Часть 23.2. Обещания и предательства.

Пенопластовый снег опадал на перила балкона. Всё вокруг было укрыто белым маревом, сквозь который просачивались яркие блики. На их лицах отображались краски новогодних фейерверков, словно размытая акварель на бумаге. Но они смотрели не туда, где бушевала жизнь, где пробуждалось новое начало календаря. Они смотрели в глаза друг друга, пытаясь найти в них ответы на свои вопросы.  Мэй должна ненавидеть Рана. Всеми фибрами души, всей своей сущностью — ненавидеть. Но вместо этого взгляд больше не находил чудовище за привычной маской равнодушия. Она искала — и не находила. Мэй всё еще помнила торчащие рёбра и холод его ладоней. Потухшие глаза, пересохшие губы — лишь оболочка, оставшаяся после смерти Риндо. Ран тогда умер вместе с ним. И она помнила себя в будущем, с лицом, которое едва напоминало её собственное, с телом, сожжённым наркотиками, с разумом, где пустота звенела громче боли. Мэй умерла задолго до своей смерти. Они оба были мертвы в будущем — не телом, а душой. Всё, к чему они приходили, в любой из версий, заканчивалось одинаково — разрушением. Но… теперь, после всего, Мэй больше не могла ненавидеть. Вместо жгучего отвращения пришло тихое понимание и горькое принятие. Ран должен был использовать её. Создать ловушку из симпатии, выстроить иллюзию привязанности, заставить поверить. Вышло наоборот — в собственную ложь начал верить он. Ему хотелось контролировать её, как и всё остальное вокруг, но вместо этого, он сам терял контроль всё чаще. И вместо того, чтобы понять её, всё меньше понимал себя самого.  Вот ведь парадокс — ему нравилось то, что не поддавалось контролю, но стоит ему сломать её — и интерес умрёт вместе с ней. Она всё еще сидела на его кровати и не убегала, даже не отстранилась. «Точно новогоднее чудо», — хмыкнул про себя Ран, уголками губ выдавая собственное неверие. — Ты помогла Кенджи просто так?  Вопрос прозвучал почти лениво, но Мэй знала — ничто в словах Рана Хайтани не было случайным. Он не спрашивал, чтобы узнать. Скорее решил, что знает ответ, и сейчас проверял, будет ли она врать. — Просто так, — ответила она, резко переведя взгляд на огни Токио за окном. — Никто не делает ничего просто так. — Вместе со словами, его пальцы скользнули по женским ногам вверх, словно играючи, и по её коже тут же прошлась волна мурашек. Он продолжил, склонив голову набок: — Так что ты получила в ответ? Доверие? Доступ? — Он выдержал паузу. — Или это долгосрочная инвестиция? В его голосе не было осуждения, всего лишь интерес. Он изучал её лицо в поисках подтверждения своей теории. — Ты не веришь, что люди могут помогать без задней мысли, — сказала Мэй, не спрашивая, а константируя. Его челюсть чуть напряглась. Единственный признак того, что она попала в цель. — Нет, — ответил он после паузы. — Не верю. — А потом, тише, почти себе под нос, добавил: — Потому что даже если ты не врёшь сейчас... это не значит, что ты не будешь врать потом. Мэй молчала несколько секунд, всё еще смотря не на него, а на огни за окном, и Ран почувствовал, как напряжение в между ними сменилось чем-то другим, чем-то более лёгким, тихим. Она не торопилась парировать, не искала аргументы, просто думала над его словами, всё еще смотря в сторону фейерверков.  — Ты прав, — сказала она наконец, и его брови дёрнулись вверх — он не ожидал согласия. — В большинстве случаев я бы не стала помогать, — продолжила Мэй, теперь глядя на свои руки, чувствуя, как ей хочется наконец признаться: — Раньше я думала только о себе. Ран молчал, но его пальцы разжались и под ними тут же проступили розовые отметины. Не отводя взгляда, он слушал — по-настоящему слушал, а не просто ждал, когда она закончит, чтобы вставить свою реплику, заставляя собеседника сомневаться в собственной правоте. — Но последние месяцы... — она выдохнула, и в этом выдохе было что-то усталое, вымотанное, — ...они изменили меня. Я поняла, что нужно смотреть по сторонам, потому что иногда в стороне находится человек на волоске от смерти. — Она выдержала паузу, вспоминая о глазах тех, которые умерли по её вине, и чувствуя, как в горле образуется острый ком. — И если ты можешь вмешаться, но не делаешь этого... это тоже выбор, с которым приходится жить. Ран молчал так долго, что Мэй решила, что разговор окончен. Но потом он поставил руки на кровать по сторонам от неё и, уперевшись в матрас, наклонился ближе.  — Кто-то умер? — спросил он прямо, и в его голосе не было ни насмешки, ни любопытства, словно он просто ставил галочку для себя, не более.  Мэй встретила его взгляд. Фиолетовые глаза в полумраке комнаты казались почти чёрными. — Да, — ответила она просто, не добавляя короткого «я», недосказанно осевшего на кончике языке.  Он смотрел на неё ещё несколько секунд, и что-то в его лице изменилось. Не смягчилось, — Ран Хайтани не умел быть мягким, — но отступило. Защита, которую он держал всё это время, чуть опустилась. — Значит, ты не инвестировала, — произнёс он, не отрывая взгляда. — Ты просто испугалась. — Испугалась? — переспросила Мэй, не моргая. — Того, что снова не вмешаешься. — Его голос стал тише. — И снова будешь жить с этим. Мэй закусила внутреннюю сторону щеки, ощущая привкус железа. Он был прав. Как всегда — прав. А Мэй, как всегда, пыталась снова убежать — от себя, от него, от того будущего, которое нужно менять, от той своей стороны, которую нужно стыдиться; от смерти тех, которых она подтолкнула к краю, и тех, которых предала уже после погребения. Молчание растянулось, но теперь оно было другим. Не напряжённым, скорее — общим, будто они оба вдруг оказались по одну сторону невидимой линии. Вместо ответа, Мэй следила за его руками, подмечала напряжение в его теле, которое научилась распознавать за короткое мгновенье. Почему он так зажат? Где привычная вольность? — Знаешь, что самое хреновое в таких изменениях? — спросил Ран через минуту, не ожидая ответа. — Теперь ты будешь видеть этих людей «в стороне» всегда. И каждый раз заново выбирать. Его рука на матрасе сжалась чуть сильнее, и Мэй почувствовала жар, исходящий от неё — или это горела её душа, отзываясь на слова, вспыхнувших пожар внутри? — Это выматывает, — добавил он, и в этих двух словах была такая усталость, что Мэй поняла: он говорит не о ней. Ран не нуждался в словах. Он сказал то, что сказал, не ожидая реакции. Это была не исповедь — просто сухое объяснение. Мэй и не стала спрашивать. Догадывалась, что он думает о младшем брате, ведь родителей у Хайтани не было: он однажды упомянул это вскользь, совсем мимолётно, будто их отсутствие никак не влияло на жизнь их двоих, и тогда она верила ему — точнее, пропустила мимо ушей, не особо интересуясь. Теперь же, глядя на треснувшую маску безразличия, она чувствовала тяжесть всего, что он прятал внутри себя.  Она невольно задержала взгляд на его лице, думая, насколько это было абсурдно — поднимать философские темы с человеком, который ломает людям кости за просроченные долги. И всё же она не могла не заметить важность этого мгновения. За все эти годы их разговоры редко касались чего-то личного; чаще это были поверхностные обсуждения на скользкие темы, а сейчас — почти ощутимая тишина, долгие взгляды, слова, которые держали между ними хрупкий мост понимания, и это ощущение, что они оба на мгновение выходят за пределы привычных ролей, делало этот момент странно значимым. По крайней мере — для неё.  Ран же чувствовал, как внутри всё натянулось. Они были неприлично близко друг к другу, находились в его комнате, даже на его кровати — и он до сих пор не знал, что с этим делать. Кроме физической близости он чувствовал эмоциональную — ту, которую до этого делил только с младшим братом. Он ведь никогда не говорил на эту тему. В целом, делился переживаниями очень редко — и то, чтобы заполучить что-то: информацию, правду или девчонку. А теперь он сделал это просто так, чтобы открыться перед кем-то, не ожидая ничего взамен. Но, когда она выдохнула в его губы спокойное «понимаю», он ощутил это — Мэй видела его. Не просто смотрела на него — видела. Всё его нутро, всю слабость, которую он усердно прятал — и вместо насмешки, она не повела и бровью, словно давно знала его и всё то, что гложет его по ночам. Он больше не мог смотреть в её глаза и видеть в них себя. Хотел скрыться, спрятаться, убежать — только чтобы она не смотрела в саму его суть. Эта осознанность её взгляда била сильнее, чем любой удар извне. Теперь Ран точно знал — она давно обо всём догадалась: и об его планах на неё, и о истинной причине поймать Сакамото, и даже о том, что он чувствует сейчас. Чёртова всезнайка. Ран толкнул Мэй, принуждая упасть спиной на матрас. Подмяв под себя, прижал к кровати. Он ожидал, что она отреагирует язвительным комментарием или попыткой сбежать, но нет — Мэй обмякла в его объятиях, словно там ей и место.  