Часть 19. Цугцванг.

День Риндо Хайтани начинался ещё до восхода солнца. Или, если быть совсем точным — он всё ещё не заканчивался. Потому что, в отличие от ответственных, уважаемых граждан — или стариков вроде его старшего брата, который ложился спать ровно в десять и злился, если кто-то смеет этому мешать, — Риндо исповедовал более прогрессивный подход к жизни, а именно: зачем ложиться спать, если можно не ложиться вовсе? Сон, по его мнению, был явно переоценён. А раз старший брат в эту ночь и вовсе дома не ночевал — срочные дела, вероятно, связанные с Изаной, уличной драмой или свиданием с Мэй, переросшим в перепихон, — Риндо решил: время для движа. Он пригласил популярную десятку их района. Ну, и Кенджи. Тот попал сюда чисто случайно — зашёл вернуть одолжению биту, теперь же она была с трещиной, покрыта подозрительными красными пятнами — скорее всего, кровью, но никто не хотел проверять, — и остался. В общем, всё шло отлично: отбила шестая утренняя, в гостиной заканчивались чипсы, начиналась драка на татами, принесенном из соседнего додзё, и кто-то уже рисовал спящему Кенджи на лице маркером. Риндо чувствовал: это и есть жизнь. В животе прогремело урчание, такое, что даже синеволосый пацан по кличке Вольт обернулся с «ты чё, умираешь?» на лице. Риндо в ответ только мотнул головой, вытаскивая из-за пазухи пачку с конфетами и засовывая в рот одну — синюю, которая красила язык в ядерный цвет. — Я просто... — пробормотал он, перекатывая конфету, — ...вот бы сейчас удон. Настоящий, с бульоном, говядиной и яйцом, которое разваливается при первом же прикосновении хаси. Скорее всего, в этом районе было две закусочные, и обе закрывались до заката. Удон теперь был не едой, а мечтой. Риндо зевнул, закатил глаза и уронил голову на плечо Кенджи. — Если я сдохну с голоду, ты ответственный, понял? Кенджи не ответил — он вырубился еще час назад с нарисованным половым органом вокруг правого глаза. В дверь громко постучали. Риндо оторвал голову от плеча приятеля и рвано поднялся, надеясь, что кому-то из приглашенных им гостей пришло в голову заказать доставку еды. У входной двери он протёр глаза, чтобы сфокусироваться. В глазке стоял силуэт Мэй со школьной сумкой на плече и таким лицом, будто она пережила похищение, два убийства и свидание с бывшим — за один день. Потянув на себя дверь, Риндо сделал шаг назад, пропуская гостью внутрь. Он не спрашивал, как она вошла в подъезд и почему таскает с собой учебники по выходным — её появление казалось чем-то настолько логичным, как будто единственным правильным окончанием этого дня. Или началом.  Когда за её спиной с тихим хрустом закрылась дверь, Мэй оглядела остатки «популярной десятки», разбросанной по углам квартиры, затем перевела взгляд на Риндо.  — Мне нужно с тобой поговорить. Срочно. Парень моргнул дважды, а затем кивнул со словами:  — Оденусь — выйдем. Шатающейся походкой он направился в свою комнату, не удосужившись закрыть за собой дверь. Мэй отвлеклась от бесстыжего разглядывания мускулатуры своего друга, когда возле неё вдруг нарисовался какой-то пацан с синими волосами.  — Ты — та самая Мэй? — спросил он, сунув руки в карманы худи и чуть наклонившись вперёд, будто хотел разглядеть её поближе.   Акияма приподняла бровь. Сейчас ей было не до странных персонажей вроде Соника.    — Нет.   В этот момент Риндо вышел из комнаты, застёгивая куртку. Взгляд у него был собранный, серьёзный, в нём больше не было следов веселья ночной тусовки.  — Пошли, — коротко бросил он. Мэй махнула в сторону спальни Рана со словами:  — Нужно присутствие твоего брата. Разбудишь его? Брови Риндо поползли вверх.  — А ты разве не с ним? Пришла очередь Мэй удивляться.  — С чего бы это? Риндо на секунду замер, прокручивая в голове чью-то неудачную шутку.  — Ну, так он вчера сказал, у вас свиданка, — повторил он слова старшего брата, пожимая плечами. — Ушел рано, при параде, дома не ночевал.    Мэй медленно моргнула. Теперь и её брови полезли вверх.  — Какая еще свиданка? Она вернулась из прошлого всего час назад — проснулась в своём семнадцатилетнем теле, в своей кровати и без присутствия Рана Хайтани поблизости. В памяти было так чисто, словно по ней прошлись пылесосом. Мэй чётко помнила поцелуи на раковине в ванной отеля, а затем — одинокое утро в холодных простынях розового цвета. Она точно уехала домой, только не в халате, а в джинсах и помятом свитере, надетым зад-наперед. Так что же случилось ночью? Этот вопрос впивался в затылок, не давая покоя. Мэй стояла посреди квартиры братьев Хайтани, чувствуя себя так, будто её сознание раздвоилось — одна часть цеплялась за воспоминания о побеге, пистолете, зажатом в руке Рана, и запахе крови, пропитавшей сырой контейнер, а вторая паниковала, пытаясь сложить хронологию последних пяти часов, как однотонный белый пазл. Она точно помнила, как держала его исхудавшее лицо в ладонях. Помнила ту дрожь в теле — не от страха, а от чего-то более глубокого. Привязанности? Жалости? Любви? Тьфу. Она точно помнила, как целовала его, и в этой реальности — и в той, которая страшнее, полной крови и сожаления, а потом — ничего, только зеркало с лицом без макияжа и с мешками под глазами, будто она ночевала не в квартире, а на под мостом. Живот одного из них заурчал так громко, что разбудил валяющегося на полу Кенджи.  — Сначала удон — потом поиски аники.  — Ок. После ночной грозы город дышал влагой. Они сидели на промокшей лавочке, деля лапшу на двоих. Тепло от картонной коробки поднималось вверх, паром смешиваясь с запахом мокрого асфальта. — Ну, — напомнил Риндо, смачно зачерпывая из бульона, — о чём ты хотела поговорить? Мэй промолчала. Она сосредоточенно жевала, мысленно прокручивая последние сутки. Всё снова вернулось к ночи. Короткое «Заказать уборку на могилу Риндо» в календаре теперь стояло перед глазами, как бельмо, мешающее видеть реальность чётко. Ошибка — но не случившееся, а сама Мэй. Она — то, чего не должно было произойти. Это она должна была умереть, а не Риндо. Это она виновата. Глаза скользнули по ладоням, ранее державших букет красных роз этой ночью. Смотри же Мэй, смотри на свои руки, запятнанные чужой смертью. Смотри на розы, утопающие в крови. Смотри на напоминание в календаре, оставшееся единственным следом после его смерти. Слушай выстрел в тишине, блуждающий эхом по холодным стенам. Слушай мольбу о пощаде, так и не сорвавшуюся с обкусанных губ. Чувствуй вину, разъедающую мясо с хребта. Чувствуй, как та поднимается вверх, заполняя тебя до краев. Ты оплошалась, Мэй. Ты допустила ошибку, Мэй. Ты виновна, Мэй. Виновна. Виновна. Виновна. Риндо не сразу заметил этот отстранённый взгляд, смотрящий сквозь коробку с остатками еды. Он ткнул подругу под рёбра и, услышав славленный стон, пробубнил недовольное:  — Давай, говори, а то я сейчас тут усну.  — Дело в том, что мы с Раном и правда виделись вчера. — Выдохнула она признание, отводя взгляд от своих ладоней.  — И как всё прошло? Хотя, дай угадаю — ты снова от него сбежала? Слыша иронию в его голосе, Мэй невольно фыркнула, но отвечать сразу не спешила. Она уставилась в донышко картона, будто ища подсказку, как объяснить знание будущего, не звуча при этом сумасшедшей. Одно Мэй знала точно: она не хотела делиться правдой о путешествии во времени, во время которого стало понятно — Риндо опасно оставаться в неведении. Однако, здесь была загвоздка — она сама просила Рана помалкивать о их «делах». В какой-то момент это показалось ей разумным, а теперь это казалось... ну, всё ещё разумным, но ужасно неудобным, особенно если вспомнить, чем это закончилось в будущем. И, как ни странно, почему-то не хотелось подставлять Рана. Она всё еще чувствовала грань выпирающих ребер под фалангами пальцев. И жалость, сопутствующую касанию. — Было бы лучше, если бы он сам тебе обо всём рассказал, — вздохнула она и вытащила телефон, глянув на экран. Её сообщение осталось без ответа, а сам абонент Рана Хайтани был всё еще недоступен. — И, знаешь, у меня есть идея, где он. Поехали, может, даже в успею в подготовительную школу. Риндо отрицательно махнул рукой и резко откинулся на спинку лавки. — Сори, но нет. Спокойной ночи. Или утра. Мэй закатила глаза и начала методично вызывать такси. Сервис вежливо сообщил, что из-за утренних пробок ждать машину придётся полчаса. Звонить водителю тоже было нельзя — так отец поймёт, что его любимая дочуля вместо учёбы катается по Роппонги в шесть утра. Шин был не конфликтным, но испытывать его терпение тоже не особо хотелось. Спрятав телефон в сумку, она повернулась к своему другу — тот, как назло, уже захрапел, как по команде. — Эй, Риндо, — громко протянула она. — Вставай. Это срочно. Всё внутри просилось добавить: «Тебя послезавтра убьют», но Мэй сдержалась. Так себе начало для мотивационной речи. Оставив его досыпать на лавке, она удалилась в круглосуточный магазин через дорогу. Вспомнив название энергетика без сахара, который предпочитает младший Хайтани, она подцепила две банки и запаслась его любимыми ядерными конфетами, которые вызывают гиперактивность у детей. Риндо посапывал всё там же, где его и оставили: взлохмаченный, с расстёгнутой курткой, очки съехали на самый кончик носа, а рот был приоткрыт. Выглядел он как ребёнок, которого забыли забрать из садика… только с запахом перегара. На миг сердце Мэй сжалось. Ему только исполнилось восемнадцать. Риндо ведь ещё подросток, наслаждающийся жизнью, а для него уже подготавливают место на кладбище. И всё это по её вине. Она нежно потянула его за рукав, чтобы приподнять — парень к этому моменту уже раскинулся на лавке, как выброшенный на берег тюлень, — но вдруг оказалась в жёстком захвате. Её руку выкрутили за спину и прижали к лопатке, наклонив корпус тела назад, тем самым лишая опоры под ногами. «Ах да. Спящий Риндо всё ещё остаётся опасным костоломом», — раздраженно вспомнила она, пытаясь высвободиться из неудобного положения.  — А… это ты, — пробормотал он, мгновенно отпуская. — Всё-таки вырубился. Мэй только хмыкнула, потирая плечо и подавая ему пакет. Больно даже не было — она держалась исключительно на адреналине, энергетиках и остатках выживания после угроз от Санзу с катаной в руке. Настоящий японский завтрак. Риндо попивал энергетик с закрытыми глазами, делая вид, что бодрствует. — Можем поехать на твоей машине? — Неа, — он качнул головой, так и не открыв глаз. — Я добил две пачки пива. — Ну, — Мэй наклонила голову, прикидывая: — Две банки — это ведь немного. Доедешь как-нибудь. — Две пачки, — с достоинством поправил он. — Это двенадцать банок. Мэй на секунду задумалась: а может, рискнуть и сесть за руль самой?.. Нет. Она плохо водила. Экзамен она пересдавала шесть раз, пока не сдалась окончательно. Пьяный Риндо за рулём был всё ещё меньшее зло, чем трезвая Мэй.  — Нам не далеко, это в Минато.  — Здесь вход в метро, — Риндо махнул куда-то в сторону и, резко поднявшись, бросил: — Пошли. В метро Мэй была впервые. Людей было слишком много, как муравьёв в банке. Кредитную карту не брали. Риндо наскреб мелочь в карманах и взял билеты. В вагон их затолкали и тут же сдавили со всех четырёх сторон. Выхода уже не было. Мэй сразу почувствовала десятки взглядов. — Гайдзин… — прошептала пожилая дама сбоку — та говорила негромко, но в вагоне было слишком тихо, и шепот казался громче крика на улице. Мэй сделала вид, что не слышит и ссосредоточилась на полу. Она чувствовала себя не в своей тарелке. Риндо, заметив, как подруга съежилась, повернулся и зевнул: — Ты чего такая зелёная? Укачивает? — Нет, просто мне очень нравится, когда меня, японку, называют «гайдзином».  — Да забей, — он откинулся на свободное место у стенки, — как говорит аники: «Наслаждайся вниманием».  Еще вчера она ехала в машине с личным водителем, со свежезаваренной матчей и свежим номером журнала в руках. Сейчас она была чьим-то подлокотником, подушкой и потенциальной жертвой удушья. Риндо дремал, вжавшись в стенку, с закрытыми глазами и энергетиком в руке. Поезд резко дёрнулся, и девушка чуть не влетела в старушку, ранее обсуждающую её внешность. Она глянула на табло: «Следующая остановка — Шиодоме». Риндо моргнул, расправил плечи и сонно пробормотал: — Кажись, мы проехали. Может пора позвонить водителю? Мэй закусила щеку, вспоминая о смерти Юнпэя в будущем. Он ведь и остался там, на холодном асфальте у кукурузного поля. Тихое сожаление сжалось в груди. — Нет. — Ответила она наконец. — Тогда отец узнает, что вместо школы я уехала с пацаном, от которого несёт алкоголем за километр. Риндо поморщился, нюхая себя: — Так пахнет незабываемый движ.  Станция встретила их шумом, мельтешением костюмов и звуками каблуков. Они втиснулись в толпу, пробираясь к выходу. Мэй, привыкшая к жизни, где навигация ограничивается выбором между «мне туда» и «мне сюда», чувствовала себя в аду. Толпа рванула вперёд и друг исчез. — Риндо! — заорала она, встав на цыпочки. Ответа не было. Она обернулась и видела только незнакомцев, сливающихся в одно, серое пятно. Мэй сделала круг. Потом ещё один. Паника накатывала. Время сокращалось, ведя обратный отсчёт. Она чувствовала это почти физически — будто где-то там, за её спиной, секунды на часах отсчитывали остаток жизни Риндо. Ей казалось, до его смерти остаются считанные минуты, и потерять его сейчас было бы не просто ошибкой, а бесповоротным концом всего, ради чего она вообще вернулась в прошлое. — Бу! — Риндо возник справа рядом с её лицом, вызывая у неё мини-инфаркт и желание убить его прямо здесь, не дожидаясь киллеров от Сакамото. Выбравшись из персонального ада, Мэй вдохнула свежий воздух и попыталась перевести дух. Она совершенно точно ненавидела Токийское метро. Пока они шли по узким улицам Минато, Мэй мельком глянула на экран телефона. Время поджимало. До урока с репетитором оставалось сорок минут — теоретически, она всё ещё могла успеть, а практически только если Риндо перестанет играть роль бубнящего пенсионера. Отель встретил их излишним пафосом и блестящим полом. Они подошли к лифту, стараясь не встречаться взглядом с девушкой в отельной униформе, что скучающе стояла у выхода. Длинный коридор утопал в тишине. Карта-ключ, до этого покоившаяся в блейзере, сработала — раздалось вежливое пикание, и дверь мягко отступила, впуская Мэй и Риндо в полумрак. Массивные шторы были плотно задернуты, плазменный телевизор выключен, а Ран Хайтани лежал на идеально расправленной постели, с маской для сна на глазах. Они оглядели комнату: ни разбросанной одежды, ни мусора, ни намёка на гулянку, только одинокая бутылка шампанского на прикроватной тумбе.  — И вот из-за этого мы сюда пёрлись? — прошептал Риндо, скрестив руки на груди. Он уже намеревался уйти, чтобы не будить старшего брата, но Мэй быстро зашла внутрь, упрямо шагая в пасть хищнику. Теперь волноваться пришлось снова — но в этот раз, не за пропавшего родственника, а за целостность его излишне-храброй подруги.   В этой жизни Ран не любил многое, но ненавидел всего лишь три вещи — грязь, чужие правила и утренний подъем. Особенно утренний подъем — мерзкое, неестественное явление, которое должно было остаться уделом фермеров, а не криминальных авторитетов, вроде него. Когда его насильно будили, в нём просыпалась та неконтролируемая жестокость, которая не поддавалась логике. Спросите дружков Риндо, которые в прошлый раз посмели помешать его сну — те полчаса сидели в голом извиняющемся поклоне, пока его младший брат предпочел укрыться в ванной комнате.   Поэтому сейчас Риндо пытался спасти подругу от надвигающейся смерти. Ему уже мерещилась тень от старухи с косой, замахнувшейся на Мэй, которая с каждым шагом подходила ближе. Он схватил её за край блейзера и, потянув на себя, предотвратил неизбежное — девушка не успела дотронуться до плеча Рана.   Однако, случилось кое-что похуже — пустая бутылка от шампанского, до этого мирно стоящая на прикроватной тумбе, пошатнулась и, медленно наклонившись, упала на пол. Раздался громкий звон битого стекла. Звук раскатился по комнате и добрался до ушей Рана. Риндо, окаменев, почувствовал, как воздух в комнате стал тяжелее. Мэй застыла следом. А из-под одеяла медленно показалась рука Рана — она выглядела как нечто, способное с одинаковым успехом обнять или придушить. К несчастью, утро всегда подсказывало ему выбрать второй вариант. В миг протрезвевший Риндо понял, что пора действовать. Он не был в настроении геройствовать — он вообще был последним, кто бы стал спасать кого-то от надвигающейся беды, в которой человек оказался по собственной инициативе, — но его тело действовало на автомате, как по заученному, повторяющемуся сценарию. Риндо вцепился в руку Мэй и потянул её за собой в сторону выхода из комнаты. Но они не успели сбежать — в другую руку Мэй вцепился Ран. Движение было быстрым, почти ленивым, но хватка — капкан, который всё это время ждал, когда жертва сама наступит. — Нашлась, — сказал он тихо, смотря на девушку из-под приоткрытых век.  Мэй дёрнулась, но он даже не обратил на это внимания — держал, как держат вещь, которую точно не собираются отдавать. Риндо сразу понял, что их шансы на побег только что обнулились, и единственное, что он может сделать сейчас — это открыть рот и начать говорить всё, что придёт в голову, лишь бы выиграть пару секунд. Но Ран не слушал оправдания брата, ссылающиеся на срочные дела и важный разговор. Перед ним стояла та, кто был истинно-важным предметом — той маленькой деталью, которая вчера отказалась стать частью его до мелочей продуманного плана. Перед глазами стояли еще свежие воспоминания вчерашней ночи: Мэй дышала рвано. Её кожа была разгоряченной. Поцелуй отдавал свежей мятой и чем-то таким сладким, присущим только ей. Ран не торопился. Его язык легко скользнул по её зубам, мягко, почти лениво, будто проверяя границы дозволенного, а потом медленно прошёлся по нёбу. Он двигался плавно и уверенно, словно заранее рассчитал каждый жест.   Ладони сжали женские бедра. Ему хотелось разложить её на этой же холодной раковине и заполнить её горячее тело, но нет. Не сейчас. Ран знал: настоящая сила в том, чтобы ждать, а не бросаться вперёд. Он отстранился, но внутри пылало жгучее желание схватить её здесь и сразу. В сердце стучал бешеный пульс, но разум хранил хладнокровие. Спешка была способна погубить всю игру. Ран не собирался прыгать в омут с головой. Это не его территория — это не то, чего он добился собственными силами. Номер в отеле был подан ему, как кость голодной собаке, а Мэй находилась здесь не по собственному желанию, а во имя общего дела. Ран был против такого расклада – он должен быть тем, кто дирижирует происходящим, а не внешние, никак не зависящие от него факторы. Прикрытые глаза, румянец на щеках и обкусанные губы – она манила его, как никто никогда прежде. Не из-за своей красоты, которая сходилась с его идеалами. Не из-за запаха, которым он был готов заменить кислород. Мэй была вызовом, которого он жаждал. Он хотел взобраться вверх, к ней, чтобы она больше не смела смотреть на него свысока, так, будто заранее просчитывает каждый его ход. Жажда была не только о ней, но и о победе в собственной игре, где главный приз — признание.  