Часть 23. Обещания и предательства.

После ухода братьев Хайтани в квартире повисла тишина, нарушаемая лишь голосом отца, переговаривающимся с кем-то по телефону. Мэй не намеревалась подслушивать, но проходя мимо его кабинета, невольно зацепилась за сказанное им:  — Проверь этих двоих. Ты мне уже говорил про судимость, мне нужно больше. Больно их фамилия мне знакома…  Больно. Слова больно царапали подкорку мозга. Грудь сдавило в коротком спазме. Босые ступни остановились у двери, замирая. Она не понимала, почему сердце забило чаще от переживания. Ну узнает её отец о криминальных похождениях парней, и что с того? Она ведь и так собирается улететь от этого подальше, не так ли?  Но нет. В животе растекалось что-то зябкое, холодное. Некое понимание неизбежного, приближающегося всё ближе, не давая сделать и шага. Она прикрыла глаза, отсчитывая секунды, пытаясь обратить время вспять, чтобы то снова стало союзником, а не врагом.  Не нужно было их приглашать. Мэй сглупила. Отец подарил ей квартиру, так почему она не встретилась с ними там, на своей территории, вне чужих глаз родителя?  Мэй надавила на виски, пытаясь отрешиться от навязчивых мыслей. Прошел час, второй — и наручные часы показывали десять вечера. Тусовка Риндо была в полном разгаре, а Мэй всё сидела на полу в гардеробной, не зная, нужно ли покидать стены своей крепости. Она ждала звонка — того самого, который расскажет Шину всё, даже больше того, что знает сама Мэй. Но никто не звонил. Никто не упоминал Хайтани снова.  Кроме Лии Кобаяси, которая написывала Мэй, спрашивая, когда она придёт.  Девушка прикрыла глаза, задумавшись. Лия утверждала, что Ран ей больше не интересен, и она просто хочет повеселиться, поэтому Мэй сама предложила пойти вместе, а теперь корила себя за сказанное. Её подруга давно была готова и смирно ждала Акияму, которая уже второй час ссылалась на то, что очень занята и приедет позже. Только вот Лия отказывалась идти одна, словно наконец обрела что-то вроде совести. Очень, кстати, не вовремя. Мэй зацепила глазами блестящее платье, купленное специально к сегодняшнему празднику, напоминающее ей сверкающий на солнце снег. Тонкие лямки бы открыли вид на её острые плечи и рельефную спину, а короткий подол бы подчеркнул длинные ноги. Она просчитала всё заранее, подобрав со стилистом готовый образ, но теперь в её мыслях ожил червяк сомнения.  Девушка подцепила вешалку и развернувшись к зеркалу, прошлась рукой по нежной ткани.   — Отдам им подарки и уйду.  План был простой. Поэтому он и провалился.  Они с Кобаяси встретились у её лобби. Лия находилась в подвыпившим состоянии, которое создало первую проблему — девушку укачало в такси, и дойти до квартиры Хайтани пришлось пешком. Босоножки утопали в снежных сугробах, и Мэй уже тогда знала — на утро проснётся с лёгкой простудой, как минимум. Однако, был в этом и плюс: Лия отрезвела. Настолько, насколько можно отрезветь после двух часов хлебания корейской соджи дома в одиночку.  Следующей проблемой стал сломанный домофон. В нём виднелись дыра, словно кто-то не удержался, и вместо пальца нажал кулаком с убийственным итогом для пластиковой коробки. Мэй набрала номер Риндо, но тот не отвечал на телефонные звонки.  Одновременно цокнув, они с Лией прошлись к парковке, откуда виднелся балкон квартиры, окружённый разноцветными бликами и людьми сомнительной наружности. Пока Мэй обдумывала, как их позвать, Лия взяла горстку снега и, замахнувшись, бросила в балкон, попадая точно по чей-то синей макушке.   — Откройте чёртову дверь! Кобаяси звучала разъяренно, заставив близстоящую Мэй невольно вздрогнуть. Однако, даже это не произвело должного влияния на человека наверху, который отмахнулся и, закурив, отвернулся. Не найдя другого варианта, Мэй набрала номер Рана. Пока Лия, целясь в балкон, бросала снежки в такт исходящим гудкам, Мэй осмотрелась, пытаясь найти другой вариант зайти в подъезд и согреться. Пальцы на ногах давно превратились во что-то эфемерное, о чём она слышала, но больше не чувствовала.   — Слушаю?  