Часть 16. Трещина в ритме.

Выходные подкрались незаметно. Только был понедельник, а сегодня на календаре уже зачеркнута пятница.  Если Мэй всю неделю с головой ушла в подготовку к тестам, то Ран, в свою очередь, наводил порядок на улицах. Дилеры патчей стали беспорядочно плодиться по районам, как сорняки, и он методично выдёргивал их с корнем. Улицы были средой, которую он знал лучше всего, и, если эту среду нарушали — он исправлял. У Риндо же всё было проще. Он пил. Сначала это казалось чем-то временным — ну, перебрал, бывает. Но дни шли, а утро всё так же начиналось с пива, а ночь заканчивалась шотами и бессмысленными перепалками в душных клубах.  Он пил не ради вкуса, не ради веселья, а потому, что трезвым слишком ясно видел: Ран что-то скрывает. И это не укладывалось в их обычную синхронизацию. Риндо знал: они с братом — идеальный тандем. Старший брат был главным стратегом, а младший — исполнителем. Ран всегда знал, как «лучше» и Риндо не возникал, понимая, что одному из них должно было достаться место лидера. Ран был ориентиром. Риндо — опорой. Роли распределены и всех устраивают. Идеальный баланс.  Но в этот раз что-то пошло не так.  Он чувствовал себя пешкой в чужой игре, где его даже не предупредили о правилах. Его зона комфорта — единственный человек, который не ждал от него чего-то конкретного — была разрушена. Мэй не нужно было доказывать, что ты чего-то стоишь. С ней можно было просто быть. Риндо цеплялся за ощущение автономности, которое она давала. Хотел удержать хоть что-то своё.  Месяц назад они бегали по утрам, и Мэй всегда ждала его у парка. Теперь она даже не отвечала на сообщения. Ещё две недели назад она смеялась над его идиотскими шутками в спортзале. А в тот вечер, у её подъезда смотрела так, будто он — чужой. Словно их дружбы никогда не существовало. Риндо не понимал, что произошло, пока Лия не сказала ему правду. Ран. Конечно же, Ран. Сначала он не поверил: его брат мог быть жестоким, манипулятивным, расчётливым, но зачем ему лезть в это? Но когда он спросил брата напрямую, тот даже не стал отрицать. Просто посмотрел так, будто это само собой разумеющееся. Старший брат влез в его жизнь, как во всё остальное. Но в этот раз — без объяснений. Словно мнение Риндо в этом вопросе вообще не имело значения. Обычно Ран объяснял свои решения — коротко, сухо, но объяснял, а сейчас — нет. Просто «потому что так надо». Когда в очередной подворотне Ран разговаривал с Какучо по телефону — тот вызвался быть тем, кто «присмотрит за Риндо» на вечеринке, — на заднем фоне какой-то юнец со сломанным носом умолял не добивать его. Какучо говорил коротко: Риндо в стельку, лезет в драку, агрессивен. Не критично, но проблематично.  Ран прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Был вечер пятницы. То самое время, когда улицы Роппонги кишат движением. Это был идеальный момент для работы. Но семья — это всегда неудобно.  Он приехал в клуб быстро, будто надеялся, что чем скорее окажется на месте, тем меньше последствий будет разгребать. Он знал — если Риндо сломается публично, последствия пойдут цепной реакцией. Ран не мог этого допустить. В клубе Риндо выглядел вяло, немного потасканно — шёл третий час, а за это время могло произойти многое. Ран сел напротив. — Пошли. — А если нет? Риндо это бросил почти автоматически — не потому что хотел остаться, а потому что так полагалось. Нужно было хоть раз в вечер показать, что он не просто тень брата. Ран невольно вздёрнул бровью, видя это упрямство для галочки — младший брат бросает вызов, хотя сам понимает, чем это закончится. — Тогда я подниму тебя сам. Ответ был предсказуемым — Ран всегда давил, всегда контролировал. Риндо вдруг широко улыбнулся, почти издевательски.  — Да понял я, что ты всегда за нас двоих решаешь.  Ран раздраженно постучал пальцами по столешнице, думая: да, я решаю, потому что иначе мы бы уже утонули. Я знаю, он знает — так почему упирается? Хотя ответ был очевиден. Ран просто не хотел его признавать.  — Так это всё из-за Акияма?  Риндо упирался не из принципа. Он упирался, потому что на этот раз решение Рана задело его лично. Отмахнувшись, Риндо громко подозвал официантку — та прибежала быстро, неловко споткнувшись на повороте. Заказал еще одну бутылку и когда она, поклонившись, убежала прочь, он наконец подал голос:  — Снова будешь её втягивать?  Голос его был уставший. В нём больше не плескалось былой уверенности и дерзости. Ему было не важно, что Ран всегда принимал решения за обоих — так было правильно. Но на этот раз старший брат отнял что-то, что не касалось их тандема — что-то личное — и не объяснил, зачем. Риндо не умел говорить про то, что его задевает. Обычно прятал укол в агрессии и это работало. Но не сегодня. Не с Раном. Ран посмотрел на брата внимательнее. Риндо не злился — он просто устал. А уставший Риндо был опаснее злого. Он мог бы ответить, но сейчас это ничего не изменит — нужно действовать. Ран выстраивал цепочку последующих шагов. Он не собирался выводить Риндо из клуба силой — ему было важно, чтобы их двоих боялись и уважали одинаково и, желательно, одновременно. Он не хотел, чтобы на Риндо смотрели как на того, кто слабее.  Они находились в отдельной комнате — это большой плюс. Вокруг было слишком много знакомых — это жирный минус.  Пальцы отплясывали чудаковатый ритм. Ран просчитывал варианты: силой не вытащить — репутация пострадает. Уговорами — не сработает.   Нужен рычаг. Тот, на который Риндо отреагирует. Решение было очевидным.  Он потянулся к телефону. Сухое сообщение «нужно встретиться» было отправлено. Он знал, что её нужно заинтриговать, а дальше уже направить, куда нужно. Интрига → контроль. Схема простая. В этот раз Мэй должна исполнить отведенную ей роль — увести Риндо отсюда. Очередная пешка. Фигура отвлечения.  Иначе он окончательно загрузнет. А мне нужен брат в деле, а не в бутылке. Но, чёрт возьми, она не отвечала. Ран посмотрел на часы — всего десять вечера. Неужели спит?  Ответ пришёл спустя пару минут: 

22:11.

Мэй: 

«?»

Он победоносно ухмыльнулся. Минимум вложений — максимум контроля. В этом они были похожи. Затем начал просчитывать ходы. Нужно было подобрать тот тон, который даст ей видимость выбора, но при этом чтобы вариантов ответа было всего два — либо «да», либо «конечно, да». Но как её выманить?  22:11. Ран: «Это касается тебя» Мэй не отвечала. Ран усмехнулся — она точно сейчас закатывает глаза, глядя на экран. Упрямая. Но он знал, что она ответит, когда любопытство возьмёт верх. Всё еще ожидая, он добил её видимостью свободы выбора:  22:15. Ран: «Скинуть адрес или заехать?». И всё же, он умел находить подход к людям, потому что на его телефон пришло короткое сообщение, всего с одним словом — «адрес», но благодаря этому он смог просчитать ходы наперед: от её дома в клуб — пятнадцать минут, если не меньше. Он обязательно подождет у входа, чтобы не дать ей возможности передумать и уйти. Внутри он будет двигаться быстро — Мэй не станет отставать, ей важно чувствовать себя на равных. А когда она увидит Риндо, Ран тут же подбросит ему кость. Что-то вроде «смотри, кто тебя искал». Чётко, сухо, идеально.  Но всё пошло не по плану.  