В её глазах впервые мелькнул живой интерес, будто она видела не образ, созданный из догадок и предположений, а самого его. Этот её взгляд вызывал внутренний диссонанс. Ран привык быть тем, кого все видят — авторитетом в Роппонги, но давно перестал замечать, что вместо человека в нём видели лишь идею: что-то опасное, что-то интригующее, но без души. Он вдруг ощутил то давно забытое — быть по-настоящему видимым. Не просто замеченным мельком, а стать всем, что она видит перед собой, словно вокруг больше ничего не существует. А Мэй, потерянная в этом напряженной, горячей атмосфере, не могла понять, где кончается её дыхание и начинается его. Лицо горело, но холодок сомнения бежал по позвоночнику. Зелёные глаза неторопливо обводили контуры его лица, будто она впервые пыталась разглядеть человека за привычной маской, внимательно изучая его — не поступки, не жесты, а именно его самого, словно видя впервые. Мэй будто очнулась от долгого сна. Долго играла с огнём, и теперь, когда пламя почти коснулось её кожи, испугалась собственной готовности сгореть дотла. Тело всё ещё откликалось на его близость, тянулось к теплу, но в голове прозвучал тревожный сигнал: слишком далеко. Она сползла вниз по холодному кафелю, оказавшись зажатой между его горячим торсом и холодной раковиной. Ран почувствовал, как внутри всё вспыхивает, когда женская рука нежно скользнула по его шее и ловко запуталась в распущенных волосах. Потянув за затылок вниз, Мэй притянула Рана к себе, оставляя у краёв его щеки сухой, почти дружеский поцелуй. — Выйди. — тихо попросила она. — Мне нужно... — она сделала неопределённый жест в сторону разбросанной одежды и отвернулась, будто смущаясь, но на самом деле уже высчитывала, сколько времени ей потребуется.  Ран принял её жест за женскую скромность — именно на это она и рассчитывала, — и, сделав шаг назад, вальяжно двинулся в сторону выхода из ванной комнаты. Он представлял, как они проведут этот вечер. Воображение рисовало разные сценарии. Ран разрешил ей взять инициативу, потому что верил — игра только начинается. Но игра уже закончилась, а он об этом не знал. Дверь громко хлопнула, поставив точку в их безмолвной игре. Ран даже не успел среагировать — Акияма просто исчезла, оставив за собой шлейф недосказанности в пустой комнате, и жгучее желание, которое теперь жило только в его голове. …И теперь она обладала наглостью не просто появиться здесь, в компании его младшего брата — она еще и умудрилась разбудить его, черт возьми, в семь утра в воскресенье. Ран злился не просто из-за того, что остался ни с чем — он был заранее готов к подобному исходу. Его раздражало другое: то, что она смогла перехватить инициативу и разрушить его собственный, тщательно выстроенный план, и этим самым поставить под сомнение его контроль — то, без чего он чувствовал себя уязвимым. Он всё ещё держал её кисть и теперь пальцы ощутили едва заметный, лёгкий тремор. Ран медленно приподнялся на локтях, чтобы присмотреться, прочесть её лицо и увидел не прежнюю настороженность, а замешательство, но пусть и так, это было лучше, чем прежде: в её глазах больше не пылала ненависть. Возможно, это было маленькой победой.  Он провёл большим пальцем по её ладони, бережно отпуская руку, но чувствуя, что вместо этого хочет потянуть её к себе и зарывшись в её волосы, уснуть вместе, наплевав на весь созданный им план. Тяжело вздохнув, Ран прикрыл глаза и откинулся назад на мягкие подушки, будучи истощённым из-за своей же внезапно пробудившейся сентиментальности.  Риндо расслаблено выдохнул. Все напряжение в комнате улетучилось. В его голове появились чертежи пары шуток, которыми он желал прокомментировать произошедшее, но не рисковал остаться с проломанным черепом. Зато теперь он был уверен: Мэй нравится Рану. Иначе этот ранний подъём закончился бы куда хуже. Он подал старшему брату стакан холодной воды. Риндо сам не понимал, что они здесь делают – следовал за Мэй скорее от скуки, чем от истиной нужды найти потерявшегося родственника, и когда этот самый родственник полу-лежал как модель для рекламирования матраса, Риндо повернулся к Мэй, жестом подзывая её приступить к разговору.   