Голос Рана звучал расслабленно, немного весело, и это разозлило Мэй. Ей вдруг резко стало неприятно от несправедливости — она, умница, красавица, с подарками в руках, стоит погребенная в снегу, пока он наслаждается Новогодней вечеринкой в тёплой квартире. Она хотела гневно высказаться в трубку, но сквозь постукивающие от холода зубы не вырвалось ни слова.   — Ничего не слышу, — бросил он на ходу, пока музыка на фоне постепенно утихала. — Повтори.  Акияма не успела ответить. Ран вышел на балкон одновременно с занесённой рукой Лии — та попала ему снежком ровно между глаз. Мэй невольно зажмурилась, представляя силу удара. Сквозь замёрзшие губы из неё вырвалось:  — Домофон сломан.  Ран Хайтани бы не был Раном Хайтани, если бы соизволил спуститься вниз и открыть дверь самому. Вместо этого он поставил ключи в полиэтиленовый пакет вместе с каким-то предметом жёлтого цвета — видимо, для тяжести, — и отправил конструкцию в свободный полёт, который закончился в кустах неподалёку. Таинственным предметов оказался банан, который Лия тут же открыла и откусила, приговаривая:   — Давно надо было ему врезать. Я довольна.  Мэй задумчиво хмыкнула, соглашаясь коротким «угу». Ей, как никому другому, было понятно, что всем знакомым Рана хотелось дать ему по лицу хотя бы однажды, если не при каждой встрече.  Двери квартиры были открыты нараспашку, но внутри воздух оставался душным. Люди сновали туда-сюда. Мэй невольно задержалась в проходе, когда один из мимо проходящих парней задел её плечом. В коридоре не было места присесть и снять босоножки, поэтому она прошла в ванную комнату, зная, что там стоит батарея, где можно погреть ноги. Из комнаты за руку вышла хихикающая пара, и девушка невольно поморщилась, представляя, что найдёт на полу использованный презерватив. Но вместо презерватива на полу нашёлся сидящий Ран Хайтани, держащий лёд у переносицы.  Мэй переступила через его ноги, и бросив в него пакет с двумя коробками в подарочной обёртке, объяснила:   — Подарки для тебя и Риндо, — и, подумав, добавила: — Без него не открывай.  Ран молча покрутил одну из коробок в руке. Она была завёрнута в зелёную обёрточную бумагу с принтом новогодних ёлок. Друг от друга коробки отличались лишь наклейками: первая была с орхидеей, а вторая — с цветком горечавки. Ран и Риндо.  Парень хмыкнул. Он был удивлён — Акияма оказалась единственной, кто задумался о новогодних подарках. Ран невольно перевёл взгляд на девушку. Она сидела на полу, постелив под себя свою белую шубу и упиралась ногами об радиатор, грея ступни. Взгляд аметистовых глаз скользнул по белому педикюру, бледным бёдрам и прошёлся по обнажённому участку на ягодицах, где платье задралось выше положенного, оставляя пространство для воображения.  А воображение рисовало её голую на белом кафеле, с этими длинными ногами на его плечах и с обязательным румянцем на щеках, прикрытыми глазами и дрожащими ресницами — всё так, как он любит. Но эта Мэй, слишком реальная и невозможно живая, смотрела на него остро. Её левая бровь скептически приподнялась, замечая траекторию его взгляда. Поёрзав, она поправила платье и упёрлась спиной об бортик ванной, тут же тихо ойкая от холодного покрытия кафеля на тёплой коже. Ран невольно ухмыльнулся.  Они сидели в тишине, пока квартира была забита людьми, их громким смехом и музыкальными битами. Если кто заходил в ванную комнату, смея потревожить их спокойствие, Ран бросал короткую команду  «вышел», и комната снова пустела. Ему было лень подниматься и запирать дверь, да и он не видел в этом смысла — знал, что Мэй поднимется следом и тут же уйдёт.   — Ненавижу Новый год.  Она заговорила первой. Ран подметил, что это был первый раз, когда она начинала с ним разговор. Парень склонил голову набок, ожидая продолжения, но его не последовало.  