Знаешь, я тоже часто сравниваю себя с Каспером. Вроде существую, а никто не замечает. Риндо задержался взглядом на её лице дольше, чем хотел. В полумраке скулы казались острыми, почти режущими. Мэй всегда жила в крайностях: то стремительно поправлялась, расплываясь от любви Рана, то худела до хрупкости, выжигаемая его ненавистью. — Никогда не смотрел, — коротко ответил он. — А хочешь? — её вопрос прозвучал слишком спокойно, но от него в груди стало тесно. Пальцы нащупали в кармане холодный пластик — флешка, которую нужно отдать. Нужно спешить. Потом — наконец-то долгожданный отдых.  — Давай в другой раз, — бросил он и, не оглядываясь, вышел. Мэй осталась стоять в тёмной, холодной квартире. И на секунду Риндо показалось, что за его спиной остался не человек, а тень, которая будет ждать его флегматичное «Давай в другой раз» столько, сколько потребуется. Время шло быстро, утекая сквозь пальцы. В один из вечеров Риндо заехал к брату передать папку с досье на семью конкурента Майки, а после — планировал съездить в недавно открывшийся клуб, который успел навести столько шуму, что даже мировые диджеи мечтали там выступать.  Переступив порог дома, в который Ран переехал всего недавно, он сразу услышал крики Мэй и звон стекла. Судя по обеспокоенным лицам персонала, ссора пары была в самом разгаре. Тяжело вздохнув, Риндо прошелся рукой по лицу, пытаясь сохранить отстраненное выражение лица. Он не был в настроении наблюдать чужие истерики. Он вообще никогда не был в настроении наблюдать чужие истерики.    — Ты меня держишь в заточении! Мне ничего нельзя!   Риндо вошел в гостиную почти бесшумно, оставив папку на столе. Взгляд невольно задержался на Мэй. Она была одета ярко — блестящее чёрное платье, высокие каблуки и красная кожанка. Кричала надрывно. «Точно плакала ранее», — невольно подметил он, замечая красноту в уголках глаз. Голос Рана был, как всегда, спокоен. Он всегда держал ситуацию под контролем — и если Мэй кричит, значит, Ран рассчитывал на это.    — Мы пойдем туда завтра. Сегодня я занят.    — Завтра там ничего не будет! Стив Аоки — сегодня!   Уже разворачиваясь, Риндо задержался в проходе. Он знал, где сегодня выступает диджей — и как раз собирался туда. Маршрут был выстроен заранее, а менеджер клуба оповещен. Перед глазами на секунду мелькнул силуэт Мэй, выгибающийся в танце под разноцветными бликами, играющими на её теле — еще такая, которую он помнил. Настоящая Мэй Акияма, о которой все забыли.  Слова вырвались до того, как он успел их осмыслить:    — Я тоже туда. — И, посмотрев на брата, добавил: — Могу присмотреть.    — Спасибо, — помолчав, ответил его брат, а затем окинул девушку резким, презрительным взглядом: — Сними это. Не хочу видеть тебя в красном.   Молниеносно скинув красную косуху на пол, Мэй бросилась в гардеробную, на ходу поправлять растёкшийся макияж.    — За мной должок, — усмехнулся Ран, разливая выпивку по двум бокалам.   Риндо отрешенно махнул рукой и, присев на белый диван, хрустнул широкой шеей.    — Ты сказал, у тебя дела. Нужна подстраховка?   Старший брат вдруг коротко хохотнул, подмигивая:    — Дела есть, но личные. — Он понизил голос, бросая подслушивающему персоналу предостерегательный взгляд. — Помнишь ту балерину? — И, получив утвердительный кивок, продолжил: — Сегодня станцует на мне в своих розовых пуантах.   Риндо кивнул, не задавая вопросов. Он всегда понимал, когда лучше молчать. Когда вернулась Мэй, на этот раз в чёрном пальто, Ран всунул ей в карман пакетик с белым порошком и коротким:    — Развлекись сегодня.   Оставив на его щеке невесомый поцелуй, девушка быстрым шагом направилась к лимузину, ожидающем их во дворе. Она почти бежала, не оглядываясь, словно боясь, что Ран передумает.   В салоне, пахнущим весенними цветами, было шампанское и две белые дорожки. Пожав плечами, Риндо присоединился к «развлекающейся» Мэй. Тело тут же наполнилось энергией, взгляд сфокусировался, а всё естество хотело больше веселья.   