Часть 17.2. Расчёт и просчёт.

Сумерки опали на город, окрасив всё в сиреневый тон с причудливыми желтыми полосами на небе. Эти два цвета — сиреневый и желтый — отображались во всех витринах высоток, превращая улицу в мягкое мерцание света и теней, словно сам город стал гигантским калейдоскопом.   Внутри отеля всё казалось неестественно блестящим и ослепительно светлым. Люстры сверкали так ярко, что глаза начинали слезиться, а мраморный пол отражал реальность вокруг с пугающей чёткостью. Даже работники лобби стояли с застывшими, отполированными улыбками, словно живые статуи.   Мэй выглядела увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. Если на лице застыла вежливая маска, то внутри всё орало, словно мигающая красная сирена. Она не хотела оставаться наедине с Раном Хайтани, тем более в закрытом помещении, тем более — ночью, но, к сожалению, Акияма понимала, что других вариантов нет. Это был единственный путь, и выбирать приходилось не между хорошим и плохим, а между страхом и необходимостью. На ресепшене их встретили с такой натянутой, демонстративной радостью, что настроение Мэй невольно скатилось ещё ниже. Она представила ту самую сияющую от счастья девушку, Ханако, уверенную, что попала в сказку и не понимающую, что на самом деле попала в золотой капкан.   Ран совсем не разделял её настроения — напротив, он выглядел спокойно, даже чересчур. В нем не было ни капли напряжения. Он шел рядом с ней с той самой раздражающей уверенностью, как будто заранее знал, чем все закончится. Казалось, он не просто не волновался, а почти наслаждался ситуацией: её тревогой, роскошью отеля, улыбками персонала.    — Нам, пожалуйста, номер на одну ночь.   Она в этот момент подумала, как же хорошо, что Ран говорит за двоих, потому что её раздраженное лицо точно выдало бы их с головой. Когда их попросили удостоверение личности, тогда и началась первая проблема — Мэй не была совершеннолетней. Если Ран использовал чужие водительские права, то у неё такой возможности не было.   Ран, чьё лицо оставалось непроницаемым, лишь слегка изменил интонацию. Его голос стал мягким, почти бархатным, но Мэй знала — за этим тоном пряталась напряженная сосредоточенность:   — У нас есть разрешение отца. Можем оставить его номер, если нужно.   Сотрудница на ресепшене на мгновение замешкалась. Она скользнула взглядом по Мэй, задержалась на её лице, потом вновь посмотрела на Рана. — Простите, но у нас правило — гости младше восемнадцати могут заселяться только с письменного разрешения от родителей, — вежливо произнесла она. — Лучше, если это будет письмо или факс. Просто номер телефона… этого недостаточно. Мэй почувствовала волнение на кончиках пальцев. Она рассчитывала на то, что Ран просчитал такой вариант, но всё-равно была не готова услышать настолько прямой отказ. Однако, тот даже не изменился в лице. Только медленно кивнул, как будто ожидал именно такого ответа. Поправив очки на переносице, он чуть наклонился к стойке и понизил голос, сделав его почти конфиденциальным: — Он сейчас за границей, на связи только по телефону. Мы можем позвонить прямо сейчас, он подтвердит. Это займёт меньше минуты. Работница бросила короткий взгляд на коллегу, стоявшего немного в стороне, будто прося молчаливого подтверждения. Тот пожал плечами. Она снова повернулась к Рану и Мэй. — Хорошо. Если он подтвердит по телефону, и вы оплатите номер заранее, думаю, мы сможем пойти навстречу. — Конечно, — мягко сказал Ран, доставая телефон. А Мэй стояла рядом, чувствуя блеф. Она ненавидела застревать в рамках чужого плана, а данному плану она уже начинала не доверять — тот не просто дымил, а откровенно пылал.  — Думаю, это будет не обязательно. Её отец обо всем в курсе. — Услышали они голос за спиной и, повернувшись, увидели улыбающегося мужчину — того самого, которого Мэй встретила на улице ранее. Видя замешательство на лице Мэй, он уверенно добавил: — А также, сделайте апгрейд. Сотрудница с ресепшена кивнула слишком быстро, как будто узнала его или — что вероятнее — поняла, что перед ней тот, чьи просьбы лучше не обсуждать. — Разумеется. Один момент. Ран убрал телефон обратно в карман, не произнеся ни слова. Он посмотрел на Мэй, но она не встретила его взгляд. Акияма вернула эмоции под контроль быстро, даже слишком быстро — он отчетливо видел замешательство секундной ранее, там, где сейчас было стальная уверенность в понимании происходящего. Пока Ран ставил подписи и забирал карточку-ключ от выданной им комнаты «люкс» на одном из высших этажей, Мэй вежливо поклонилась мужчине и мило его поблагодарила за помощь — настолько мило, что у Хайтани свело челюсти от переслащенной интонации. В этот момент он подумал, насколько ей эта милая игра совершенно не идёт. Она словно играла чужую роль, которую от нее требовали, но которая ей противна до глубины души.  — Ну что ты, — мужчина жестом попросил Мэй прекратить, но на его лице отчетливо проступало удовлетворение от происходящего, и Ран, видя это, подавил странное чувство, заставляющее напрячь плечи, и он невольно сжал пальцы, неотрывно следя я за мужчиной, — мне не сложно. Но не переживай, — тон его голоса сменился на заговорщицкий, — я не стану рассказывать Шину, что ты здесь.  — Спасибо за понимание, — Мэй вновь поклонилась, сохраняя на лице видимость радости. — Извините за доставленные неудобства. Дорога к номеру прошла в молчании. Для Мэй это было временем для перезарядки — ей было настолько неприятно кланяться перед незнакомцами, что теперь девушке нужна была передышка, чтобы набраться сил. А вот Ран, напротив, будто только что подключился к источнику энергии и теперь она пульсировала в нём чем-то мрачным, разрушительным. Было видно: ему хотелось действовать, чтобы перехватить инициативу, разрушить чужой контроль, а чужая помощь, особенно внезапная и будто бы «во благо», в его понимании была не чем иным, как формой контроля. Их встретила просторная комната с панорамными окнами. Слева — ванная с видом на мерцающий Токио через стеклянную стену, а справа — гостиная зона с низким диваном и журнальным столиком. В глубине комнаты располагалась широкая кровать с идеально выглаженным бельем цвета молока. Мягкий свет приглушённо заливал всё вокруг. Если для Мэй номер «люкс» был чем-то привычным — стандартом, не вызывающим ни удивления, ни восторга, — то для Рана открывшаяся дверь стала шагом в совершенно иной мир. Мир, который до этого существовал где-то далеко, на экранах телевизора, в разговорах, в чужих жизнях. Мир, где каждая мелочь была как будто изнутри пропитана деньгами. И, чёрт возьми, теперь Хайтани был взбешен, потому что он попал сюда не благодаря своим действиям, не благодаря расчёту или усилию, а благодаря чужой «подачке». Он ненавидел такие ситуации. Ненавидел ощущение, что кому-то что-то должен. Даже воздух здесь пах по-особенному — едва уловимой смесью дорогого дерева и стерильности, но ничто не могло сравниться с запахом Мэй, который двигался за нею невидимым шлейфом, будто тень её мыслей, которые она не озвучивала. Сейчас ему было интересно, о чем же она думала — и, судя по её нейтральному выражению лица, она чувствовала себя в своей тарелке. Тогда он и впервые по-настоящему задумался, насколько разные у них миры. Для него всё здесь было незнакомым: простор, тишина и ощущение, будто за стенами номера мир поставлен на паузу. Для неё это, казалось, было частью давно привычного. Разница между ними — это черта между теми, кто всегда получает ключи, и теми, кто должен выбивать двери.  — Жаль, что не могу сфоткать мини-бар, — хмыкнул Ран, поглядывая на полочки, где бутылки с алкоголем были расставлены так, будто их подбирали по оттенкам стекла, и цепким движением достал оттуда миниатюрную бутылочку шампанского, — Риндо бы точно обзавидовался. — Знаешь, — вдруг сказала Мэй, поддерживая разговор, — он как-то говорил нечто похожее, когда видел мою гардеробную. Вы с ним, похоже, часто думаете друг о друге.   Парень не ответил, по привычке разливая шампанское по двум бокалам. Он так часто думал о брате, что начинать что-то без него казалось почти предательством — они привыкли всегда действовать вдвоём и решать вопросы вместе. Он согласился не впутывать Риндо в это пока что. Не только из-за просьбы Мэй, а из-за личных соображений тоже: Ран почему-то был уверен, что младший брат будет просить не втягивать его подругу в опасность. А Даичи Сакамото был более, чем опасен. Пока Мэй переписывалась с отцом — наверное, ссылалась на несуществующую ночевку у подруги — Ран прошел в ванную комнату. Он распустил волосы. После долгого пучка они слегка волнились. Немного помассировав кожу головы, уставшую и ноющую после продолжительной прически, он аккуратно провёл одноразовой расчёской по прядям, распуская узлы и приводя волосы в порядок. Это было равно медитации.  Вернувшись в комнату, он опустился на кровать и тут же утонул в её неприлично мягком матрасе. Из него вырвался усталый, хриплый зевок:   — Как же хочется спать. Мэй не разделяла его настроя. Она сидела в кресле у окна, листая брошюру с перечнем отельных услуг. — Здесь, оказывается, можно заказать выбор подушек, — спокойно заметила она, не отрываясь от чтения. — А ещё... горячую ванну с травами. Или аромамассаж прямо в номер. Ран кивнул, прикрывая глаза. Глаза жгло от усталости, тело становилось всё тяжелее. Он никак не мог настроиться на деловой лад. Не хотелось признавать очевидный факт — снимать номер ночью было плохой идеей. Он засыпал. Увидев его состояние, Мэй предложила заказать кофе.  — Кофемашина там, — не открывая глаз, он кивнул в сторону мини-бара.  — Я не умею делать кофе, — Мэй лишь пожала плечами, — так что просто закажу в номер, а то ты сейчас вырубишься. Сначала он невольно кивнул — мозг словно отказывался соображать и был готов поддакивать всему, что слышал. Но вдруг резко распахнул глаза и схватил её руку, тянущуюся к телефону на прикроватной тумбе. Взгляд Рана стал острым. Несмотря на усталость, в нем вспыхнул проблеск решимости.  — Какое время было написано на фотках? Сразу поняв, какие фотки он имеет в виду, Мэй незамедлительно ответила:  — На первой — 23:51, а на второй — 1:22.  — Ты уверена? — И, получив утвердительный кивок, он прикрыл глаза, отпуская худую кисть, которую до сих пор невольно сжимал. Ощущение тепла её кожи оставило эфемерный след на его ладони, и он резко сжал пальцы, словно пытаясь стереть его, — а теперь, подай мне ту картонку. — Он махнул в сторону кресла у окна, на котором лежала отельная брошюра. Его взгляд пробегал по страницам быстро, будто он искал нечто конкретное, а затем Ран хмыкнул, замечая немаловажную деталь. Мэй присела возле него, пытаясь высмотреть в перечне услуг что-то интересное, но ничего не выделялось жирным шрифтом, кроме космических цен. Её запах резко окутал его, как тёплый анамнион, из которого не хочется выбираться наружу, но чем дольше он вдыхал её, тем яснее понимал: воздух кончится. Сказал на выдохе:  — Сакамото утверждал, что заказал в номер ужин с вином, а затем — массаж. Только массаж здесь делают только до десяти вечера. Мэй вскинула брови, поражаясь тому, как сама не заметила что-то настолько очевидное. Ран, прикрыв глаза, жестом попросил телефонную трубку — и, накрутив провод на кончик пальца, заговорил с девушкой на ресепшене с таким видом, словно обсуждал последние школьные сплетни.  — Да, несмотря на номер «люкс», в массаже нам отказали, хотя на часах только начало десятого. Значит, либо для старика созданы отдельные правила, либо он просто наврал в показаниях.  — Но зато мы знаем, что массажисту он наверняка заплатил за алиби. Хайтани невольно вскинул бровь, подмечая, что Мэй права. Его взгляд невольно скользнул по её кисти, на которой остался розовый след от его хватки. Хотелось провести пальцем рядом, а затем оставить еще один, чтобы оттенки совпали, как мазок кистью на бледном холсте кожи. Он отвернулся, возвращаясь к разговору, а его голос слегка отдал хрипотцой:  — Значит, нужно узнать имя. А затем — найти.  Поднявшись на ноги с грацией умирающего ленивца, Ран протяжно потянулся, издавая звук, похожий на скрип старой двери, и поплелся к своему личному чуду света — кофемашине, размером с его домашнюю морозилку и внушавшей такой же трепет. Потирая глаза, он замесил себе сладкую жижу с двойным эспрессо и присел на диван — оставаться на кровати было слишком опасно. Не только из-за Мэй, которая всё ещё сидела в пальто, как будто собиралась бежать в любой момент, но и потому, что сон уже грозил захватить власть.  — Тебе не жарко? В ответ Мэй ещё глубже закуталась в своё пальто, словно в кокон. Комментарий был излишним. Закатив глаза, Ран отпил горячий кофе. Либо она действительно мерзла, либо пыталась замаскироваться под часть мебели, а учитывая температуру на термометре у стены — вариант с неловкостью казался подозрительно точным. Впрочем, он не был в настроении флиртовать. Кофеин помог ему собраться с мыслями, которые норовили свернуть на скользкую дорожку. Вытащив из кармана телефон, он пролистал их с Мэй и Аото групповой чат — там нашлись и заметки показаний Сакамото. Их, по слухам, раздобыл таинственный онлайн-друг, которого никто никогда не видел, но все регулярно упоминали, как некого покровителя с даркнета. Рану это, мягко говоря, не нравилось. Он не доверял информации от ненадежных источников — а безымянные люди были как-раз из их числа.  — Сначала он заказал ужин с вином, затем — массаж. Если массаж не реалистичен, то мы можем сделать идентичный заказ и надеяться на удачу, что нам попадется тот же работник. Мэй кивнула, припоминая, что было написано в показаниях старого якудза, но Ран опередил её, зачитывая текст из сообщения:  — Равиоли с креветками и белое вино. Есть такое в меню?  — «Равиоли со шпинатом, рикоттой и креветками. Подается в нежно-сливочном соусе. Рекомендуемое вино — Pavillon Blanc Du Chateau двух тысяч третьего года». — Зачитала Мэй первую строчку в меню хромающим французским. — Как по мне, он заказал первое попавшееся блюдо итальянской кухни, не особо заморачиваясь. Ран невольно задержал на ней взгляд. Он мог бы поспорить, но не стал. Если кто и понимал, как мыслят богачи, то это не он, человек, который после смерти папаши считал горячую воду «бонусной роскошью».  — А что бы ты заказала? — вдруг спросил он, поражаясь тому, что ему интересно. Она оторвалась от чтива и, склонив голову, ненадолго задумалась.  — Что-то проверенное. Я очень постоянна в своих предпочтениях. Мэй ответила на вопрос, но при этом не оставила ни единого намека на то, что ей нравится. Ран склонил голову, имитируя жест собеседницы. Она, отвернувшись, посмотрела на часы на прикроватной тумбе:  — Думаю, если он заказал еду сразу после заселения, её бы подали где-то в час ночи, но… в полвторого он уже сидел в такси. Это странно, — Мэй пожала плечами, — такое чувство, словно он не трахаться сюда ехал, а покушать. Парень поперхнулся горячим кофе. Жидкость обожгла небо, нос и, возможно, лобовую часть мозга. Он только недавно раздражался, как неестественно на Мэй смотрится её вежливая «маска милашки», и вот Вселенная услышала его — девушка вдруг потеряла фильтр. Но Ран понимал, о чём она — пусть и старику много не надо, но вряд ли бы кто-то раскошеливался на дорогой отель и ужин при свечах ради пятиминутного секса.  — Либо он рекордсмен по скорострельству, либо был вынужден срочно уйти. Мэй медленно кивнула, задумчиво уставившись на меню, которое до сих пор держала в руках:    — Думаешь, что-то произошло во время самого ужина?  — Похоже на то, — Ран постучал пальцами по журнальному столику, где были фрукты в миске, — может, она подавилась и сдохла?  — Тогда бы Сакамото вызвал скорую, зачем же убегать? — Мэй вскинула брови, удивляясь его логике. — Причину такой смерти доказать довольно легко. Он замолчал, на мгновение уставившись в окно, где город всё ещё не собирался засыпать.    — Не каждому хочется светиться возле трупа проститутки, тем более — человеку его положения. Мэй невольно хмыкнула, иронично подметив:  — И все же, его имя засветилось в этой истории. Пусть косвенно, но засветилось. И снова она была права. Хайтани смотрел на её отражение в панорамном окне. Казалась милой дурочкой, а на деле — говорит с ним на равных, без заискиваний, без желания понравиться. Словно знает цену себе. И, что самое раздражающее, — ему. А какая была его цена? Двухлетний срок в колонии, вечная паранойя и бремя ответственности сразу за двоих. Не за себя — с собой-то он давно разобрался, — а за брата, за имя, за ускользающее чувство контроля над жизнью, которая упрямо не хотела складываться в четкую схему.  Его «цену» нельзя было измерить деньгами или статусом — только вечной настороженностью, кучей мелких решений и постоянным контролем, без права на расслабленность. Но он и не жаловался — сам выбрал такой путь и знал, во что ввязывается.    Бредни пьяного Риндо, которые тогда казались просто жалобами, теперь вдруг обрели смысл — Ран и сам бы не отказался родиться в такой роскоши. А кто бы стал? Он всегда тянулся вверх, к этому уровню, и, возможно, именно высокая планка Мэй только сильнее подогревала азарт, кипящий в крови с самого его рождения. Ран всё это время смотрел на её лицо в отражении окна, обрамленное длинными локонами. Наверное, они мягкие на ощупь. Такие, с которыми хочется играться — наматывать на палец и отпускать, наблюдая, как они распрямляются. Мэй заметила его взгляд, но не ответила на него, а просто перевела глаза на страницу, будто именно в этот момент вспомнила, что читает. Она не смутилась, не напряглась, не изменила выражение лица, и от этого стало только сложнее понять, что она думает.  — Закажем то же, что и дед. В полночь. Она лишь согласно кивнула, отворачиваясь от своего отражения в окне. Минуты ползли тягуче и медленно, будто время решило испытать их терпение. Быть вдвоём в закрытом помещении казалось настоящей пыткой. Мэй чувствовала себя неуютно, словно жертва маньяка, а Ран в этот момент казался себе этим маньяком, потому что именно такими глазами на него смотрела Мэй. В номере был балкон с видом на Минато. Отсюда можно было разглядеть мерцающие огни Роппонги, растекающиеся по ночному городу словно разбросанные драгоценности. Ран облокотился на перила, затянувшись сигаретой. Его глаза лениво следили за размытыми бликами света, которые, казалось, играли в бесконечную эстафету. К счастью, Мэй не курила, и Ран мог остаться на балконе в одиночестве — подальше от этого обвиняющего взгляда всезнайки. Чертовски красивой всезнайки. Он думал о том, как легко она читала его, будто страницы детской книги, и одновременно — как непостижимо закрыта была внутри. Неужели кто-то сможет когда-нибудь увидеть её настоящее лицо? Или эта игра — единственное, что она умеет? Эти мысли перекатывались в голове, как дым тлеющей сигареты, медленно растворяясь в холодном ночном воздухе.    — Уже без десяти двенадцать. Ран повернулся на её голос — такой серьезный тон, но он помнил его звонкость, когда Мэй смеялась в машине ночью. Глаза — сосредоточенные, а в тот момент были полны детской радости. Поза — напряженная, со скрещенными руками на груди, а тогда — с постукивающими пальцами в такт музыке на радио. Она была совсем другой возле Риндо, такой лёгкой, громкой, а главное, живой. А возле Рана — грустной и замкнутой, словно скрывала что-то важное. От этой мысли стало глухо-мерзко — он не собирался соперничать с братом, тем более сейчас, когда знал — это всё бессмысленно: Риндо видел в Мэй что-то другое, не сексуальный объект или инструмент, а Ран… Ран всегда хотел слишком много и сразу. Балкон был узким, и когда Мэй шагнула к нему, пришлось встать слишком близко. Ран почувствовал запах её волос — зелёный чай и что-то еще, сладкое. Он не отстранился. Она — тоже. Настроение было слишком меланхоличным, даже для него, и всё же, Ран не смог проглотить укол:    — Уже соскучилась? — произнёс он хрипло, чуть насмешливо.   Мэй выразительно закатила глаза, зажав руки в карманах светлых джинсов. Её мягкий молочный свитер, в который так и хотелось зарыться в холодную декабрьскую ночь, напоминал ему уютный плед из далекого детства — тот самый, потерянный во время нескончаемых переездов. Он задержал на нем взгляд — проследил, как ткань облегает плечи, как мягко ложится на изгиб ключиц. Хотелось узнать, настолько ли свитер тёплый на ощупь, как кажется. Настолько ли кожа под ним нежная, как он представлял. Руки сами потянулись вперёд, но он остановил их на полпути, как только Мэй ответила:    — Скорее — отдохнула. Теперь готова терпеть тебя еще один час. Сменив траекторию тела, Ран отбросил окурок в пепельницу рядом, не выдавая своих намерений, и если она это заметила, то не подала виду. Его бровь сама дёрнулась вверх и он, смотря на девушку сверху-вниз, парировал:    — Час? Могу и дольше.    — Вот уеду — наслаждайся до самого утра. Главное, вдали от меня.    — Только если скинешь фотку в тех своих милых крылышках.   Они могли припираться часами, но оба понимали — время не ждет, поэтому обменивались колкостями по пути к стационарному телефону внутри комнаты.   Ран заказал то же самое, что и Даичи Сакамото в судьбоносную ночь — и отсчет времени пошёл. Спустя двадцать семь минут в комнату мягко постучали. Ран, сняв с себя верхнюю рубашку, подошел к двери с деньгами наготове. Мэй тем временем уже переоделась в гостиничный халат, размыла тушь по щекам, словно плакала в подушку, и приняла вид девушки, которую застали не в лучшее время. В её план входила точная траектория движения, чтобы случайно столкнуться с сервировочным столиком в момент, когда сотрудник отеля сделает шаг в комнату. Как только дверь открылась, Мэй резко схватилась за щёку, словно потирая место после грубой пощечины.   — Ах! За что? — Произнесла она дрожащим голосом, прижавшись к стене и изображая неловкое падение. Безликий работник в стандартной униформе взглянул на Мэй. Его глаза невольно пробежали по её расплывшимся следам туши и мокрым глазам, но в них не было ни капли жалости, ни замешательства, словно он видел это тысячу раз и давно научился проходить мимо, не обращая внимания.   Ран без особого желания сунул ему деньги: — Спасибо за обслуживание. Пусть это будет небольшим бонусом за понимание. Работник молча взял деньги и не задерживая взгляда, поспешно вышел. Мэй подтерла тушь, глядя на закрывшуюся дверь:   — Он даже не среагировал. Ран невесело усмехнулся и пожал плечами:    — Ну что ты хотела? Если считаешь, что немного поплакать — это способ проверить человечность, то, боюсь, твой метод провалился. Бабы и так любят драматизировать.   Громко фыркнув, девушка направилась в ванную смыть чёрные разводы с лица, по пути бубня под нос:    — Не думаю, что есть королева драмы величественнее тебя.   К её удивлению, Ран направился следом, сладко напеваючи:    — Кого ты там королевой драмы назвала?   Собрав волосы в хвост, Мэй включила тёплую воду и, намереваясь смыть тушь, выдавила умывалку в ладонь, отвечая:    — Тебя.   Ран, с хирургической точностью повторяя каждый её шаг, теперь стоял рядом с намыленным лицом и раздраженно улыбался:    — А ну-ка поясни за базар.    — Ой фу, — Мэй скорчила рожу и принялась смывать пенку. — Гопота.   Ран, еще немного помассировав свое лицо, тут же сменил тон:  — Прошу тебя, изложи тщательнее сие утверждение, дабы не осталось сомнений в истинности твоих слов, — произнёс он с лёгкой усмешкой, словно приглашая на дуэль остроумия. Однако, Мэй не планировала отступать. Смыв остатки умывалки, принялась наносить тонер, похлопывая себя по коже:  — Я готова поклясться, что, когда парикмахер подравнивает кончики, ты делаешь из этого трагедию века и требуешь минуту молчания. Ран в этот раз не смог скрыть своего удивления. Светлые брови поползли вверх, а мыльные пузырьки — вниз, скатившись по шее. Мэй, сглотнув вязкую слюну, скопившуюся во рту, запоздало оторвала взгляд от одинокой белой дорожки, странствующей по его коже груди вниз, задевая контуры татуировки на крепком прессе.  — Не могу поверить, что Рин тебе это рассказал. Девушка лишь грустно улыбнулась, но не стала раскрывать карт — она знала этот факт совсем не от младшего Хайтани. Все-таки, пусть Ран встретил Мэй совсем недавно, его присутствие в её жизни заполняло целых двенадцать лет. За такое время вольно-невольно узнаешь человека — и всё хорошее, и тем более, все плохое. Узнаешь его предпочтения в еде, утреннюю рутину и любимые фильмы, а также — его шрамы, его страхи, его секреты. Ран Хайтани держал под контролем все предпочтения Мэй и прекрасно управлял её слабостью. В итоге, она попыталась вырваться из его контроля единственным возможным ей способом — сделать выбор в пользу Риндо. Измены с братом жениха — как мерзко, как низко и, главное, как по-Мэйски. Слабая девочка со слабым характером, надеявшаяся выиграть эту грязную игру. Но Ран Хайтани никогда с нею не играл — он выполнял все точно по пошаговой инструкции, словно сценарист той трагикомедии, роль в которой ней выдали без возможности прочесть сюжет и выучить реплики. Ран тоже нанёс тонер для лица и смыв остатки с рук, продолжил веселую перепалку, не чувствуя, что мысленно Мэй ушла вглубь себя:  — Никто не умеет так драматично от меня убегать, как ты. Убегать — это слово заставило вынырнуть из водоворота мыслей. Прозвучало почти как вызов, брошенный ей. Она не убегает. Наоборот, стоит здесь, возле него, в воздухе, пропитанный его сладким парфюмом. Почти на равных — или уже. Между ними всего несколько сантиметров, но в ней не было ни страха, ни дрожи. Она проиграла однажды — тогда, когда была слабой, когда позволила ему диктовать правила. Но сейчас всё иначе. Сейчас она здесь по собственной воле, стояла рядом с ним — не дрожа, не прячась, а почти на равных. Почти? Нет. На равных. Мэй, уверенно вскинув подбородок, встретилась взглядом с отражением Рана в зеркале.   — Это потому, что я всё знаю. Ран не изменился в лице, лишь фиолетовая радужка глаз опасно сверкнула, словно отблик на конце стального ножа:  — И что же ты знаешь, принцесса?  — Знаю твой план. Они стояли плечом к плечу, но смотрели на друг друга сквозь отражение в зеркале. Между ними медленно растягивалась жесткая нить, грозящая прорезать реальность надвое — ту, где Ран с Мэй перекидываются веселыми уколами и работают над совместным делом, и другую — где Ран стоит над её умирающим телом, до последнего плюясь язвительными комментариями, а Мэй пытается дотянуться до телефона и вызвать скорую.  — Деньги и влияние моего отца. Тебе же это нужно, так ведь? — Она улыбнулась так холодно, как неживая кукла, а затем её губы медленно растянулись в злую ухмылку. — Получить все то, что есть у меня, а затем — избавиться от меня, как от ненужной детали. Ран коротко усмехнулся, без тени веселья. Первое, сказанное ею, попало в точку. Да, он хотел этого. Деньги, связи, всё, что открывало двери в мир, в которые до этого приходилось выбивать с ноги. Мэй озвучила то, что он и не собирался скрывать. И что с того? Но второе... «Избавиться». Усмешка застыла, отдавая холодом. Он медленно выдохнул через нос, и его глаза сузились. Значит, вот как она его видит? Голодранцем с окраин, который готов на всё — даже трахаться с бабами при деньгах — лишь бы пробиться наверх? Одним из тех, кто торгует собой? Забавно. И одновременно — чертовски раздражающе. Потому что она была не просто права насчёт первого. Она была почти права насчёт второго. Почти. И это «почти» почему-то задело его сильнее, чем следовало. Ран не любил, когда его читали, но ещё больше не любил, когда читали неправильно. Он медленно развернулся к ней. Шагнул вперёд. Мэй замерла — и он увидел, как её пальцы непроизвольно сжались на краю раковины. Хорошо. Пусть нервничает. Ран подхватил её под