Тихо шикнув, когда спина затекла в нелепо вывернутом положении, Мэй умолкла. Слова рвались наружу, но застревали в горле, как кость. Делить боль было не с кем — её причина сидела напротив. Тот самый человек, который выбирал длинноногих девиц из клубного дыма и бесконечные тусовки с братом, а не её. Новый год они праздновали вместе лишь однажды, и именно поэтому он врезался в память: не фейерверками и шумом, а редкой простотой и уютом. Это было первое празднование после их выхода на волю. Хайтани тогда были не в лучшем состоянии — Риндо исхудал, и затем обратно набирал вес с помощью килограммов белка каждый день, а Ран всё время безвылазно лежал в кровати. Она знала, почему: в тюрьме приходилось держать ухо востро, и охраняя младшего брата, жертвовать ночным сном. Даже когда Риндо уверял, что всё в порядке, Ран не мог оставить младшего брата без защиты.  Мэй тогда вела себя как последняя сволочь. Каждую ночь она изгибалась под прожекторами, дегустируя барные карты клубов Роппонги, а по утрам отлёживалась у Лии, лишь бы на полчаса заскочить к Хайтани, сменить шмотки и снова испариться в неон. Тогда это казалось логичным: молодая, богатая, красивая — зачем такой сидеть взаперти, когда двери лучших тусовок распахнуты настежь? Теперь логика рассыпалась в пепел. Она была просто эгоисткой — и всё. Как ни крути, тот единственный совместный Новый год был по-своему романтичен. Ран чистил мандарины и швырял кожуру в волосы Риндо, пока тот воевал с пультом и новеньким телевизором, пытаясь включить фильм. Ран подарил ей кулон с аметистом в серебре — подарок, который она без колебаний отправила в мусор. Мэй терпеть не могла серебро, считая его дешёвой побрякушкой для низшего класса. Смешно. Теперь она знала: не имеет значения, что именно тебе дарят. Имеет значение, что тебя вообще выбрали. Ран увидел кулон в мусорном ведре ванной и ничего не сказал. Он просто перестал дарить подарки. И перестал праздновать с ней. Домашний уют сменили танцовщицы в новогодних костюмах, выгибающиеся на сцене стрип-клуба — яркие, гибкие и, главное, ни к чему не обязывающие.   — Я тоже ненавижу Новый год, — вдруг сказал Ран, отгоняя её тёмные воспоминания о будущем. — Ненавижу, когда мне не дают спать, только чтобы отсчитать начало нового календаря.   — Так почему вы позвали всех этих людей? — Хмыкнула Мэй. — Мог себе поспать…  — Нет, — махнул он рукой, и кивнул себе за спину, показывая на дверь, ведущую в коридор. — Тогда бы Рину было скучно. Ты видела, что он устроил в гостиной?  Мэй отрицательно мотнула головой, признавая, что напрямую зашла в ванную согреться. Ран окинул её тягучим взглядом а затем, медленно поднявшись на ноги и хрустнув позвоночником, подал ей руку с лёгким:  — Пошли, принцесса.  Она смотрела на его ладонь, обдумывая, принимать ли помощь. Жест, бесспорно, был красив, но трогать этого нахала лишний раз не хотелось. Вдруг её прошибла мысль — почему она думала над этим так долго? Почему до сих пор думает? И главное — почему хочет прикоснуться, будто тело давно сделало выбор, а сознание лишь догоняет его, спотыкаясь? Ран, заметив колебания в её взгляде, прищурился. Он не понимал, почему Мэй настроена столь враждебно. Парень смотрел на неё сверху-вниз, обдумывая следующие действия, не как выбор между чувств, а всего лишь ход в шахматной партии. В его мыслях с Сакамото было почти покончено: завтра состоится встреча, после чего территория старика отойдёт Хайтани. Мэй об этом, конечно же, пока не знает. Он не чувствовал угрызения совести, ведь с самого начала знал, что предаст её в конце. Ран был честен в своей нечестности. Но может ли быть, что она догадалась о подвохе?  Мэй не дала ему закончить мысль. Он почувствовал в своих ладонях её холодные пальцы и на миг задержал дыхание. Её ладонь чувствовалась в его настолько естественно, словно он держал её за руку всю жизнь, будто это было не действием, а воспоминанием. Он ощущал нежность кожи, которая чувствовалась особенно ласково, и прошелся большим пальцем по её костяшках, обдумывая, сколько чужих пальцев ломал, а её же хотелось держать почти невесомо, бережно, боясь навредить.  