Она задержалась. Минуты шли медленно, как будто кто-то специально их растягивал: 22:25… 22:34… 22:43. Ран стоял у входа, прислонившись к стене клуба, и чувствовал, как внутри зашевелилось раздражение. Его план был выстроен до миллиметра. Всё должно было быть гладко, а теперь там появилась трещина. И в этой трещине росла не свойственная ему тревога, будто его собственный контроль в этот раз обернулся против него. Он проверил телефон — ни новых сообщений, ни звонка. Тогда она выпорхнула точно из ниоткуда, как капля яда в бокале вина, и Ран невольно замер. Не потому что растерялся, а потому что увидел то, чего не ожидал.  Перед ним шла девушка, которую он знал и одновременно не знал вовсе. Чёрное платье. Глубокий разрез. Высокие каблуки. Мэй шагала широко, с уверенностью, которая заставляла оборачиваться.  Она не выглядела как та перепуганная пигалица, которую он встретил у холодных школьных ворот. Сейчас в ней была уверенность взрослой женщины, а не растерянность школьницы. И грация, которой не было у других семнадцатилетних, встреченных им раньше. Она знала, какой эффект производит. И это работало. Слишком хорошо. В японском социуме, где девочек учили покорно соглашаться и прятать улыбку за дрожащей ладонью, быть тихими и послушными, Мэй яростно рвала шаблон, притаптывая куски острым каблуком лабутенов. Это раздражало, как чёрная клякса на белой бумаге. И притягивало, как нечто необычное, ранее неизведанное.  Парни у входа замерли, не способные отвести взгляд. Кто-то пробормотал что-то восхищённое. В этот момент, Ран вдруг ощутил странное наслаждение — хищное, щекочущее его эго. Она направлялась к нему, а не к ним. Не к какому-нибудь выскочке с дорогим парфюмом или, того хуже — очкарику на Митсубиси. А к нему. И если бы кто-то сейчас посмел остановить её, заговорить, коснуться — он бы убил.  — Ну?  Её голос бы полон нетерпения. Он позволил себе чуть улыбнуться. Совсем немного, чтобы не показать, насколько её образ затуманил его мысли.  Он не был уверен, что всё ещё хочет передать её Риндо. План был прост: Мэй забирает брата, проблема решена. Но сейчас, глядя на неё, Ран вдруг подумал: "А что, если оставить её себе? Хотя бы на сегодня." — Знаю, я — прекрасна, — устало бросила Мэй, перебивая его мысли, — но говори уже по делу. Мне нужно вернуться к папе на приём. Улыбка Рана расползлась в оскал. Её самоуверенность, граничащая с дерзостью, поджигала внутри него тот самый огонь, который он даже не пытался тушить. Наоборот — он был готов подкидывать в него хворост, только чтобы этот костёр его грел. — Да, прекрасна. — Согласился он легко и, не давая ей времени на ответ, коротко бросил: — Пошли внутрь. Ран ступал медленнее обычного, чтобы насладиться вниманием толпы. На них смотрели, как на что-то дикое и, при этом завораживающее. Охранник сделал шаг в сторону, пропуская их без проверки документов. Мэй, в ответ, ослепительно ему улыбнулась.  Ран тут же почувствовал, как скрипит внутри него натянутый поводок, который вот-вот порвётся. Так хотелось положить ладонь ей на та талию, отметить, как что-то своё, но голос разума напомнил: ещё не время.  Смотря, как разноцветные блики блуждают по рельефу её тела, он невольно подметил, что в такую холодную ночь Мэй появилась здесь без верхней одежды.   — Тебя ждёт водитель?  — Нет, а нужно?  Ран не ответил, только еле заметно кивнул, будто ставил галочку в своём списке наблюдений. Всё шло почти по плану. Почти.  Внутри что-то дёрнулось, будто сердце попыталось вмешаться в работу мозга. Зародилось сомнение.  