Мэй обдумывала свои слова. Она не хотела подставлять Рана – знала, что тот её не простит и откажется продолжать совместную работу, но при этом она не могла рассказать об истинной причине такой спешки.   Присев на угол кровати, Мэй зашла издалека, бережно прощупывая почву:  — Помнишь, мы обсуждали, что нужно все рассказать Риндо? Несмотря на сонливость, Ран быстро словил намёк. Полуприкрытые глаза зацепились за лицо девушки, словно ища подтверждение своим догадкам — и, найдя, он лениво склонил голову набок.  — Помню. Теперь встречный вопрос: ты видела время на часах? Он прекрасно понимал: если Риндо почует, что старший что-то утаивает, младший воспримет это как предательство. Его голос был угрюм. Мэй не напряглась — в отличие от Риндо. Младший брат сразу же  уловил этот тон. — Что рассказать? — раздалось сбоку. Риндо сидел в кресле, тяжело опершись локтями о колени. Брови были сдвинуты вместе, губы сжаты, а во взгляде чувствовалось отторжение — и не только к Мэй, а скорее к самой мысли, что старший мог держать его в неведении.  Напряжение повисло между ними. У братьев не было привычки стоять по разные стороны, но это не мешало им время от времени мериться характером. Риндо поморщился. На языке осела неприятная горечь — старший делился чем-то важным, но не с ним. Мысль неприятно царапала, а вместе с ней поднималась глубоко спрятанная злость: он не собирался быть «вторым», тем, кто идёт в тени. Это раздражало. Они были как два двигателя одного механизма. Они должны быть на равных и работать чётко. Ран бросил короткий взгляд на брата — тот, которым они обменивались в детстве, когда нужно было без слов понять: мы сейчас по одну сторону. Он усмехнулся, уголки губ слегка расслабились, а в голосе прозвучала тонкая ирония: — Хотел провести время с твоей подружкой, и, признаюсь, не нашёл идеи получше, чем поиграть в Холмса и Ватсона. Обижаешься? Риндо знал — если Ран что-то утаивает, значит, в этом есть смысл. Но Мэй смотрела на брата с каким-то пониманием, словно уже приняла решение идти до конца. Рядом с Раном люди меняются, союзники рано или поздно становятся жертвами. И Риндо не хотел, чтобы это случилось с ней. Она не была создана для их мира. Риндо не стал напрямую напирать на брата, зная, что спорить с ним бесполезно, но не смог проглотить горечь, осевшую на языке: — В следующий раз позови её в кино. Ран медленно повернул голову к брату, изучая его лицо. В глазах Риндо читалось что-то большее, чем простая ирония. Упрёк?  — Она сама выберет, — сказал он спокойно и, повернувшись к Мэй, спросил её прямо: — Так ведь? Встретившись с ним взглядом, Мэй задержала дыхание. Он смотрел так, словно наперед знал, чью сторону она выберет — точно выбора не было изначально, а вопрос казался риторическим. Склонив голову, он не отводил глаз. Ей казалось, что Ран не просто пытается задавить её под напором, а… всматривается в неё? В горле тут же пересохло, но она не отвернулась. — Сначала обсудим ситуацию целиком и тогда уже все вместе решим, что делать дальше. — Мэй спокойно выдержала гнетующую атмосферу и сверившись с наручными часами, — скорее для видимости, чем нужды, — добавила: — У меня урок с репетитором через тридцать минут, давайте быстрее. Мэй ловко выкрутилась из ловушки, в которую они оба её загнали. Риндо выдохнул. «Все вместе решим» звучало как приглашение, а не отговорка. Никто его не отодвигал в сторону.  Ран медленно потянулся, и в его глазах мелькнул знакомый холодный блеск. Он снова управлял ситуацией. Взгляд невольно зацепился за короткую юбку девушки — слишком короткую для «урока» с репетитором, — под подолом которой виднелась темнеющая отметина — синяк, оставшийся после его ладоней, этой ночью сжимающих упругие, разведённые бёдра. На кончиках его пальцев появилось непривычное покалывание. Чёртова юбка. Прикрыв глаза, чтобы не видеть раздражающий его предмет гардероба, он начал рассказ. Старший Хайтани управлял словами так искусно, что у Риндо не возникло неудобных вопросов. Ран ловко обошел момент с Аото — не солгал, просто не упомянул о ревности, которая заставила его выследить Мэй. Умолчал и о том, что случилось после проверки официанта, представив всё так, будто между ним и Мэй не было ничего личного. Даже она поначалу не заметила, как ловко он переписал их историю. План, которому на самом деле уже неделя, прозвучал как вчерашняя идея — возможно, чтобы Риндо не чувствовал себя препреданным из-за долгого неведения.   