Она всегда казалась ему воздушной: изящной на вид, приятно ускользающей на ощупь. Кожа пахла весной, свежо, а волосы колыхались, как шёлк, и Ран не раз ловил себя на мысли, как наматывает их на кулак, притягивая Мэй ближе. Но даже в эти моменты близости он не чувствовал её рядом, будто Акияма жила в другой временной линии. Или предпочитала жить там — подальше от него. — Пошли? — спросила Мэй, смотря на него снизу, прямо, без привычного ускользания. Весь день он прятался от её зелёных глаз. За столом, раздавая комплименты служанке, нарочно вальяжно, будто чужое внимание могло стереть её присутствие. В спальне, в пропитанной её присутствием кровати, захлёбываясь запахом жасмина и позволяя ему осесть в лёгких, не желая чувствовать ничего кроме него. За стеной, оставляя её позади, скрываясь в чёртовой ванной, только чтобы передохнуть и не сорваться, убеждая себя, что можно разделить её и план, чувство и расчёт, человека и исход. Не вышло. Теперь она смотрела на него, так прямо, так… робко. Не мимо, не сквозь, а на него — на Рана Хайтани. Он сжал её ладонь сильнее, почти до боли, потому что понял — в этот раз она не ищет взглядом никого другого, а не цепляется за призрак, которого упрямо вытаскивала из теней его глаз снова и снова. Она была здесь, с ним. И в этот момент Ран понял одну, беспощадную правду: он пропал. Дверь в коридор распахнулась, и реальность нахлынула шумом и рваным движением. Люди в коридоре, заметив Рана, сразу расступились. Разношерстная толпа из пары десятков людей заполонила их квартиру, как муравьи, и в центре этого хаоса Мэй увидела белоснежные волосы своей подруги, которая поила Кенджи, стоящего на руках, из горлышка бутылки водки. Толпа орала «Пей!», а за происходящим с весельем наблюдал Риндо, стоя за диджейским пультом. Мэй услышала знакомое звучание и невольно улыбнулась, признавая, что его музыка имела свойство заводить народ.  Пальцы сжали её ладонь, как ловушка, а низкий голос обдул мочку уха тёплым дыханием:   — Теперь понимаешь, почему ради этого я жертвую сном? Акияма молча кивнула, чувствуя, как жар от его прикосновения поднимается ввысь, к копчику, лопаткам а затем — затылку. Она смотрела в ту же сторону, на счастливое лицо Риндо и знала, что пусть он и не стал выдающимся исполнителем в будущем, но хотя бы сейчас, в подростковые годы, имел возможность заниматься тем, что ему приносило удовольствие.  Орава людей толпилась в гостиной, окружая Мэй со всех сторон. Люди двигались в танце, некоторые девчонки в шапках Санты прыгали на диване, а парни играли в карты. Некоторые из них покуривали кальян на полу, сетуя на то, что угольки тлеют слишком быстро. Комната была заполнена сладким дымом, а разноцветная подсветка добавляла почти магической атмосферы тех самых подростковых тусовок, по которым Мэй скучала. Она призналась себе, что была рада находиться вдали от проблем и отдохнуть от происходящего — от собственной ноши, от глаз Ханако, навсегда застывших на последнем фото, от телефона, прячущем сообщение от неизвестного номера, а главное — от себя и своей слабости.  Глаза Риндо нашли Мэй, и парень жестом поприветствовал подругу. Энергия друга заряжала всех вокруг, включая её, и девушка невольно улыбнулась в ответ. Он отвлёкся от диджейского сетапа всего на секунду, в миг возвращая своё внимание обратно. В тот же момент её заметил и Кенджи. Парень хотел ей кивнуть в коротком приветствии, но наткнувшись на Рана, стоящего позади, неловко потерял равновесие, и упал, тем самым выбивая из игры. Лия, посетовав на мужскую неуклюжесть, пригубила водку сама, только чтобы сплюнуть её на пол и отчеканив что-то про привкус скорби и чистого спирта, направилась на кухню в поисках соджи. Люди вокруг прыгали в такт музыке, передавая бутылку алкоголя, как часть школьной эстафеты.  Мэй видела в происходящем что-то ностальгическое, почти магическое — урывок из чужой жизни, принадлежащей незнакомке. Она помнила, что они с Раном праздновали первый Новый год раздельно, встретившись уже в клубе, где она зарезервировала столик, а до этого… До этого она, наверное, была с Лией и девочками, пока Хайтани праздновали со своей местной «бандой», которую она в глаза не видела. Но что-то изменилось в этой временной линии и они все пересеклись на домашней вечеринке-пародии на Американский фильм про подростков.  