Часть 24. Между героизмом и эгоизмом.

Ран сонно протирал глаза. Он ненавидел, когда его будят по утрам, но сегодня был особенный день — мамина съемка. В этот раз журнал выдвинул идею создать календарь с родителями и их детьми. Акеми Хайтани прогрызла путь, чтобы оказаться одной из приглашенных моделей.    — Госпожа Хайтани, мы очень извиняемся, но студия пока не готова. Внутри проходит другая съемка.   Женщина спокойно улыбнулась, но Ран чувствовал — она злится. Это было видно по её вдруг поджатым губам и ладони, которая вцепилась в его стальной хваткой. Он не дёрнулся. Ему нравилось, что мама наконец-то его замечает. Пусть это и было больно. Даже наоборот — мальчик замер, чтобы не спугнуть. Когда мама трогала, даже с болью — это значило, что он существует.   А замечала она его редко. И сейчас был тот день, который он был готов запомнить на всю жизнь — двадцать седьмое мая, тысяча девятьсот девяносто четвёртого года, и ему, Рану Хайтани, вчера исполнилось семь лет. Сегодня утром мама сказала, что подготовила ему подарок.   Фиолетовые глаза смотрели вокруг, но не замечали подарка. Всюду были серые бетонные стены. Капал дождь. Ему не нравится дождь. Из-за него хочется спать, а он ему нельзя уснуть и пропустить подарок. Мама ведь обещала.    — Позволите подождать внутри? Дети мёрзнут.   Однако, Рану не было холодно. Рядом с ним стоял Риндо, цепляясь за край маминой юбки и стискивая геймпад. Младший брат был тише обычного. Он всегда замирал, когда мама так разговаривала.    — Да, конечно, проходите. Поднимитесь на тринадцатый этаж.   Внутри было сыро, но не так сыро, как снаружи. Взрослые были громкими, совсем не такими, как в тех зданиях, куда ездил их отец. Ран невольно засмотрелся на красочные наряды мимо проходящих женщин. Всё было так ярко, так живо, что сон сразу улетучился.   Лифт поднимался медленно. С ними находилась женщина в белой футболке, на которой было написано имя, но Ран пока не знал эти иероглифы. Женщина-незнакомка провела их вперед и Ран невольно зажмурился от резкой молнии — фотоаппарат впереди щелкнул.   Когда он проморгался, то с интересом начал осматривать помещение. Всюду стояли большие чёрные зонты. Взрослые бегали вокруг, что-то поправляя, что-то измеряя. А за зонтами было то, на что он невольно засмотрелся.   Волшебный луг, полон больших цветов, высоких деревьев и неба розового цвета, как закат с балкона их квартиры. Вокруг летали бабочки, а в воздухе витала пыльца. Маленький Ран не сразу понял, что это всего-лишь нарисованный фон. Что-то вроде того, что было нарисовано в книжках, которые он читал младшему брату — точнее, притворялся, что умеет читать, а сам лишь описывал картинки, но Риндо и этого было достаточно — он хватал каждое слово, каждое сравнение, каждую деталь с тем восхищением, с которым никогда не смотрел ни на никого другого. Ран обещал себе, что сделает всё, чтобы его брат всегда смотрел так.   Теперь Ран смотрел с тем же восхищением перед собой, ощущая, что очутился в стране чудес, одной из тех, о которых читал младшему брату. Он хотел подойти ближе, но не мог — мамина стальная хватка не пустила бы. Но он не злился. Ведь мама наконец-то его касается, чувствует, замечает. Мальчик был почти счастлив.    — Госпожа Хайтани, в углу есть диван.   Они прошли по заданному маршруту. Ран еще раз бросил взгляд на магический луг и тогда он увидел её — принцессу. Нежно-розовое платье в рюшках, такое воздушное, что напоминало его любимую сладкую вату. Большие золотые кудри, которые захотелось намотать на палец — они бы точно смешно прыгали, как пружинки. Зелёные глаза, такие, в которых отражалось всё волшебство этого леса. Они смотрели на него, смотрели так, как мама никогда не смотрела — не вскользь, а сквозь, с тем глубоким интересом, с которым Риндо выбирал новую игрушку в магазине. Он невольно запнулся о ногу, потянув мамину руку, но не смог отвести взгляд.   «Это и есть мой подарок?»   Девочка вдруг широко улыбнулась, а голос её был звонкий, игривый, такой, который невольно слышишь, даже когда в студии гудит техника и переговариваются взрослые:    — Мама, заплети мне такие же косички!   