Клуб встретил их гремучими басами и светом прожекторов. Мэй тянула его за собой, словно зная каждый уголок — и вот, они оказались в ВИП-зоне возле самого диджея, так близко, что можно было различить, как бегают его пальцы по пульту.  Риндо смотрел на своего кумира заворожённо и жадно представлял себя на этом месте — за диджейской установкой, в ослепительном свете, где взгляд сотен принадлежит только ему. Тогда он наконец вырвется из тени старшего брата, возьмёт контроль над своей жизнью и получит то внимание, которого ему всегда не хватало.   Диджей крутил треки, и бас ударял прямо в грудь, заставляя сердце биться в такт музыке. Свет прожекторов резал пространство, обнажая лица, полные эйфории и возбуждения, смешанных в густой клубный коктейль.   Мэй кричала ему кто-то на ухо, тёплым дыханием щекоча кожу на шее, а Риндо кивал, делая вид, что слушает, но слышал он только её смех. Сегодня она снова улыбалась и танцевала, точно так, как прежде. Только теперь её танец был подарен ему. Он чувствовал вкус алкоголя и дыма, запах дорогих духов Мэй, и одновременно — внутреннее напряжение, как будто каждое движение могло взорвать всё вокруг.  Сдерживать себя становилось всё сложнее. Ему нужно было остудить голову. На улице было прохладно. Лёгкие были наполнены никотиновым дымом, а желудок — разноцветным содержанием нескончаемых коктейлей. Язык предательски заплетался.  — Знаешь… — сказал он, и его голос звучал почти как признание в страшном секрете: — Я всегда хотел стать диджеем. — Ну и что тебе мешает? — Голос её был лишён насмешки или иронии, что само по себе казалось располагающим. — Это не так легко, как тебе кажется. Нужно создавать себе имя, находить публику, пробиваться в клубах, куда новичков…  Он резко замялся, посмотрев на неё и вдруг понимая: она никогда не сталкивалась с отказом, с ожиданием, с невозможностью. Всё приходило к ней готовым, с доставкой прямо в руки. Девочка без амбиций, без целей, без желаний. Ей невозможно объяснить чужие стремления, потому что её мир был устроен по принципу «хочу — имею». — Тогда давай купим клуб, — сказала Мэй, словно предлагала купить не целое здание, а плитку шоколада, — и станешь в нём диджеем, как всегда хотел. И вот здесь Риндо впервые понял, что с Мэй ничто не происходит так, как с остальными людьми: даже безумные идеи становились чем-то обыденным. Конечно, не обошлось без связей, двух сонных юристов и владельца этого самого клуба, пробужденным под дулом пистолета в собственной кровати, но — они сделали это.  Они правда выкупили клуб за одну ночь. Просто потому, что Мэй так захотела. Потому, что этого хотел он, Риндо Хайтани. Уже находясь внутри, как законный совладелец, Мэй смеялась, пританцовывая в пустом помещении, словно это было самое обычное дело в мире. Риндо понял: теперь можно танцевать на грани невозможного, потому что иногда мир просто уступает место тем, кто слишком уверен в своих желаниях.  Риндо ярко и чётко осознал, что жаждет её не только за то, что она позволила ему реализовать свои амбиции, но и за то, что она подтолкнула его к тому, чтобы увидеть самого себя. Мэй каким-то непостижимым образом открыла дверь, которую он сам боялся открыть.  Он разложил её прямо там, на столе с диджейской аппаратурой Стива Аоки. Её тело выглядело прекрасно на фоне микшера, пульта и неоновой подсветки. Он вбивался в неё резко, рвано, больше не сдерживая пульсирующего напряжения внутри. Стол дрожал. Всё падало вниз, ломалось, а нога запуталась в каком-то шнуре. Он тогда понял, что иногда люди нужны не для того, чтобы быть рядом, а чтобы дать тебе возможность встретиться с самим собой. В этом признании было больше притяжения, чем в любой страсти. Они встретили утро в лимузине. Мэй лежала в пальто на голое тело, Риндо — с бутылкой шампанского вместо воды. Свет первого рассвета мягко скользил по стеклам, окрашивая их лица в холодные оттенки. Он смотрел на отметины на её теле, оставленные ночью, и мысль о том, что Ран заметит, промелькнула у него в голове, но не вызвала страха или стыда. — Не заметит, — сказала Мэй, следя за его взглядом, и, пожав плечами, добавила: — После гибкой балерины ему будет не до моего тела. Риндо молчал. Он догадывался, что Мэй знает больше, чем говорит. Нужно было отдать ей должное: умнее, чем кажется на первый взгляд, она всегда видела больше, чем большинство. Постукивая кредитной картой, Акияма медленно проводила две аккуратные дорожки на экране телефона. Белые, чистые, как след под лыжами. Риндо смотрел на это и вспоминал их прошлое: как втроем, ещё подростками, ездили в горы, как он учил её стоять на сноуборде, как Мэй отбила копчик, а Ран затем носил её на руках весь день.  