В этот момент голос Рана стал тише, почти шёпотом, будто он говорил не столько ей, сколько будущему:  — Однажды он покорит все клубы Роппонги.  «Нет, не покорит» — подумала Мэй, но не решилась произнести мысль вслух. «Вместо своей мечты он покорит криминальную сторону Японии. Ради тебя, Ран. Ради твоей мечты».  Навечно младший брат, застрявший в тени старшего. А был ли у него выбор?  А был ли выбор у Мэй? Девушка ощутила пальцы Рана на своей пояснице, тёплые, осторожные, почти бережные. Совсем не такие, как в день её смерти. Тогда он держал её иначе: как собственность, как вещь, лишённую голоса и воли, как застывшую картинку в своей голове — удобную, неподвижную, мёртвую. Сейчас всё было иначе. Он чувствовал её, и Мэй чувствовала его. Она принимала прикосновение без гнева, слушала слова без отторжения, смотрела в его глаза, не находя в себе отголосков боли от нанесенной ним раны. Это пугало сильнее, чем злость. Мысль пришла внезапно, без предупреждения: если бы ему пришлось выбирать между ней и Риндо — кого бы он выбрал? И следом, почти жестче: а был ли у него когда-нибудь выбор, или всё это лишь иллюзия, которую люди придумывают, чтобы не нести ответственность за то, что неизбежно? В этот момент она поняла, где сделала ошибку. Она думала о его мотивации, ища ему оправдание. Мэй подпустила Рана слишком близко. Девушка сделала резкий шаг вперёд, разрывая прикосновение, на месте которого кожа покрылась ледяной коркой. Теперь это знание давило на грудь. Ошибка больше не казалась мелочью — она была началом всего, что пошло не так. Если раньше Мэй старалась сохранять контроль, то теперь он рассыпался, как пепел сквозь пальцы. С каждым вдохом её всё сильнее тянуло вырваться наружу — из этого вечного анализа, из своих мыслей, из тяжёлого осознания. Хотелось не думать, не чувствовать, не помнить. Хотелось раствориться хоть на мгновение в шуме, где никто не знает, что внутри неё всё рушится. Колонки гремели, отдавая басом в черепной коробке. Перед глазами немного плыло, словно она оказалась в судне, утонувшем под водой. В теле появилась некая пустота, словно всю тяжесть её решений перекинули на другого человека. Мэй широко улыбалась, будучи затянутой Риндо в хаотичный танец, а на её голове тут же появилась новогодняя шапка, накинутая мимо проходящей девушкой, одетой в стиле гяру. Гирлянды и шарики вокруг смешались в разноцветный калейдоскоп и в этом мерцающем беспорядке Мэй на мгновение позволила себе исчезнуть. Со стороны вдруг вынырнул Кенджи. Его лицо казалось слишком серьёзным для праздника, и Мэй пропустила первый вопрос. Когда она переспросила, услышала только своё имя, прорывающееся сквозь шум. Он предложил выйти на балкон, и Мэй, не раздумывая, протиснулась сквозь прыгающую толпу в сторону выхода на свежий воздух. В лицо подул холодная метель и она тут же ойкнула, когда босые ступни коснулись ледяного бетона. Кенджи не заметил её заминки, поэтому нечаянно налетел на её спину, заставляя протолкнуться вперед и упереться в ледяные перила. Резко обернувшись и встав на носочки, она спросила, о чём он хотел поговорить, невольно поторапливая его, чтобы побыстрее вернуться в теплое помещение.   — Я должен тебе, — выдохнул он наконец, зло сплёвывая под ноги. — Ненавижу быть должником. Давай, говори, что хочешь, и забудем об этом, лады?  Мэй удивлённо вскинула брови. Она и без того успела забыть о произошедшем, поэтому не ожидала его предложения. Нахмурив брови — скорее, от холода, чем задумчивости, — она спросила:   — Водить умеешь? — спросила она, прищурившись. Кенджи с готовностью кивнул, в глазах мелькнуло предвкушение, будто сейчас, наконец-то, начнется серьёзный разговор. — Хорошо, — так же серьёзно кивнула Мэй. — Тогда у меня есть, что попросить взамен. Она уже раскрыла рот, но в этот момент дверь на балкон распахнулась, и из её недр вывалился парень. Толчок в спину — и Кенджи, словно кегля, упал прямо на Мэй. Он инстинктивно раскинул руки, упираясь в перила по обе стороны от неё, а его нога под тяжестью восьмидесяти килограмм с предательской точностью приземлилась на её босые ступни. Мэй пронзительно вскрикнула, инстинктивно отпихивая парня, и тот вдруг отлетел. Она не успела задуматься, откуда в её руках появилось столько мощи, как увидела Рана.  