Ран повернулся к двери, собираясь, как и полагается стратегу, первым войти и впустить её следом, но рука сама собой, почти без его воли, поднялась и легла на стену сбоку от неё, как шлагбаум. Словно тело действовало отдельно от головы. Он сам удивился. Мэй замерла. Сердце ударило громче — не от влечения, а от инстинктивного страха. Она знала, чем заканчиваются такие моменты. В будущем они всегда заканчивались болью.   Она лишь молча проследила за этим движением, никак не комментируя, ничего не спрашивая, и Ран был этому рад. Он сам не мог объяснить свой порыв. И не думал, что получится найти в этом логику, на которую привык опираться.   Мэй была невозможно близко, и невероятно далеко одновременно. Он посмотрел на её лицо, и вдруг подумал: "А что, если я не отдам её брату?"  Мысль была идиотской. Нелогичной. Эгоистичной. Он убрал руку и пропустил её вперёд. Потому что Риндо важнее его чёртовых импульсов. Акияма в один шаг скрылась в дыме прокуренной комнаты. Он вошел следом и чуть ли не сбил её с ног — Мэй почему-то не двигалась дальше. Она стояла на месте. Её глаза неотрывно смотрели в тот угол, где должен был быть Риндо, но что-то пошло не по плану.  Риндо там и вправду был, но теперь он был в компании той же официантки, которая разливала ром полчаса назад, а теперь — сидела возле него, деля узкое пространство на двоих.   — Ты это специально, да?  Голос прозвучал тихо, почти почти безжизненно. Мэй, ступая за ним, была почти уверена, что Ран приведёт её к зацепке по поимке Сакамото, но теперь она смотрела на Риндо с официанткой и чувствовала, как внутри всё сжимается. Не от ревности — она не влюблена в него, — а от усталости. От понимания, что Ран снова сыграл с ней, и она снова повелась на его манипуляции, надеясь, что их общее дело станет важнее его маленьких прихотей. Ран не сразу узнал её голос. Ему не нравилось звучание — слишком глухое. Ран скользнул глазами по напряженным плечам, на руки, сжатые в кулаки — и вдруг понял: она думает, что он устроил это нарочно. Чтобы больнее ударить.  Хотелось усмехнуться — но что-то внутри заклинило. Потому что если раньше ему было всё равно, что она о нём думает, то сейчас это «всё равно» давало трещины. Он не хотел, чтобы она думала о нём так. Но признать это — значит, показать слабость.  Поэтому он промолчал, невольно сцепив зубы. Если Акияма сейчас снова убежит — он точно рванёт следом. И не затем, чтобы её вернуть, а затем, чтобы присвоить себе. Но она упрямо оставалась на месте.  Риндо был настолько пьян, что не сразу заметил на себе цепкий взгляд. Он что-то вторил девчонке в форме официантки — немного про жизнь в тени брата, чуть-чуть — про тяжести выбора, и совсем щепотку — о друге, который его оттолкнул. У них не было флирта — лишь разговор по душам. Так бывает, когда хочешь выговориться, но вдруг оказываешься одинок в комнате, полной чужих лиц.  Зато остальные парни тут же заметили Мэй. Там были лица, которые она встречала ранее на праздновании дня рождения Риндо. Кенджи рядом не было. Она узнала Какучо — тот молча стоял рядом с парнем с врожденно-чистой белизной волос, и Мэй невольно сравнила их с Лией. Девушка вежливо ответила на хаотические приветствия, которые в этот раз не казались липкими, как в первый раз. Тогда, услышав её голос, обернулся и Риндо.  Он замер. Не потому что соскучился (хотя и это тоже), а потому что не понимал: она пришла сама? Или Ран её притащил? И если Ран — то зачем? Чтобы снова что-то доказать? Или, может, старший брат наконец-то одумался? Мэй не сбегала, но и не подходила ближе. Она пыталась найти правильный подход. Такой, чтобы не сказать лишнего и, главное, не сделать больно. Она обещала, что разберётся в мотивах старшего Хайтани позже — теперь нужно было сфокусироваться на младшем. А он выглядел… паршиво. Правда, паршиво — костяшки сбиты, отуманенный взгляд, шатающийся корпус тела — всё кричало о том, что Риндо безбожно пьян и, скорее всего, агрессивен. И всё же, в нём было что-то такое, что заставляло Мэй оставаться на месте. Риндо поднялся, неуклюже переставляя вес на одну нос, и совсем по-подростковому растянув губы в улыбке, спросил: — Мэй…? Он произнёс это имя так, будто боялся, что спугнёт.  