Риндо молча переваривал услышанное. План звучал логично, но что-то в поведении Мэй его настораживало. Она сидела слишком напряжённо для человека, который просто хочет обсудить детали. — Ладно, — сказал он наконец, поворачиваясь к Мэй. — Но почему такая спешка? Семь утра, а ты выглядишь так, будто дом горит. — Потому что горит, — тихо ответила она. Ран прищурился, Риндо ждал ответа, а Мэй лихорадочно искала объяснение. В её памяти всё ещё жил образ мёртвого Риндо в заметках в телефоне вместо физической оболочки, и каждая потерянная минута приближала тот кошмарный исход. Сказать правду? Невозможно. Солгать? Ран сразу раскусит. Нужна полуправда. — За мной следят, — наконец выдавила она. — Не знаю, кто, но скорее всего — это люди Сакамото.  Слежка была вполне вероятной — Даичи Сакамото не дурак, мог организовать наблюдение. Тем более, они засветились и на улице, и в ресторане, и даже в самом отеле. Мэй надеялась, что этого лживого объяснения хватит, чтобы не копать глубже.  — Ладно. – Риндо легко пожал плечами, соглашаясь. Поступок подруги теперь казался понятным. И, признаться честно, ему стало приятно, что она переживала о нём. Однако, старший оказался невпечетлён: — Мэй, детка, — в голосе Рана послышались снисходительные нотки. — За мной следят каждую неделю. — Но если они знают о плане... — Если бы знали, мы бы уже были мертвы. А раз живы — значит, просто подозревают. Он накрыл лицо краем одеяла, давая понять: разговор окончен. Ран намеревался доспать украденные часы, а по возможности продлить номер в отеле – если он и так проплачен, то грех не воспользоваться комфортом. Подушки здесь были то, что надо. — А что если цель не ты? — Мэй, всё еще сидящая на краю кровати, не отступала: — Что если они планируют ударить по Риндо? Ран приоткрыл глаза, смотря куда-то в сторону панорамного окна, вид из которого был наглухо закрыт шторами. Мэй раздражала. Вместо того, чтобы лечь рядом, она заставляла его думать в семь утра. А он, вместо того, чтобы прогнать, дышал её запахом, пропитавшим комнату. Однако, что-то в её голосе заставляло его напрячься. Наконец, не найдя ответа в голове, спросил:  — Зачем им Риндо?  — Потому что до этого момента он был в неведении и не ждал бы опасности. Ран замер. В её словах была жестокая логика — он сам сделал Риндо мишенью, держа его в стороне от планов. Тишина затянулась. Парень медленно сел, и беззаботность окончательно спала с его лица, вместе с одеялом. — Блядь, — тихо выругался он. Риндо нахмурился: — О чём вы говорите? — О том, что я тебя подставил, — ответил Ран, поднимаясь с кровати. Ран собирался быстро, не уделив времени ни душу, ни чистке зубов, а в лифте отеля он впился немигающим взглядом в бликающие цифры этажей, словно мог силой воли заставить их мелькать быстрее. В груди сжимался ледяной комок плохого предчувствия.  Оно оправдалось при виде выбитого окна их машины, оставленной на парковке отеля. Машина была написана на Риндо. Теперь Ран понял, где он прокололся. Понял — и похолодел. Он сделал шаг вперёд, сбрасывая наваждение. Стекло хрустело под ногами. Ран заглянул внутрь — в бардачке рылись. — Искали что-то, — констатировал он. — Или оставили, — добавила Мэй, зная: одно мгновение колебания — и смерть Риндо повторится снова. Эта мысль терзала ее изнутри, не давая покоя, заставляя колени дрожать от страха. — Нужно написать заявление в полицию об угоне, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твердо.  Она была права. В этом и была проблема. Ран не смотрел в её сторону, но чувствовал взгляд зелёных глаз на себе. Это раздражало — не сама Мэй, а то, что он замечает такие мелочи. Он привык подмечать нюансы — голос, движения, направление взгляда — но лишь тогда, когда перед ним стоял противник, ставший объектом анализа. А здесь… здесь всё было иначе. Этот нежелательный, сбивающий его с ритма интерес к ней стал для него тем самым просчётом, которого он никак не ожидал от самого себя. Ран допустил ошибку, которую он обычно себе не позволял. Но это не повторится снова. Он медленно выпрямился, стряхивая осколки с белых перчаток на руках. Его движения стали более четкими, плавными — словно что-то внутри встало на свои места. — Полицию забудь, — сказал он негромко, но так, что Мэй замерла на полуслове. Риндо, до этого проверяющий шины, оторвался от занятия. В его глазах мелькнуло понимание. Братья переглянулись — один из тех молчаливых обменов взглядами, которые стоили больше тысячи слов. Ран провел рукой по волосам, привычным движением зачесывая их назад, и усмехнулся, но улыбка вышла холодной, как лезвие.    — Давно никто не был настолько глуп. Выпрямившись, Риндо теперь выглядел так, словно и не было ночной попойки и двух суток без сна. Его стойка была уверена, а глаза смотрели цепко. Он понял ход мыслей своего брата.  — Кто-то очень сильно пожалеет. Мэй стояла между ними, чувствуя, как воздух вокруг них словно наэлектризовался. Но они не понимали истинной опасности — братья были так ослеплены собственной репутацией, что не видели очевидного: какими бы грозными они ни казались на улицах Роппонги, по сравнению с кем-то влиятельным вроде Даичи Сакамото они оставались обычной уличной шпаной, которую легко подставить. — Это же ловушка, — Мэй спокойно указала на камеры вокруг, но отчаяние прорывалось в голосе. — Если напишете заявление об угоне, то вас не смогут подставить с наркотиками или чем-то еще. Ран бросил на неё короткий взгляд, но глаза его были холодны и смотрели отстраненно, как на лишний предмет, а не на человека. Этого было достаточно, чтобы понять: он её не слышит. Точнее, слышит, но решение уже принято. — Мы сами разберемся, — произнес он с той финальностью, которая не предполагала возражений. Риндо кивнул, поправляя очки. В его движениях была та же непреклонность. Мэй почувствовала, как внутри все сжалось от бессилия. Она видела пропасть, в которую они шли с открытыми глазами, но остановить их было все равно что пытаться голыми руками остановить поезд. Ей удавалось управлять братьями отдельно, но не вместе. Если с Риндо всё было понятно, то поведение Рана сбивало с толку — то они работают в слаженной команде, то он отмахивается от неё, как от надоедливой мухи. Если вчера он тянулся к ней так, словно ничего важнее нет, то сейчас даже не пытался услышать. Она закусила щеку, пытаясь понять, что терзало её больше – то, что с её мнением не считаются, или то, что теперь она не просто пытается предотвратить смерть Риндо, а хочет спасти Рана от ошибок. Она попыталась достучаться до него:  — Ран, послушай…  Он вдруг оказался совсем близко и, наклонившись, прошипел:  — Я уже послушал тебя раз, тем самым подставляя собственного брата. Я не стану допускать ту же ошибку дважды. Усекла? Мэй задержала дыхание, оказавшись под тем самым бездушным взглядом, которого боялась все эти годы, шепчущего: «Ты – ничто». Все эти двенадцать лет, прикрываясь словами о любви, Ран Хайтани считал её ничтожеством, всего лишь обычной пешкой в его шахматной партии, ведущей к поставленной цели. Он дергал её за ниточки, как куклу, прикрывая манипуляции заботой. Слабая, безвольная Мэй всегда уступала, считая, что Ран – прав по умолчанию. Мэй должна была быть послушной. Улыбаться, поддакивать, успокаивать. Она должна была быть удобной. Не спорить, не перечить, не позволять себе задерживать взгляд слишком долго. Отвернись, проглоти комок горечи, извинись за свою очередную глупую идею – вот, что должна была сделать Мэй. Та Мэй, которая свято верила в слова о любви. Теперь, встретив знакомый взгляд, Мэй снова стёрла границу между ним и тем человеком, который подал ей отравленное вино.  — Аники, пошли, такси уже тут. Мэй перевела взгляд на Риндо, окликнувшего своего брата. Он изначально не хотел втягивать её в проблемы, и пусть радовался возможности оттолкнуть подругу от надвигающегося конфликта, но в его глазах мелькнула жалость, та самая, с которой он смотрел на неё все эти чёртовы двенадцать лет. Мэй, заметив это, невольно скрипнула зубами от вспыхнувшего раздражения. Нет, она не станет жертвой снова.  — Ты злишься, потому что послушался меня, а не себя, — её голос был ровным, как у психиатра в частной клинике, — или же потому, что первым не догадался о нашем проколе? Ран медленно выпрямился, позволив паузе растянуться. Его взгляд скользнул по её лицу так, будто он решал, стоит ли тратить время на разговор вообще. — Думаешь, я злюсь? — глухо, почти устало. — Нет, Акияма. Я просто понял, чем всё кончается, когда слушаю тебя. Мэй знала: сейчас он развернется и уйдет, а Риндо пойдет следом. Она не знала, что будет дальше — завтра или через неделю. Все происходило слишком стремительно: надвигалась смерть Риндо, квартальный отчет её отца, выкуп акций «Акияма Корп» и, конечно же, помолвка Сакамото-младшим. Руки опускались. Она снова не понимала, что ей делать. Мэй так привыкла на помощь других, что не чувствовала в себе сил идти напролом, ведь работать чужими руками всегда было проще. Хотелось, чтобы кто-то направил её в нужную сторону, подсказал путь, помог советом. У неё был вариант поцеловать Рана и тем самым переместиться в будущее — так бы она убедилась, что всё закончилось хорошо, но она знала: Ран оттолкнёт её раньше, чем ей удастся приблизиться. Был второй вариант — положиться на него. Не спорить, не пытаться доказать собственную значимость, а просто довериться. Но Мэй доверилась однажды — и успела умереть. Третий вариант был воистину верным: если он не слушает, то придётся сделать так, чтобы результат говорил за неё.  — Напишешь, когда облажаетесь. Мэй ушла первой, не дожидаясь от него ответа или, что хуже, игнорирования.