Тот даже не приложил силы — просто держал друга за воротник, почти игриво, но пальцы вцепились так, что ткань натянулась до хруста. Привычная маска флегматичности дала трещину, показывая летящее наружу раздражение. Фиолетовые глаза лениво скользнули по Мэй, осматривая её, словно на наличие увечий. Под его взглядом девушка замерла, ощущая, как страх зашевелился на подкорке мозга, но не за себя — а за невиновного.   — Хайтани, да ты всё не так понял, — прохрипел парень, скидывая с себя чужую руку.  Она видела, как Ран прикрыл веки — знала, что за этим последует удар.  Перед глазами стояла версия того будущего, от которого она пыталась бежать: связанный Кенджи, стоящий на коленях и обезумевший Ран, вскидывающий курок пистолета. Кровь под ногами, в которой утонули красные розы. Худые рёбра под её объятиями. Глаза, полные тоски.  Слова вырвались из неё быстро, предотвращая ненужное насилие:   — Всё хорошо. — Она смотрела на него неотрывно, пытаясь придать своему голосу спокойствия: — Мы просто говорили, и он случайно наступил мне на ногу. Бывает.  Но Ран не смотрел на неё, его взгляд был прикован к Кенджи. Склонив голову, он промурлыкал:  — И о чём же вы говорили?  «Не твоё собачье дело, Хайтани» — хотела ответить Акияма, но прикусила себе язык, подавляя рвущуюся наружу язвительность. Она собиралась выкрутиться из этой странной ситуации с минимальными потерями, и если ради завтрашней помощи от Кенджи придётся сегодня ей похоронить свою гордость, она готова заранее её отпевать.   — В прошлом месяце мы случайно пересеклись, — осторожно подбирая слова, она пыталась воссоздать в памяти произошедшее: — Кенджи был ранен: какие-то придурки напали толпой и разбили ему череп. Я тогда звонила тебе, но ты не поднимал. — Мэй попыталась задеть совесть Рана, но тот и бровью не повел. — Тогда Юнпэй отвёз его в больницу.  Она не стала продолжать, зная, что Кенджи был бы против — точнее, его эго. Повисла тишина. Парень, тот самый, нечаянно задевший Кенджи, теперь стоял в углу и молчал, не отсвечивая.   — Ясно. — Кивнул Ран и, наконец посмотрев на Мэй, добавил приказным тоном: — Идём, поговорим.  Отодвинув раздвижную дверь, он зашёл внутрь. Девушка, сцепив зубы, направилась следом. Ей удалось спасти свой «план Б на завтра», но от этого не ставало лучше — с каждым шагом Мэй ненавидела своё бессилие всё больше.   — Надень, — зайдя в свою спальню, Ран вручил ей что-то мягкое.  Носки. Ран Хайтани протянул ей тёплые, махровые носки. Светлые брови Мэй медленно поднимались вверх, показывая всю степень её неверия в эту комичную ситуацию. Ей было непривычно принимать заботу от него, но его помощь оказалась очень кстати: девушка давно перестала чувствовать собственные ступни.  Она присела на край его кровати и, наклонившись, надела их. Ткань приятно согрела замёрзшую кожу. Чувствуя гнетущее напряжение, она не спешила уходить. Вопрос пожирал её, не давая покоя:   — Почему ты хотел его ударить?  Лицо Рана не дрогнуло. Он спокойно стоял напротив, не отводя взгляда от её острых колен. Наконец, его глаза встретились с её, и он игриво усмехнулся.   — Тебе показалось.  Она не стала спорить; вместо этого, лишь пожала плечами и замолчала, зная — так он заговорит сам. И была права: Ран, присев на корточки, накрыл её холодные колени, согревая их теплом ладоней. Мэй замерла, не двигаясь, чувствуя, как по её телу прошлась волна жара от его прикосновения, будто кто-то зажёг внутри неё тихий, едва заметный огонь.  — О чём мы там с тобой говорили? О ненависти? — Сделал он вид, что задумался.  — Знаешь, что я еще ненавижу? — Ран смотрел на неё цепко, ожидая ответа, но не получив желаемое, раздраженно продолжил: — Когда кто-то держит меня за дурака.  Мэй молчала, не отрывая взгляда от его лица. По позвоночнику полз липкий страх, который она подавляла, не давая выплеснуться наружу в виде отведённых глаз или подрагивающих рук.   — Занятно. — Тихо сказала она, ощущая сухость во рту.   