Девушка расслабила кулаки, позволив себе выдохнуть. Риндо на неё не злился, но и не ждал увидеть. Зная Рана, она не ждала от него добрых побуждений. Первое, что пришло в голову — «он снова пытается всё разрушить».  Но Риндо выглядел… плохо. Хуже, чем она думала. И Ран не стал бы звать её сюда просто так — он всегда действует с целью. Может, в этот раз цель — вытащить брата?  Мэй не была уверена. Но решила проверить.  — Хочешь уйти? Простой вопрос, но он распахнул в Риндо что-то. В его глазах на миг вспыхнуло что-то детское. Он вдруг молча кивнул, будто это и был тот самый момент, которого он ждал весь вечер: Риндо не нуждался в приказах, он всё это время ждал приглашения.  Сзади Ран сдержанно выдохнул с облегчением, но в глубине души он чувствовал странное раздражение.   План сработал. Риндо вытащили из штопора. Мэй не сбежала. Всё идёт, как надо. Но почему тогда внутри скребло, будто он что-то потерял?  Он плавно развернулся, силой выкидывая эту мысль из головы. Чувства — это помеха. Он не может себе их позволить. … по крайней мере, пока не разберётся, что с ними делать. Вяло попрощавшись, они покинули комнату. В коридоре было темно. По их телам блуждали неоновые блики, сливая их воедино с толпой вокруг. Пахло влагой, алкоголем, и чужими, приторными духами. Риндо позволил себе быть намного ближе к Мэй, чем разрешалось другу — кивая в такт музыке, он крепко держал её за предплечье и тащил в сторону танцпола. Мэй, посмеиваясь, не отталкивала его, и они резко утонули в море безликих лиц, единой волной двигающейся в танце. Они подпрыгивали, стараясь поймать ритм, и смеялись, кружась вокруг своей оси, словно дети, которым на миг разрешили забыть обо всём. Музыка прожигала воздух. Кричали что-то диджею, неразборчивое и, скорее всего, нецензурное, но это было неважно — потому что важным было то, что они кричали вместе. Сдавшись, Ран облокотился о стену и невольно улыбнулся, наблюдая за их кружением в смешном подобии вальса — немного шутливом, немного неуклюжем. Он словно подсматривал не за сценой, которую сам организовал, а за мгновением, в которое его не пригласили. Вдруг ему стало невыносимо интересно — когда именно он уступил эту партию?   Всё ещё шутливо тряся головами в такт внутренней музыке, они вырвались на свежий воздух. Риндо, шатаясь, пытался попадать в ритм, а Мэй, смеясь, то ли удерживала его, то ли сама теряла равновесие. Они шли, пританцовывая, будто ночь принадлежала только им.  — Машина вообще-то в другой стороне. Шагая следом, Ран повысил голос, но его не хотели слышать. Пара синхронно — и чертовски грациозно — показала ему средний палец, захохотала и растворилась в темноте переулка, словно сбегая из-под его контроля.  Он сокрушенно вздохнул. Вроде бы он пытался потащить Риндо домой, а Мэй тащила его в любую сторону, только не в сторону дома. Он лениво направился к машине, по пути столкнувшись со знакомым лицом.   — Что это за братское извращение — тёлку делить?  Изана подпирал капот Ауди, словно стоя у своей машины, а не у собственности братьев Хайтани. Он всегда выглядел так, словно ему принадлежит всё вокруг, только не его собственный покой.  Ран не стал углубляться в суть вопроса, а ответил так, чтобы отбросить сомнения своего лидера:   — Она не станет помехой.  