Он накрыл их одеялом, позволив обоим утонуть под тяжестью в молчаливом согласии. Теперь они лежали, смотря на друг друга, и не принимая попыток к сближению или отстранению. Просто смотрели, как будто встретившись впервые. Тепло её тела пропитало ткань, а мучительный запах жасмина заменил кислород. Его взгляд зацепился за золотые локоны — влажные от снега, они закрутились в крупные, упругие завитки. Ран не сдержал почти детский порыв — подцепил одну прядь и лёгким движением потянул вниз, наблюдая, как она отскакивает, будто пружина. Губы сами растянулись в редкой, расслабленной улыбке. Затем скользнул ладонью по её предплечью, поправляя лямку белого платья. Горячая ладонь медленно прошлась по спине и остановилась на пояснице, больше не двигаясь. Он всё еще ощупывал её границы, цепко наблюдая за изменениями мимики — но тех не было. Мэй казалась чёртовой фарфоровой куклой, не ощущающей ничего, кроме неживого спокойствия. Она не отстранялась, но и не тянулась навстречу; не сопротивлялась, но и не отвечала. Это было не равновесие — скорее выжидание, словно она решила переждать, дать происходящему случиться без её участия. Это раздражало. Ему отчаянно захотелось услышать треск фарфора. Мужская рука скользнула ниже, подцепляя подол платья. Тогда она и рвано вдохнула, и Ран, проследив за приоткрытыми губами, сглотнул вязкую слюну, скопившуюся во рту, чувствуя тяжесть внизу живота. «Еще не время», — повторял он себе, сквозь белый шелк пройдясь по разгоряченной коже на бедре. Вторая ладонь спряталась в длинных локонах и зарывшись в них, сжала волосы у затылка, заставляя Мэй открыть доступ к шее. Он уткнулся носом в яремную вену, чувствуя явную пульсацию, отдающаяся дрожью в его сознании. Жизнь под кожей билась лихорадочным пульсом, но лицо оставалось отстранённым, глаза — прикрыты. Тихий смешок сорвался вместе с жарким дыханием, обжигая тонкую шею сильнее кипятка. Ему было почти смешно осознавать, что она теперь играет его роль: как когда-то все девушки жаловались на его холодность, так теперь он сам пытался пробиться сквозь чужую толстую ледяную глыбу. Он вспоминал её звонкий смех в машине, плавный танец в гостиной, язвительность и то бесстрашие, с которым она смотрела на него. Думал о нежности ладони, которую держал ранее, и о её запахе, который сейчас обвивал его тонкой паутиной, не давая вдохнуть. Анализировал. Они с Риндо часто выступали в роли того же паука, нарисованном на их телах — пока Риндо держал противника, точно опутывая его, как пойманную жертву, Ран наносил удар. В этом бою в роли паучихи выступала Мэй — и ей хватило одного понимающего взгляда, чтобы поймать его в свои сети.  Тем не менее, ему нравилось играть в эти игры, в которых нет победителя. Они ведь оба заведомо проигрывают. Ран почувствовал — в их хрупком мире затаилось что-то чужое, как будто судьба, усталая наблюдать за их играми, наконец решилась вмешаться. Он выдохнул — и где-то далеко в будущем, невидимая нить времени уже натянулась до предела.  И Мэй ощущала это. В его взгляде, прикосновениях, дыхании — они стоят на грани, за которой бушует бездна. Она могла бы позволить столкнуть себя туда и исчезнуть. Или оттолкнуть его. Но нет. Руки не слушались, пальцы дрожали. Даже не от страха, или смущения, или, чёрт, возбуждения, а от интимности момента и понимания, что ей приятно чувствовать близость. Вот так — просто лежать и чувствовать его рядом. Женские ладони накрыли мужскую грудь, надавив на неё в попытке оттолкнуть, как последний протест перед проигрышем.  Он не сдвинулся с места. Он вообще никогда не отступал. Упрямый. Вместо этого, Ран зарылся лицом в её локоны и вдохнул запах кожи, который тут же осел в лёгких. Тело Мэй дёрнулось в испуге. Хрупкая. Он бы сломал её здесь и сейчас. Захотел бы — взял её силой, зная, что она не против, но понимал: физическая власть над ней — не победа. Он хотел, чтобы она сама подалась ближе — не от страха, а от возможности выбора. Чтобы трещала, рассыпалась, умоляла. Чтобы проиграла. Его дыхание опалило кожу:  — Не ври себе. Тебе нравится.  