Ран смотрел неотрывно. Его лицо было расслаблено, но взгляд оставался цепким, выискивая малейшее колебание на лице девушки. Акияма имела талант контролировать лицевые мышцы, но что он заметил после её сегодняшнего выступления — её всегда выдавали колени. И теперь они слегка подрагивали.  Мужские ладони скользнули вниз, очерчивая атлетические икры. Её ноги всё еще были холодные после длительного нахождения в снегу, и когда гладкая кожа вдруг покрылась мурашками, он не стал находить этому оправдание. Чувства редко были надёжнее фактов. В глазах Рана все были автоматически врагами, и он искал подвох в их поведении механично, как расчетливая машина. Одно движение — и он бы смог сломать эти ноги, упиваясь женскими криками, но нет — вместо этого, он дёрнул конец одеяла и потянув на себя, накрыл Мэй.  Девушка задержала дыхание, ощущая происходящее — согревающие носки, тёплые ладони, тяжелое одеяло на плечах, — но не находя в этом логики. Забота не должна пахнуть страхом. Она терялась между физическим комфортом и психологическим дискомфортом. Сердце билось гулко, заменяя все слова, а тело замерло в напряженном ожидании.   — Что тебе от меня надо?  Тихий вопрос сорвался с губ. Голос был немного уставшим, измученным. Из неё точно выпустили весь воздух, и плечи опустились, как сдутый шар. Мэй смотрела на него из-под прикрытый ресниц, немного склонив голову вниз.  Ран испробовал это слово на вкус. «Надо»? А то ему, собственно, от неё надо? Он был уверен, что кто-то вроде Мэй ему понадобится в скором времени: теперь она была не просто богатой наследницей, а и брендом, который бы открыл двери в пока закрытый для него большой бизнес. Ран умел добиваться всего с помощью физической силы и харизмы, но у Мэй было то, чего у него еще не было — имени. Ему надо было это имя, чтобы использовать её в своих целях.  Но теперь…  Бровь дёрнулась в раздражении, когда он вспомнил её крик, пробившийся к нему сквозь тяжелые биты и громкие голоса людей. Ран был готов найти этому объяснение: «Не люблю, когда пешки ломаются», но ему осточертело врать себе. Что ему, черт возьми, надо? Ответ был прост:   — Ты.  Он сказал это сухо, без доли романтики. Констатация факта, не признание. Руки скользнули вниз, держа женские щиколотки. Ран снова показывал физический контроль, удерживая её на месте. Гнев в её глазах вдруг обдул холодом его нутро. Эти зелёные глаза смотрели на всех с теплотой, но ему всегда доставался мороз.  Она всегда смотрела на него так, словно он ничтожен — старая жвачка, приклеенная к её острому каблуку, мешающая грациозной походке. Он хотел её согнуть, сломать, но именно в её характере было то, что держало его, не дав и шанса заинтересоваться другой девушкой. Она не поддавалась.  Он усмехнулся, возвращая себе маску: — Все просто. Никто другой не умеет так злить меня и оставаться живым. Мэй всматривалась в эти черты лица — бледная кожа, ровный нос, острый подбородок, — всё то же, что она помнит. Через десять лет он сострижёт длинные волосы, поменяет стиль одежды, променяет сладкие коктейли на красное вино. Его ложь станет всё вычурнее, а широкий оскал превратится в расслабленную полу-улыбку. Из человека Ран Хайтани преобразится в монстра.  …или же он всегда был монстром?  Нет. Мэй всматривалась в фиолетовую гладь, плавающую на дне его глаз. Он был холоден, расчетлив, и жесток — но не являлся монстром. И всё же, его жестокость была не бездумной: она имела логику, ритм, правила.  Она смотрела на него, сравнивая его взгляд с той ледяной поверхностью, которую видела в своем будущем, зная, что смотря на неё, её мужчина видел лишь её отражение, но никогда не женщину напротив. Он жил ради себя — или ради брата? Она жила ради него — или ради себя? Их жизни переплетались, создавая зеркала, в которых никто не мог отличить любовь от манипуляции, заботу от контроля, защиту от угрозы. Пока Мэй тонула в грязи, а Ран купался в крови, кто из них был чистым? Кто из них был эгоистом, а кто — праведником? И были ли в этом сером мире — по-настоящему святые люди?  