Изана медленно улыбнулся — широко, болезненно, с тем странным блеском в глазах, от которого хотелось моргнуть. Его белки были слишком раскрыты, а взгляд слишком внимателен. Он верил только тем, кто умел держать чувства на коротком поводке. Ран знал: стоит ему допустить сентиментальную ошибку — его вычеркнут первым, а Риндо окажется следующим. Он выдержал этот взгляд, не моргнув, не выдав и тени сомнения. И Изана, уловив эту молчаливую жёсткость, коротко кивнул. Он всё ещё улыбался, но уже с другим оттенком — скорее, с одобрением, чем с угрозой. Из тени, точно по команде, вышел Какучо с тлеющей сигаретой между пальцев. Его глаза были спокойны, лицо ничего не выражало, но Ран знал: Какучо точно уже доложил всё, что мог, и даже то, чего не было. Этот молчаливый пес был по-настоящему предан только одному человеку. И это был не Ран. Он перевёл взгляд обратно, но Изана уже развернулся. Его силуэт медленно исчезал в темноте, а следом, не оборачиваясь, растворился и Какучо. Ран остался один. Наконец позволил себе выдох, снимая маску спокойствия. Настроение стремительно оседало. Всё шло не по плану. Но, по крайней мере, сейчас он был один — без пьянющего брата и его неконтролируемой подружки. Никто не видел его напряжения.  Он зажёг сигарету прямо в салоне, позволив горечи дыма перебить осадок от недавнего разговора. Машина плавно скользила по ночной улице, фары вырывали из темноты куски переулков. Он не стал набирать Риндо или Мэй — знал, что не возьмут. Может из вредности, а может потому, что сейчас, вероятно, были в каком-то своём, отдельном мире, в который его намеренно не пускали. Под светом фар, как под театральным прожектором, вдруг возникла сцена — такая нелепая, что Ран невольно хохотнул. Риндо, согнувшись над кустами, боролся с последствиями вечера — лицо бледное, поза отчаянная, и вся эта картина отчётливо воняла алкоголем и унижением. Рядом — Мэй, изящно приподняв край чёрного платья, одной рукой придерживала его волосы, другой — держала пакет мокрых салфеток, словно в каком-то извращённом ренессансном портрете. Вид у неё был почти царственный, даже сейчас, на фоне звуков рвущегося наружу содержимого желудка. Не сдержавшись, он щёлкнул телефоном. Вспышка едва заметно подсветила момент. В будущем этот кадр пригодится. Если не для шантажа, то хотя бы для самодовольного воспоминания. Он усмехнулся: вот она, драма Хайтани, вся в одном кадре — один блюёт, другая спасает, а третий снимает это в тишине ночи, с дымящейся сигаретой в зубах.   — Как он меня доста-ал, — Риндо протяжно ныл на заднем сидении, пытаясь не вырвать печень, — вот всё ему надо контролировать!   —И не говори, — фыркала Мэй, но в её голосе не было веселья, лишь какая-то затаённая горечь, — правда достал.  Ран невольно прислушался к тону её голоса — в нём было слишком много глухой грусти, и это сбивало с толку. Чем же он мог её обидеть? Если не считать домогательств в клубе, грязного шантажа, избиения Аото, и сегодняшнего обмана, которым он затащил её разбираться с результатом своих манипуляций. И правда — мелочи.   —Давай я к тебе перееду? Вот это будет круто, — Риндо приоткрыл окно на заднем сидении, чтобы дышать прохладным воздухом, — просыпаться под готовый завтрак, весь день играть в приставку, а ночью заставлять того китайца развозить нас по клубам. О, и нескончаемый поток денег в придачу! Мэй по-доброму улыбнулась, словно представляя совместный быт.   — Накано-сан о тебе спрашивала, кстати.   — Как же я хочу тот божественный карри! — Он сначала мечтательно заулыбался, а затем вдруг прикрыл рот рукой, — О нет, давай не будем о еде.  