И теперь — как всё докатилось до этого? Он не мог понять. Мир вокруг позволил им осознать, что последствия иногда приходят задним числом, и уже не суть важно, кто в чем виноват.  Вдыхая никотиновый дым, он отмахнулся от предложенных наркотиков. Мэй пожала плечами, снюхала две линии и, подцепив тлеющую сигарету, затянулась, как будто это было частью какого-то ритуала. Он наблюдал за ней и думал, что в этом утреннем хаосе есть что-то почти магическое: мир ещё не вернулся к привычной логике, и пока они существовали в этом промежутке, можно было позволить себе быть нагими и настоящими. Когда Мэй настрочила короткое сообщение домработнице: «Набери ванную с солью и подготовь мне спальню для гостей с тёплой пижамой», Риндо хмыкнул. Она обращалась с миром, будто он был ей чем-то обязан. В её жизни не существовало хаоса — только сценарий, где все роли уже расписаны. Её же роль всегда была предельно ясна: быть тенью Рана Хайтани. Тенью, которая хранит его секреты, прячет его уязвимость и молча принимает его жестокость, как будто это не было выбором, а заранее выданной инструкцией.   Тогда Риндо поймал себя на мысли: кто же был тенью Мэй? Кто держал её груз, кто впитывал её молчание, кто покрывал трещины? Или у неё не было тени вовсе — и в этом заключалась свобода? Но Риндо понимал: нет, Мэй не была свободна. Она существовала по плану, прописанному Раном. Возможно, у неё вовсе не было тени. Та, настоящая, её собственная, осталась где-то в прошлом — там, где ещё существовала свобода, где она могла быть не «чьей-то», а просто собой. Тень прошлого шагала за Мэй по пятам. К их общему удивлению, Ран оказался дома. Пять утра, но он не спал. Смотрел на них холодно, пристально — так, как смотрят не на людей, а на вещи, которые внезапно оказались не на своём месте.   Мэй прошмыгнула мимо, стараясь не задерживать на нём взгляд, будто боясь, что глаза выдадут больше, чем слова. Хлопнула дверь ванной, послышался всплеск воды и приглушенное «ай, горячо».   Риндо остался стоять на месте, сгорбленный. Руки покоились в карманах наспех застегнутых брюк. Плечи напряжены, зубы сцеплены — он готовился к удару. Знал, что заслужил. Но Ран удивил его широкой улыбкой:    — Коко разбудил час назад. Поздравляю с покупкой.   Риндо моргнул.    — Разбудил? Я думал, ты развлекался с…    — Нет. — Ран прервал его резко, и махнул рукой, словно отмахиваясь от одного-лишь упоминания имени, которое уже успел забыть. — Захотелось домой. Но кровать оказалась непривычно пустой.   Слова тяжело повисли в воздухе. Риндо почувствовал, как что-то внутри сжалось. Это было не простой констатацией факта, нет, скорее признанием собственной слабости, которую его брат рьяно отрицал.   Он продолжил, будто между-прочим:    — Не нужно было делать её совладельцем. На ней уже висит пара компаний, более десяти отелей и за эти двенадцать лет она ни разу не удосужилась даже узнать их названия.   Риндо смотрел из-подлобья, чувствуя, что Ран говорит больше, чем знает. Было настолько тихо, что оба слышали напор воды из ванной на втором этаже.   — Ты ведь понимаешь, — Ран не смотрел на него прямо, — люди, которые не знают названий собственных компаний, не умеют нести ответственность. Они умеют только пользоваться. После того разговора они сталкивались только на собраниях «Бонтена». Ран держался так, будто ничего не произошло, и это было хуже открытого упрёка. Риндо же пытался заглушить совесть, что тяжело давила на виски, заставляя находить двойной смысл в каждом слове старшего брата. Месяц прошёл в этом молчаливом напряжении. И когда Риндо увидел Мэй снова, всё произошло случайно — они пересеклись в клубе, том самом, который теперь принадлежал им двоим. Он шагнул к ней и заговорил первым, пытаясь перекричать громкую музыку.  — Не ожидал увидеть тебя здесь. Она посмотрела на него. На миг музыка будто стихла, или, может, это у Риндо в голове всё оборвалось. Мэй улыбнулась, приветливо, мягко, и он смог прочесть по её губам:   — Давно не виделись. Он смотрел на неё и видел ту Мэй, которую встретил двенадцать лет назад — идеальная укладка, свежий макияж, дорогое платье на подтянутом теле. Даже глаза вернули себе утерянный блеск хризопраза. — Скучала? Да, скучала, но словами не признавалась, лишь рвано ловила дыхание между ним и холодной стеной подсобки. Пространство было тесным, почти душным. Он стоял, а она повисла на нём, цепляясь за мужские плечи, ища в них опору. Но в этом не было смысла — они падали вместе, и падение уже стало неизбежным. — Нам нельзя видеться. — Устало подытожил Риндо, застегивая рубашку. Мэй фыркнула, громко и чуть насмешливо, сидя на коробках из-под пива. Риндо не придал себе лишней важности и присел на слегка пыльный пол — ради того, чтобы ей было удобно скрутить короткий косяк.  — Вчера я нашла под подушкой белье — то самое, красное кружевное, которое мне запрещено носить. Даже знаю, кому оно принадлежит. В её словах не было ни обиды, ни укора, только тихая провокация. Риндо поднялся на ноги, раздраженно взъерошивая волосы, резко отрезав:  — Я не твой инструмент мести, Мэй.  — Нет. Ты — человек. И мне чертовски нравится выбирать тебя. Риндо понимал: да, он был её выбором. Единственным, сделанным самостоятельно, без наставлений Рана. Она не собиралась отказываться от той капли свободы, подаренной самой себе. А он не собирался отказывать ей.  — Почему ты не следишь за делами своих отелей? Мэй вскинула на него удивленный взгляд, тут же закашлявшись. Горький дым обжег горло. Риндо вытянул из-под неё банку пива и, поддев крышку кольцом на пальце, протянул ей. Сделав пару глотков, она затянулась снова и на выдохе спросила: — А что, мне можно? Риндо раздражённо закатил глаза. — Конечно, можно. Кто ж запрещает? Они — твои по праву. Спустя три недели Риндо понял, что ошибся. В тот вечер Ран пригласил его посидеть в баре. Приглушенный тёплый свет, велюровые кресла, едва слышное звучание джазовой музыки и бутылка виски на двоих.  — У нас свадьба в следующем месяце. Ран говорил это так, словно говорил о подписании смертного приговора, а не о торжестве. На бледном лице застыло вымученное выражение, как у человека, принявшим выбор, который тхнет безвыходностью. Риндо удивлённо хмыкнул, скрещивая руки на груди:  — Неужели спустя столько лет, ты наконец-то решился? Но Ран не разделял его настроя. Он устало потер переносицу, на которой залегла глубокая морщина. Голос его был настолько тихим, что Риндо пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать плохие новости:  — Мэй вдруг заявилась на Окинаву и накрыла нам поставку из Гавайев, которая должна была пройти через её отель. Мы договаривались с ними полгода. Блять, — он шипел, упорно смотря в стол, и теперь круги под его глазами были отчетливо видны. — Какого чёрта она туда полетела? Почему вдруг, спустя двенадцать лет, решила заинтересоваться переписанным на неё бизнесом? У Риндо резко упал желудок. Это он был тем, кто подкинул ей эту идею — заняться своей сетью отелей. Теперь у них большие проблемы. Чертовски большие проблемы.  — Аники, это я сказал ей… Он не смог договорить. Не знал, как подобрать слова, но старший брат всё понял. Он откинулся на спинку кресла. Посмотрел сквозь стекло, за которым мигали огни ночного Роппонги. Их с братом Роппонги.  — Это уже неважно. — Он нервно пригладил волосы. — Всё неважно. Майки отдал приказ убрать её. Риндо чувствовал, как кончики пальцев холодеют. Слова не укладывались в голове. Решения босса никто никогда не оспаривал — а те, поселившие усомниться в его правоте, были погребены под двумя метрами холодного грунта за Токио. Пальцы сжались в кулак, которым он стукнул по столу, надрывно выдыхая:    — Убрать из-за одной поставки? Серьезно?   — Мы убирали и за меньшее. — Ран холодно усмехнулся. — Майки сказал так: либо за проёб отвечает один из нас, либо она. Риндо взъерошил волосы, и налив полный стакан виски, выпил тот залпом. Алкоголь гулко упал в пустой желудок. Его тошнило.  — Такеоми давно засматривался на её сеть отелей, но мне удавалось держать всё под контролем. Даже Санзу был уверен, что Мэй на крючке. Но теперь… Повисла тишина. Джазовая музыка нервировала. Риндо хотел разбить саксофон об голову музыканта. В голове нарастал гул.   Младший Хайтани не выдержал и крикнул официанту прервать музыку — в зале они были одни и владельцы знали, что перечить верхушке «Бонтена» — смерти подобно. Спустя минуту всё погрузилось в тихий, тягучий вакуум. — Я не могу, — прошептал Ран.    — Что?    — Я не могу этого сделать, Рин. Но у меня есть идея. План Рана был довольно банальным: инсценировка убийства. Братья Хайтани много раз убивали, но подделывали убийство впервые — и второе оказалось в разы сложнее. Ран нашел Криптозин — экспериментальный препарат, разработанный для кардиохирургии, который временно подавляет сердечный ритм. День свадьбы был идеальным прикрытием. Никто не заподозрил бы жениха в убийстве невесты прямо на собственном торжестве — это было бы слишком очевидно и безумно. Именно поэтому — гениально.   Они подготовились. Заранее узнали смену на скорой в нужный день, подкупили работника морга, сделали поддельные медицинские документы и свидетельство о смерти. Пока Ран обдумывал план «исчезновения» тела до похорон, Риндо занялся временное убежищем и созданием новой личности. Главной загвоздкой была сама Мэй. Они не могли позволить ей догадаться, иначе план был бы сорван. Мэй была непредсказуемой. Её зависимость притупляла инстинкты самосохранения. Ран знал, что у них будет только одна попытка.  — Если бы не нужда переписать всё на себя, ты бы сделал ей предложение? Риндо задал этот вопрос в день до свадьбы. Ран тогда весело хохотнул, проверяя качество нового паспорта с фотографией Мэй, но под незнакомым именем и неправильной датой рождения.  — А что, это похоже на любовь? — он отложил документы и посмотрел на брата. — Она красивая, богатая и достаточно глупая, чтобы не задавать лишних вопросов. Идеальная жена. Но Риндо заметил, как Ран задержал взгляд на её фотографии чуть дольше необходимого.  — Ты не ответил на вопрос. Ран помолчал, перебирая поддельные печати.  — Может быть, — наконец признался он. — В другой жизни, при других обстоятельствах. Но мы не можем себе позволить чувства, Рин. Завтра я женюсь на ней, а через несколько часов она умрёт. И станет кем-то другим.  — А ты?  — А я стану вдовцом-миллиардером, — Ран усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Разве не об этом мы мечтали? Мы? Нет, Риндо мечтал о другом. Не смотря на внутренний протест, он лишь молча кивнул, изучая лицо брата.  Ран всегда был мастером масок — холодная улыбка, равнодушный взгляд, небрежный тон. Но сейчас что-то было не так. Слишком быстрый ответ, слишком резкий смех, слишком долгая пауза перед словами о мечтах. Риндо знал Рана лучше, чем кто-либо. Они выросли вместе, убивали вместе, планировали будущее вместе. И он видел, как его брат смотрел на Мэй, когда думал, что никто не замечает. Как его голос становился мягче, когда он произносил её имя. Как сейчас он задержался у её фотографии на паспорте дольше, чем требовалось. Смотря на бутыль с лекарством, взявшего на себя роль завтрашнего яда, он не мог избавиться от ощущения, что его старший брат лжёт. Может быть, не ему, а самому себе.  — В другой жизни, при других обстоятельствах, — повторил про себя Риндо слова брата. Но других обстоятельств не было. Была только эта жизнь, где они родились не в тех семьях, выросли не в тех районах, выбрали не те пути. И теперь им предстояло разыграть последний акт спектакля, в котором их роли были расписаны заранее.