Ран проснулся одновременно с хлопком входной двери, словно его резко вытянули в реальность клешнями. Не было желания открывать глаза и видеть серую реальность вокруг. Вместо это хотелось и дальше держать маму за руку, идти по волшебной поляне и слышать смех, как ветер в колокольчиках. Её смех.   Разлепив глаза, он приподнялся на локтях. Осмотрелся. В кровати было холодно. Простыня справа от него была помятой. На этих простынях еще недавно плавали золотые волны, в которые он нырял, как в самые глубокие воды. Он провёл рукой по ткани, будто надеялся на остаток прикосновения.   Мираж из сна не отпускал, обвив его щупальцами, словно морское чудовище. Его затягивало вниз, тянуло на дно, он карабкался, пытаясь всплыть, но всё было напрасно. И он знал — вчера, когда впервые за много лет почувствовал себя увиденным, он снова утонул в этих зелёных глазах. Ран откинулся на мягкие подушки, устало прикрывая глаза. На самом деле, он всегда был падок на женскую красоту. Образ его идеала зародился еще в довольно раннем возрасте — так давно, что он успел забыть о его происхождении. Это было странно — видеть Мэй в своем сне. А то, что это была именно Акияма, Ран не ошибался.  Происходящее было не просто сном — явью, забытым воспоминанием, светом прошлого, который отблеском ложился на его настоящее. Блик в её глазах не отпускал его даже сейчас.  «Как же её взгляд изменился», — думал он.  … а еще, оказывается, его впервые бросали после секса. Мэй снова сбежала. В следующий раз он намеревался приковать её к кровати наручниками, предотвращая даже саму мысль о идее побега.   Остатки сна медленно выветрились вместе с запахом жасмина. Реальность пахла пустотой и холодом. Ран перевернулся на живот, пытаясь совладать с желанием найти Мэй и сгребсти в охапку, больше не отпуская — ни её присутствие, ни воспоминания о первой встрече. Ему вдруг вспомнились нелепо-брошенные слова Риндо: «…мы, может, в детстве пересекались?».   «Да. Пересекались.» Смешок вырвался сам по себе, кратко комментируя произошедшее.  Взгляд упал на небрежно прошенные ею вещи на полу. Между ребер зародилось некое незнакомое ему чувство, навеянный мыслью: «Может, она просто вышла попить воды?». И он поймал себя на том, что ждёт её возвращения, но дверь оставалась закрытой.  Рука потянулась к телефону, оставленном на тумбе. Контакт был найдет сразу же — единственное имя, записанное латиницей. Ран мог бы написать ей многое — о своем сне, в котором чувствовал давно забытое счастье и трепет, о том, как чувствовал целостность ночью, от которой к утру остались лишь осколки; мог упомянуть задетую гордость, прикрыв комментарий едкой шуткой, но вместо всего вышеперечисленного, он, прикрыв глаза, отправил короткое: «Сиди дома и никуда не ходи».  Но Мэй Акияма, как обычно, не счела нужным отправить ответ.  Он хлопнул крышкой телефона резко, не щадя кусок пластика. Из губ вырвался раздражённый звук. Ран ненавидел игнор. Точнее, ненавидел то, что он превращал его — во что-то маленькое, забытое, оставленное позади. Пусть его ненавидят, боятся, но видят. Он желал быть замеченным всеми, тем более ею.  Сон всё не желал возвращаться, покинув его вместе с привкусом зелёного чая на губах. Парень медленно потянулся в кровати и, зевая, сел. На полу валялись вчерашние штаны, которые он медленно натянул, позволив пряжке ремня свободно болтаться в воздухе. Смотря на кровать, провёл ладонью по лицу и только тогда понял, что ему всё еще мерещится белоснежное тело Мэй на мятых простынях. Тонкие кисти, заведенные над головой, длинные ноги, обвивающие его спину и глаза, прикованные к нему. Ран долго смотрел на потемневшие красные пятна на пододеяльнике. Слишком долго — настолько, что даже сам почувствовал её тёплое дыхание на щеке и привкус соли на губах. Ванная встретила его пустотой и миражом Мэй, греющей ноги у радиатора. Срочно нужно умыть лицо и проснуться. Его глаза-то и дело возвращались к телефону, оставленному на раковине.  «Позвонить?» Он выкрутил кран до упора. Ледяная струя резко полоснула запястье — ощущение, как во сне, когда мать зажимала его запястье в клетке острых ногтей. Холод всегда помогал перестать чувствовать. «Просто не хочу, чтобы она сорвала план», — бросил он себе же, грубо, не замечая собственной лжи.  Зубная паста вымыла кислый осадок на языке. Он слишком хорошо знал этот вкус — вкус пустоты, который появляется, когда дверь захлопывается, и никто не оглядывается. Гостиная пахла алкоголем и мандариновыми корками, которые кто-то уронил и раздавил каблуком. Под потолком ещё держался кальянный дым, а гирлянда мигала, освещая комнату резкими вспышками. Диван был забит подростками, храпящими почти в унисон. Новогодняя вечеринка закончилась облёванным туалетом, сломанным пополам кухонным столом и Риндо, уснувшим прямо на полу с бутылкой шампанского и Лией в обнимку.  Он посмотрел на брата, лежащего на полу, прокомментировав увиденное беззвучным смешком. Забавно, как они с Риндо поменялись местами. Обычно это Ран спал в чужих руках до обеда, а брат будил его с рассветом. Теперь всё наоборот: Риндо уютно устроился в объятиях его бывшей, а Ран стоял над ними и пытался навести порядок. И в себе, и в доме.  — Вставай. Надо проводить гостей, — сказал Ран, носком тапка толкая младшего брата под рёбра. Риндо завозился, прищурил глаза и пробубнил: — Ещё пять минут… Послышался глубокий, почти театральный вздох, а затем Ран произнёс уже более устало: — Через ровно пять минут я вернусь, и если увижу здесь хотя бы одно левое лицо — выкину сам. А следом — и тебя тоже. Риндо, краем уха уловив скрытую угрозу, резко привстал на локтях. В следующую секунду, будто из воздуха, у него в руке появилась банка пива — Ран даже не заметил, откуда она взялась, – и Риндо серьёзно кивнул, как будто получил важное поручение. Ран не стал ждать, пока брат окончательно войдёт в рабочее состояние. Он развернулся и направился на балкон, где в отличии от гостиной, было пусто. На этом же балконе он видел её силуэт за Кенджи, а затем расслышал тонкий крик. Вчера его тело действовало на автомате, спасая Мэй от возможной опасности, а сегодня… Ран щелкнул зажигалкой, прикуривая сигарету. «Главное, чтобы Акияма сидела и не рыпалась», — думал он, поворачиваясь в сторону Роппонги за гранью перил. Дело оставалось за малым: сегодня состоится встреча с Даичи Сакамото и они, братья Хайтани, укоренят свою власть. Однако, была в этом небольшая загвоздка — скрывать свои дела от Изаны становилось всё сложнее, а придумывание очередной полу-лжи казалось всё более энергозатратным.  Он выдохнул, будто принимая решение, которого не должен был принимать, и резко раскрыв телефон, нажал на вызов. Внутри что-то резануло, но наружу не вышло. Гудки тянулись ровными, спокойными интервалами. На третьем гудке, вместо монотонного звука, он услышал ровное: — Алло? — голос Мэй отдавал лёгкой хрипотцой. Ран молчал секунду, а затем, придавая тону небрежности, улыбнулся в трубку:  — Исчезать молча — некрасиво, — сказал он спокойно, почти лениво, будто просто констатировал факт. — А, — выдохнула она резко, будто запнувшись о мысль. — Я не думала, что тебя это волнует. Слова задели его сильнее, чем он ожидал. Мэй была права — его это не волновало. По крайней мере, раньше. Внутри прокатилась неприятная волна раздражения — на неё, на себя, на то, что эта чертова ночь вообще была. Однако, Ран не изменил интонации: — Это не про «волнует». — Сказал ровно. За незаконченной мыслью настала короткая пауза. — Ты дома? Это звучало как контроль, и именно этого он хотел — спрятаться за ним, как за щитом. Мэй собралась что-то ответить. Скорее всего, что-то, как всегда, колкое, но вместо слов из неё вырвался громкий чих. — Ты заболела?  Вопрос вырвался сам по себе, и к его же удивлению, он понял, что в нём сквозило лёгкая забота. Забота, черт возьми. Ран тут же раздраженно прикрыл глаза.   — Да, наверное, — она ответила тихо, и на фоне он расслышал некое шуршание. — Вызову доктора, а затем посплю.  Сказанное звучало странно. Это не было в её духе — оправдываться, делиться планами на день, и отвечать вот так, спокойно, без увиливаний и игнорирования. Он почувствовал, как внутри снова щёлкнуло то незнакомое, что появилось утром. Волнение? Забавно.  — Дай знать, если что-нибудь потребуется.  Это вышло немного слишком прямолинейно для Рана Хайтани. Мэй, наверное, заметила. Она молчала долго. Так долго, что ему показалось, что звонок был давно сброшен. Ран, чувствуя поднимающуюся злость, закрыл глаза на секунду. Хотел сказать что-то колкое — отвести удар, нанесенный себе же, — но не сказал. Он просто ждал её реакции. Возможно, смущения, или наоборот, язвительного комментария, но к его удивлению, она не восприняла его заботу как слабость. Наконец, Мэй тихо ответила: — Хорошо. И, не дожидаясь ответа, сбросила звонок. Он не чувствовал облегчения, наоборот, его не отпускало странное напряжение. Этот её спокойный ответ, без привычного вызова, без насмешки, цеплялся к мыслям и не отпускал. Её ответ был… странным. Её поведение было слишком странным. Ран закрыл глаза и слегка сжал зубы. Контроль над происходящим ускользал, словно он цеплялся за мокрый руль тонущего корабля, но в этот раз не над ней — а над собой.  — Это кто так раскошелился? Ран, услышав голос младшего брата, лениво скосил глаза. Риндо появился на балконе почти бесшумно. В руке распакованный подарок от Мэй — одна из тех самых одинаковых коробочек, отличающихся лишь наклейкой. Внутри были часы. Изумрудный картон, нежный шелк, блестящая сталь. Дата на Ролексах была заведена на будущее — двенадцать лет вперед. «Странно, что магазин допустил такую ошибку», — пронеслось в голове раньше, чем он успел закончить мысль: та прервалась тихим щелком. Риндо щёлкнул заводной головкой. Механизм ожил, стрелка плавно пошла вперёд к дате, которой ещё не существовало. Следом и Ран застегнул протянутый браслет на запястье. Холод металла быстро стал своим. Будто они уже принадлежали ему. Будто он уже носил их — в тот самый день через двенадцать лет. Стрелка сделала ещё один мягкий, неумолимый шаг. Две сигареты, обжигающий двойной эспрессо и туго затянутые две косы — с этим Ран Хайтани уверенно шагнул в двух тысяч шестой год.  За это время Мэй Акияма успела сделать многое: сбежать из чужой кровати в украденной одежде, выпить горячей матчи, купить диктофон, и даже успеть забежать в свою квартиру, в которой была всего однажды и то, лишь во время подписания бумаг о покупке. Стены в ней были холодные, а комнаты не обжитые. Однако, в одной из коробок, полных барахла и далеких воспоминаний, находилось то, ради чего она приехала — камера. На выходе, уже собираясь уходить, она громко чихнула. Всё-таки простудилась. Развернувшись на носках босоножек, — только сейчас заметила нелепость соединения спортивного костюма и шпилек, — Мэй шагнула в сторону полу-пустого шкафа, в котором тут же нашлись удобные кроссовки и одиноко висящая кожанка. Та самая, в которой Ран Хайтани оставил её промозглым вечером вместе с хаосом внутри сердца. Мэй не знала, что чувствовала к нему. Ненависть, жалость, любовь — всё перемешалось в одну кучу, словно её чувства раздробили в шейкере для коктейлей. Единственное, в чём была уверена — она ему не доверяет.   Он почему-то позвонил ей. Голос его звучал иначе, чем прежде, но она не позволяла себе обмануться. Смотря на своё отражение в зеркале у шкафа, Мэй думала о том, как легко Ран Хайтани играет чужими чувствами, манипулирует доверием, пряча за ленивой улыбкой свои истинные намерения. Он умел показывать только то, что нужно, скрывая всё остальное за маской, которую она так хотела принять за настоящее лицо. Каждое прикосновение этой ночи теперь казалось расчётом, каждое слово — ложью, а томное звучание его голоса больно отдавалось в висках, заставляя видеть мир холодным и беспощадным. Реальным.  Еще раз чихнув, Мэй набрала короткое сообщение:  11:02. Кому: Кенджи. «Они всё еще дома?» С Кенджи она успела договориться еще утром — разбудила полу-пьяного парня, и, обменявшись телефонами, напомнила о возврате долгов. Её подачка задела его гордость, и ему хотелось как можно скорее расплатиться и тут же стереть это из памяти, как страшный сон «настоящего мужика». Он согласился довольно быстро, пусть и не скрывая, что следить за Хайтани — смерти подобно, однако подростковая решительность затмила страх. Теперь, смотря на экран в ожидании сообщения, Мэй нетерпеливо постукивала кончиком ногтя по корпусу телефона. Парень не отвечал. Она даже невольно засомневалась, решив, что он либо слился сам, либо Хайтани почуяли неладное, но её мысли были прерваны коротким «дзынь».  