Мэй шумно выдохнула. «В этом и проблема», — думала она, пытаясь выровнять дыхание, обуздать бешеный пульс. Конечно ей нравится. От Рана веяло ванилью, табаком и пряным ромом. Аромат, от которого кружилась голова. Он пьянил её — своей уверенностью, силой, разумом — всем тем, что так притягивало, как судьба тянет за нить и утягивало, как петля на шее. Она хотела бы остаться в этом моменте вечно, без права попасть в будущее. Застрять здесь, где время не требует решений и никто не умирает. Шагнуть в пропасть, не зная, чем всё кончится. Но она не могла поверить ему, только чтобы обжечься снова.  — Мне ведь будет больно.  Её тихий шёпот добрался до его ушей. Руки напряглись. Ран не мог обещать ей, что не навредит — даже его брат, Риндо, невольно пострадал от решений старшего, которыми он прикрывался от собственной слабости. Ран Хайтани — человек, не машина. Ему свойственно ошибаться, пусть даже и редко. Поэтому он держит всё под контролем, не давая себе свободы сделать шаг в сторону и отклониться от намеченной цели. Он идёт напролом, не вникая, с кем ему приходится работать и каким способом добиваться желаемого.  Но теперь всё изменилось. Теперь он желал Мэй. Сначала её — каждую линию лица, каждый изгиб, каждый взгляд и вздох — и лишь потом деньги, активы, влияние, всё, что она могла ему предложить. И он обязательно этого добьется. Поэтому…  — Больно будет в любом случае.  Ран не врал. И они оба это понимали. Крепко держа за затылок, Ран притянул её ближе, и она не отстранилась. Его взгляд задержался на её губах. Прикосновение его пальцев к щеке заставило Мэй вздрогнуть. Она ловила чужое дыхание, чувствуя, как оно касается кожи и ощущая жар его тела возле, услышала, как внутри что-то тихо ёкнуло, как капля, упавшая на гладь забытых чувств. — Смотри на меня.  Его шепот был глухим, сдавленным. Взгляды двоих встретились. Фиолетовый омут затягивал почти магнетически. Зелёные глаза отражали разноцветные вспышки салютов за окном. Он скользнул взглядом вниз. Рваное дыхание, робкое подрагивание ресниц, румянец на нежной коже щек. Если бы не мучительное, почти болезненное давление в паху, он бы, возможно засмотрелся на эту магическую картину на минуту дольше. Облизнув пересохшие губы, Ран склонился ближе, и их лбы почти соприкоснулись. Шумное дыхание смешалось. Напряжение между ними уже было густым, осязаемым в воздухе.  Ран прикрыл глаза, очёртывая контур её раскрасневшихся губ подушечкой большого пальца. Ладонь скользнула вниз по скуле. Поддев пальцами девичий подбородок, он тем самым заставил её открыть рот, не давая возможности отстраниться. Однако, она и не пыталась. Мэй послушно разомкнула губы, пуская его внутрь. Его язык прошёлся по зубам, скользнул по нёбу, и Мэй подумала — вот так, наверное, тонут. Медленно, почти приятно, пока не поймёшь — легкие уже не работают. Она вцепилась в воротник его свитера, притягивая ближе, потому что утопающие всегда спасаются за то, что тянет их на дно. Логика всегда умирает первой. Она хотела спастись от него, а он — спастись от себя. Забавно, как два человека могут одновременно быть и спасателями, и якорями. Еще забавнее, что оба знают это и всё равно не отпускают.  Поцелуй вышел глубоким, жадным, с привкусом неизбежности. За окном всё еще взрывались салюты — Роппонги праздновал Новый год, новые обещания, новые возможности всё испортить. Мэй и Ран просто опережали график. Электрический разряд прошелся вдоль позвоночника, слабый, совсем не такой, как во время её первого перемещения сквозь временное пространство. Словно что-то не из этого мира дарило возможность насладиться последним моментом до прыжка в бездну. Его пальцы больно сжали её бедро от желания удержать на месте, точно Ран понял, что сейчас произойдёт, чувствуя её уход.  Она натянула плотную ткань до треска, только чтобы остаться здесь, с ним, дыша в унисон под аплодисменты фейерверков за окном, но временная петля резко затянулась на шее, не давая возможности сделать вдох — тот она вдохнула уже в чужой квартире, усыпанной осколками стекла и кровавыми брызгами.  