бедрами — движение жёсткое, почти грубое, не оставляющее выбора — и усадил на край раковины. Мэй тихо ахнула, попыталась отстраниться, но он уже наклонился, их лица оказались так близко, что он видел, как расширяются её зрачки. На её лице, как всегда, застыла холодная маска. Но глаза... глаза выдавали. Страх, злость, что-то ещё. Ран знал этот коктейль. Видел его сотни раз — у тех, кто думал, что может его просчитать. Всех тех, которые считали, что им удастся победить. Он всмотрелся в её глаза — долго, пристально, давя молчанием. Пусть помучается. Пусть гадает, что он сейчас сделает. — Ты не ненужная деталь, — произнёс он на выдохе, голос низкий, почти ленивый. «Ты — главная деталь», — подумал он, но озвучивать не стал. Зачем? Она и так уже слишком много о себе возомнила. Когда она находилась вот так — в его руках, под его контролем, — всё вставало на свои места. Уверенность возвращалась, его план снова работал. Мэй могла рушить его расчёты на расстоянии, но здесь, сейчас, когда он держал её вот так близко — инициатива принадлежала ему. И это было правильно. Но вместе с контролем пришло что-то ещё — что-то, чего он не планировал. Тепло её тела под ладонями. Частое дыхание, которое он чувствовал кожей. Запах кожи, заставляющий его пальцы непроизвольно сжиматься на её бедрах. Ран ожидал удовлетворения — от того, что вернул контроль, что снова ведёт игру, но вместо этого внизу живота разлилось что-то тяжёлое, тягучее. Не просто желание — желание он умел контролировать, — что-то сильнее, острее, как что-то первобытное, животное, что игнорировало все его расчёты и планы и орало одно: ближе. Чёрт. Он не привык терять контроль ни над ситуацией, ни над собой, но что-то в её расширенных зрачках заставило Рана понять — этот контроль уже не такой абсолютный, как ему хотелось бы. Акияма, не выдержав его взгляд, отвернулась, пытаясь сползти вниз и уйти, но его длинные пальцы впились в мягкость её тела с таким напором, что она невольно охнула от боли. Услышав этот звук, Ран ослабил хватку, но не отошел, нехотя поясняя свой поступок:  — Если отпущу — ты снова сбежишь. Она не отвечала, но не потому, что не хотела — не могла. Что-то тёплое прилипло к её желудку и, вязко окатывая органы изнутри, двигалось вниз, растекаясь по мягкой ткани как сладкий мёд. Она закусила щеку настолько сильно, что почувствовала металлический привкус внутри. Его раздражало её молчание. Ран мог бы сжать её скулы и заставить смотреть ему в глаза, но не хотел. Он же видел её тогда, в той подворотне, в окружении тех выблядков — он не хотел быть одним из таких грязных животных. Вместо этого, Ран сделал шаг назад, давая ей пространство сбежать. Просчитал в уме три секунды. И когда она не сбежала, он расставил руки по сторонам от её бедр, и, наклонившись к её шее, вдохнул в себя её запах, и тот вымел из его сознания остатки злости.  — Нет, избавиться от тебя было бы расточительством, — он положил свой подбородок на её плечо, и прикрыв глаза, скользнул пальцами вверх. Затем, тихо усмехнувшись, опалил её шею горячим дыханием: — Я не из тех, кто выкидывает хорошие вещи. Ран чувствовал её дрожь — так дрожат те, кто боятся. Он был знаком с этой дрожью ближе, чем с материнскими объятиями. Только эта дрожь заставляла чувствовать себя совсем не так, как раньше — не было привычного чувства превосходства. Он не упивался происходящим. Ему не нравилась эта слабость. Ран бы, наверное, убил того, кто заставил Мэй так дрожать от страха. Но что делать, если он тому причина? Он не мог отойти, словно что-то на химическом уровне притягивало его к ней, не давая отстраниться. Но и сдерживался из последних сил, чтобы не подмять женское тело под себя, чтобы стать еще ближе, глубже, раствориться в её шелковых волосах и запахе зеленого чая. Но он ошибался. Мэй не дрожала от страха. Мэй дрожала от рвущихся наружу слёз. И, когда те обожгли её разгоряченные щеки, она крепко зажмурилась, чтобы остановить их, чтобы не позволить ему упиваться её жалкой слабостью. Ран не сразу ощутил влагу где-то в области своего уха. Ему было настолько физически приятно находиться так близко, что он не сразу обратил внимание на раздражающий фактор — а затем, когда до него дошло, что Мэй плачет, он застыл, не зная, как правильно реагировать. Он медленно выпрямился. Лениво поправил прядь на её лице, открывая вид на мокрые дорожки под зелеными глазами. Голос упал до тихого шепота, в котором просочилось что-то тёмное:  — Неужели я настолько тебе противен? Она не ответила. Конечно же, Мэй не ответила — а на что он рассчитывал? На крики, упреки, истерики? Черт возьми, было бы проще, будь она открытой, как другие девчонки, с которыми ему давалось иметь дело. Ран привык считывать остальных, но Мэй всегда оставалась той загадкой, которую, наверное, ему никогда не удастся разгадать. Он прошелся шаршавой подушечкой пальца по мокрой дорожке, словно стирая за собой следы преступления. Затем, не разрывая зрительного контакта, подцепил полотенце, висящее у раковины.  — Раз противен, почему ты не убегаешь? Ран не рассчитывал на ответ. Ему просто хотелось разбавить тишину чем-то другим, кроме её раздражающих всхлипов и, может быть, увидеть тень отрицания в её взгляде. К его искреннему удивлению, Мэй ответила — совсем тихо, но настолько обреченно, что у него невольно застыла рука в воздухе, так и не прикоснувшись полотенцем до женской щеки:  — А смысл? Ты же мне не дашь возможности сбежать. Ран невольно хмыкнул, сдерживая внутренние напряжение, чтобы то не вырвалось наружу. Акияма была, как всегда, права. Ран Хайтани не упустит то, что ему нужно. Однако, её вечная правота начинала злить. Но в этот раз он хотел доказать ей, что это не так — только чтобы стереть это всезнающее выражение лица, словно она читала сквозь него. Он медленно сделал шаг назад, а затем еще один — и, находясь на расстоянии вытянутой руки, спросил еще раз:  — Почему ты не убегаешь? Я тебя не держу, — Ран кивком указал в сторону выхода из ванной. Мэй вскинула на него глаза, напряженно всматриваясь в лицо парня перед ней. Знала — он не врет. Она посмотрела в направление его руки — дверь не заперта, а наоборот — открыта нараспашку. От раковины до двери не больше трех метров.  Так почему же она не бежит?  — Я спрошу тебя в последний раз: почему ты, черт возьми, всё еще тут? Она не знала ответа. Или знала — но не хотела признаваться вслух. Она ненавидела себя за то, что позволяет ему находиться так близко, но и жалела себя тоже — за слабость. Сердце норовило выпрыгнуть из грудной клетки — она отсчитывала его стук, словно стук каблуками по холодному кафелю — казалось бы, он отпрыгивал эхом по ванной комнате, создавая причудливую мелодию. Мэй должна бежать — так почему она остается на месте, словно у неё нет другого выбора? Почему ей нравится находиться здесь?  Ран подошел медленно, словно хищник, выслеживающий свою добычу. В этот раз он не вдавливал её в холодный кафель, а наоборот — оставлял между ними ту пропасть, в которую можно прыгнуть. Он всё еще давал ей возможность уйти, но при этом не собирался стоять в стороне и терпеливо дожидаться её решения. Он остановился у её ног, резко разведя их в стороны. Теплые ладони накрыли женские бедра и скользнули под подол махрового халата, двигаясь дальше, к ягодицам. Подцепив зубами ткань на воротнике, он спустил её ниже, оголяя женское плечо. Вдохнув запах её кожи — сладкий, разбавленный жасмином, — накрыл участок сухим поцелуем. Затем, подцепив зубами кожу, прикусил.  Мэй судорожно вдохнула воздух. Сердце пропустило удар, а затем отбило ритм в висках. Тело покрылось мурашками, принимая чужие прикосновения со смесью страха и странного трепета. Мэй хотела отстраниться, но мышцы будто приросли к месту. Воздух стал вязким. Ей казалось, что если она сейчас выдохнет, этот миг разрушится, как тонкий лёд под ногами.  — Останови меня, если хочешь. Холод пробежал по позвоночнику, но Мэй уже не знала, от страха ли это или от странного, неотвратимого притяжения. Она могла остановить его прямо сейчас. Одно слово — и он отстранится, она это знала. Но губы не слушались. Не потому, что она боялась его — а потому, что она боялась себя.  Вместо ответа, Мэй откинула назад голову, предоставляя ему голую шею, как зелёный свет. Ран лизнул ямочку между ключиц и, пройдясь губами по шее вверх, остановился. Руки сжали её бёдра, придвинув тело ближе — теперь он упирался в неё пахом. Внизу всё было сжато то ли грубой тканью черных штанов, то ли внутренним напряжением. Его губы покрывали сухими поцелуями её щеки так усердно, словно хотели убрать всю влагу, оставшуюся после солёных слёз.  — Останови меня, Мэй. … но она не остановила его. Ран поцеловал её резко, уверенно, с той властью, о которой она забыла. Свет в комнате дрогнул, а по коже, вверх по позвоночнику, прошелся уже знакомый заряд электричества. Акияма, почувствовав резкое пробуждение, словно от глубокого сна, оглянулась по сторонам. Она находилась в затемненном салоне машины, где кроме неё и водителя никого не было. Ран бесследно исчез, а Мэй, взглянув на экран сенсорного телефона, не смогла сдержать удивленный вздох — на календаре был совсем не две тысячи пятый год, а две тысячи одиннадцатый. Ей двадцать три года и это — её будущее.