Эгоизм и жертва — разные стороны одной медали, и ни одна из них не давала права осуждать. Теперь, утопая в вине и сожалении, Мэй не пыталась находить этому объяснения, но чувствовала, как нуждается в приятии того, что мир не делится на черное и белое, а она может выбрать, кем быть и как жить дальше. Никто не был злым просто так, никто не был добрым просто так. Были лишь выборы, последствия и осознание собственной ответственности. Ран был её вызовом, её отражением, её уроком — и она наконец готова была пройти этот урок по своим правилам. Послышался усталый вздох, после чего женская рука накрыла его щеку.   — Тебе нужно лечиться, Хайтани. А меня, пожалуйста, оставь в покое.   — Так вылечи меня, — шепнул он, почти интимно, а затем на худом лице резко появилась привычная ему усмешка, точно остро вырезанная на бумаге. — Тебе подойдёт костюм медсестры больше, чем эта нелепая шапка.  Мэй удивлённо ощупала голову, на которой всё это время сидел новогодний убор — красная шапочка с белым пушистым помпоном.  Ран медленно моргнул, ощущая холод на щеке, где до этого покоилась женская ладонь. Ему хотелось вернуть тепло, так неожиданно появившееся, а затем стремительно покинувшее его. На его голову аккуратно поместилась тонкая ткань. Мэй поправила шапку у ушей, чтобы не задевать серёжку в ухе, натянула ткань у затылка, осторожно, стараясь не повредить причёску.  Ран Хайтани в шапке Санты смотрелся комично, но таким она его и запомнила из их совместного празднования Нового года. Три одинаковые красные шапки: пьяный Риндо и сетующий на испорченную причёску Ран, между которыми Мэй сидела и смеялась, наслаждаясь праздником на диване у телевизора.  Из девушки невольно вырвался нервный смешок, возвращая обоих в реальность:  — Тебе поможет только психиатр.  Он был обескуражен её непринужденным поведением. Светлые брови свелись к переносице. Мэй Акияма вела его игру, забивая очки часто и стремительно, не оставляя и шанса на выигрыш. Раньше девушки млели от его прикосновений, но в этот раз всё было наоборот.  Ран улыбнулся криво, почти сам себе не веря: эта дерзость действовала на него как вызов. Просто удивительно, что он до сих пор не свернул ей шею. Неужели это последствия праздничного настроения?  Сбоку от них прогремели взрывы и они одновременно, не сговариваясь, посмотрели на балкон. Там, над городом, разлетались огненные цветы — салюты, раскрашивавшие ночь в красное и золотое. Роппонги окрасило разноцветными бликами, отражающимися в их глазах.  Для Рана и Мэй мир сжимался до пары квадратных метров комнаты, где пахло мандаринами и шампанским, а сквозь щель двери доносились басы и смех. Салюты снова вспыхнули в окне, озаряя их лица красными и золотыми огнями, и они встретились взглядом. Ран медленно вытащил маленькую бархатную коробочку из кармана. — У тебя и так всё есть, — сказал он спокойно, почти насмешливо, — поэтому я дарю тебе своё слово. Всё, о чём попросишь, я выполню. Но только один раз. Внутри лежало тонкое золотое кольцо. «Cartier» — прочла Мэй, невольно вспоминая его слова в захламленном салоне Ауди. Украшение блестело в свете салюта, отражаясь в золотистых волосах Мэй. Однако… — Оно маловато, — тихо подметила она, наклоняя голову. Ран ухмыльнулся с едва заметной искрой дерзости в глазах: — Потому что обещание скрепляется мизинцем.  Мэй задумчиво хмыкнула, подцепив коробку. Ей захотелось примерить украшение, и то село идеально, как влитое. Их взгляды встретились. Всё происходило медленно: он держал контроль и наступление, и её внимание уже было захвачено. Для неё это было романтическим жестом; для него — инструментом, нитью, которая ведёт к цели, к её отцу, к его плану. Ран снова ухмыльнулся, чуть заметно наклонив голову: — Запомни это. Одно желание. Один раз. Не больше. В воздухе витала смесь праздника, напряжения и того странного притяжения, которое невозможно объяснить словами. Они сидели друг напротив друга, а город взрывался красками вокруг, будто сам мир наблюдал за этим тихим, хрупким равновесием между страхом и интересом, властью и свободой.  — С Новым годом, Акияма.   — С Новым годом, Хайтани.