Последнее, что она успела подумать: как же нелепо целоваться с человеком, который станет причиной твоей смерти. Но сейчас его больше не было рядом: не было его рук, тяжести одеяла и запаха чёрной ванили и табака. Воздух пах железом и солью. Холод ударил в ноги. Мэй моргнула пару раз. Мир вокруг медленно обретал чёткость, словно кто-то настраивал фокус размытой картинки. Перед ней на корточках сидел мужчина в белом халате в медицинской маске и усталыми глазами за очками в тонкой оправе. Врач. В руках — маленький фонарик, которым он, видимо, только что светил ей в глаза. Врачи почему-то очень любят светить в глаза.   — Вы помните, как Вас зовут? Странный вопрос. Хмыкнув, Мэй запоздало осмотрелась, пытаясь понять, где находится. Это была квартира, просторная, холодная и чужая. Высокие потолки, дизайнерские люстры, панорамные окна, из которых открывался захватывающий вид на Токийскую башню. Город за окном пылал в разноцветных бликах, взрывающихся на небе. Центр комнаты занимал огромный графитовый диван, на котором сейчас и сидела Мэй, будучи накрыта махровым пледом поверх тонкого халата. Белый кафель был усеян кусками стекла — тот хрустел под подошвой мужской обуви.  Взгляд скользнул по своим босым, перебинтованным ступням, сквозь которые сочились капли крови. Неужели поранилась об осколки на полу? И откуда столько битого стекла вокруг? Однако, боли почти не чувствовалось. «Наверное, сон», — запоздало появилось в голове, а рука сама потянулась вниз, чтобы коснуться кожи и проверить свою догадку.  Её рука была ловко перехвачена человеком напротив. Всё еще держа тонкую кисть, парень спокойно повторил вопрос:  — Госпожа, Вы помните своё имя?   — Акияма Мэй. — ответила она раздраженно, поморщившись от слишком цепкой хватки. Врач замер на секунду, и что-то скользнуло по его лицу — возможно, удивление, или замешательство.   — Мэй, — произнёс он осторожно, отпуская её кисть, — Вы помните, что здесь произошло?  Мэй открыла рот, чтобы ответить и поняла, что не знает, что сказать. Светлые брови сдвинулись к переносице. Она бы хотела помнить — но память была словно заблокирована массивной стеной, ограждающей прошлое и настоящее. Мэй абсолютно точно знала, что минуту назад всё еще лежала в постели Рана Хайтани, чувствовала его губы, его руки, жар его тела, и как только он её поцеловал — время, как капризная девица, изменило свой ход, свернув не туда, и теперь всё, что было вокруг — осколки стекла, кровь на бинтах, чужая квартира — не придавало и доли уверенности в собственной памяти.  — Подскажите сегодняшнюю дату? — спросила она тихо, уже чувствуя, что ответ ей не понравится.  — Первое января 2009 года.  Она моргнула. Конечно. «Значит, мне сейчас двадцать лет...» — эта мысль уже не удивляла — а на что другое Мэй рассчитывая, целуя Рана? Результат всегда был один: перемещение во времени.  Каждый поцелуй — прыжок. Каждое прикосновение губ — разрыв временной линии. Назад или вперёд — неважно, главное — она больше не там, где была секунду назад.  — Расскажите, мне всё что помните. Можем начать с…  — Довольно.  Ран. Его голос — старше, строже, тяжелее — прорезал комнату, отдавшись эхом. Мэй посмотрела на него, шагающего к ней в окружении двух полицейских. Его рука была туго перебинтована — это первое, за что зацепился её взгляд. Вторым был его смокинг — слишком взрослый для его молодого возраста, и измятый. Третьим — лицо, перепачканное в крови и засохшие полосы, словно кто-то провёл по его лицу окровавленными пальцами.   — Что случилось?  Она не узнала собственный надломленный голос.                   Ран молчал. Его взгляд ничего не выражал, в нем не было ни ответа, ни подсказки, лишь фиолетовая гладь, отражающая происходящее, словно зеркало в ночи, которое видело и хуже. Почему он молчит? Почему даже не ответит острым комментарием — одним из тех, которыми они всегда резали друг друга в словесных баталиях? Ей ответил человек, до этих пор сидящий перед нею на корточках:  — Госпожа Хайтани, — чужая фамилия резанула слух. — Вы обвиняетесь в умышленном причинении телесных повреждений с применением режущего предмета. Вы понимаете, что произойдет следующим?  …Конечно. Потому что, когда жизнь решает тебя поиметь, она делает это основательно.