Мэй понимающе улыбнулась, протягивая другу бутылку воды. Риндо сделал пару глотков холодного напитка, а затем посмотрел в её глаза. Взгляд был прямым, цепким, таким, от которого не было и шанса отвернуться.   — Слушай, я не знаю, что за игры затеял Ран, и какого хрена ты в них участвуешь, — его голос был грубее, чем обычно, но затем складка между его бровей вдруг разгладилась, и Риндо пожал плечами. — Но мне было норм с тобой. Просто норм. Можем вернуть это обратно? Мэй застыла, всматриваясь в фиолетовый омут его глаз. Пальцы непроизвольно сжались. Горло перехватило.  Она знала: он просит невозможного.  Мэй должна убегать, а не возвращаться обратно. Это её личный способ выживания. Она заперта в клетке собственного страха и не может выбраться. И она не могла впустить туда Риндо. Не снова.  Их связывало больше, чем он думал. Больше, чем он мог знать сейчас. В будущем, которого он не знает, между ними была короткая, но глубокая связь. Тогда он смотрел на неё так же — открыто, без расчёта. Он поверил в неё, а она — в него. И тогда она думала, что может быть счастлива.  Ошиблась.  Это закончилось смертью. Она не могла ему объяснить. Не могла сказать: «Я всё разрушила». Не могла признаться, что даже сейчас, когда ей выдался второй шанс, она продолжает всё разрушать. И пока Мэй не перестроит свою жизнь заново, она не станет впутывать Риндо в свои проблемы. Поэтому она сделала то, что умела лучше всего — спряталась за шуткой.  — Только если не полезешь целоваться.  Риндо сначала споткнулся о мысль, а затем накрыл ладонью глаза, словно скрываясь от взора, вызывающего стыд за свое поведение:  — О нет, не напоминай. С тобой целоваться — это как целовать сестру. Нет, не то, чтобы я целовал сестру… О фу, как это мерзко звучит… Не сестру, а ну, монашку какую-то… Хотя, монашки бывают разные, да? Мэй невольно рассмеялась. Его пьяные бредни казались ей настолько умилительными, что захотелось его обнять. Перед ней сидел всё еще юный парень. Не младший брат её бойфренда, не член «Бонтена», и даже не её любовник — просто Риндо. Пьяный Риндо, который почему-то держался за неё, словно она и вправду хороший человек. Словно она заслуживает эту дружбу.  Ран, наконец-то отрываясь от телефона, в котором с кем-то переписывался во время езды, подал голос:  — Фу, Рин-Рин, перестань делиться своими мокрыми фантазиями.   — Да нет у меня таких фантазий!  — Не ври, я видел историю твоего браузера.  Риндо протяжно завыл, притворяясь, что умирает.  Мэй держалась за живот, сдерживая мучительные спазмы от слишком длительного смеха. И когда в последний раз ей было настолько весело? Она на миг забыла о всей той боли, через которую её проволокли за волосы. Не думала о том будущем, где умирала на собственной свадьбе. Даже тема с Сакамото больше не напрягала.  Вдруг в этом салоне Ауди, полном сигаретного дыма и жасминового парфюма, ей стало так спокойно, словно она очутилась в параллельной вселенной. В колонках играл зарубежный музыкальный хит, побивший все чарты этой недели.  Справа от неё весело пререкались братья, слева — двигался размытый город в нескончаемой полосе.  Они катались уже больше получаса, и казалось, что время замедлило свой бег.  Ран не спешил домой, жадно впитывая этот миг, который прочно врежется в их память, отложится в глубинах подсознания как символ свободы и беззаботности. Тот самый момент, когда всё — и тревоги, и страхи — кажутся пустяком, и трое молодых, таких разных, всё ещё могут почувствовать себя свободными подростками, готовыми бросить вызов судьбе. Смотря на смущенного Риндо, смеющуюся Мэй, Ран легко улыбнулся. Ради этого — только ради этого — он был готов пропустить пару часов сна.