11:09. От кого: Кенджи.  «Ага, но собираются встретиться с кем-то в два часа дня. Как только узнаю где — скину адрес.» Облегчённый выдох вырвался сам собой. Мэй посмотрела на окно своей квартиры — та находилась на четвёртом этаже, — и решила принять горячий душ.  Горячая вода обожгла кожу. Кипяток всегда помогал ей сосредоточиться. Боль отрезвляет лучше любых слов. Стёкла душевой запотели, превращая мир за ними в размытое пятно, а у ног закружилась розовая воронка, смывая следы вчерашней ночи в канализацию. Ран Хайтани стал её первым дважды. Хотя бы что-то в жизни Мэй оставалось стабильным — если, конечно, можно назвать стабильностью то, что ты дважды теряешь девственность с одним и тем же человеком в разных временных линиях. Мысль отозвалась тихим смешком, который отбился от кафеля и растворился в шуме воды. Конечно же, она ничего не помнит. В том прошлом — первом, «оригинальном» — её сознание было слишком опьянено сладким шампанским и ещё более сладкими иллюзиями о любви, чтобы запомнить хоть что-то. В этом прошлом — втором, поддельном — её сознание вообще находилось не здесь, а где-то в 2009 году, в чужой квартире, окружённое осколками стекла и обвинениями. Абсурд. Мэй натянула на себя чужую спортивку — довольно свободную, пропахшую ванилью и табаком, — и хмыкнула собственному отражению в запотевшем зеркале. — Что ж, — сказала она зеркалу, отражение в котором тут же закатила глаза, увидев россыпь засосов на ключице, — как говорит Асахи-сан: «Бог любит троицу». Так что повезёт в следующий раз. Очередной чих вернул её в реальность. Конечно. Замёрзнуть в снегу, чтобы добраться до вечеринки, где потом переспишь с бывшим-будущим и прыгнешь на четыре года в будущее, где тебя обвинят в нападении на собственного мужа, — это, видимо, был не самый лучший план. Она наткнулась на кольцо на мизинце. Аккуратное, тонкое, оно всё же тянуло вниз, словно добавляя к её кисти тяжесть. В его отражении Мэй всё ещё видела вспышки салютов, мрак комнаты и его лицо — лицо Рана Хайтани, которое давало ей обещание, вес которого — её доверие. Мэй шмыгнула носом и вышла из ванной. За дверью её ждал мир, полный вопросов без ответов, или ответов без смысла, ну и человека, с которым она, видимо, была обречена делить будущее в бесконечном цикле, как героиня особенно жестокой греческой трагедии. Или японской. Японцы всегда умели красиво страдать. Экран раскладушки пестрил вошедшим сообщением от Кенджи с адресом. Камера зарядилась на половину. Мэй проверила карту памяти, убеждаясь, что на ней достаточно памяти и, запрыгнув в кроссовки для бега, вышла из квартиры, на ходу вызывая такси. Спускаясь по лестнице, она дважды набрала номер Аото, но так и не получив в ответ ничего, кроме холодного, монотонного «Абонент недоступен», оставила короткое сообщение с просьбой срочно перезвонить. Присутствие Ито не требовалось на самой встрече, да и парень скорее всего отсыпается после празднования Нового года, но не смотря на логические доводы, плохое предчувствие стянуло живот в тугой узел. В салоне машины играл нашумевший хит Эминема. — Ай ноу Мамми с нот хир райт нау энд ви донт ноу уай, — шёпотом подхватила Мэй, лишь едва шевеля губами, словно боялась разбудить прошлое. — Ви фил хау ви фил инсайд.  Песня со строками о маме помогла Мэй спрятаться от давящих мыслей. О своей матери она вспоминала редко — так редко, что иногда сама сомневалась, не придумала ли память о ней. Время от времени попадались старые фотографии: худая женщина с мягкой улыбкой и глазами, в которых будто была вся нежность мира, но это было только на бумаге. В её собственной жизни эта женщина существовала всего мгновение — и исчезла, оставив дыру там, где должна была быть защита. Смерть своей матери она видела как побег от обязанностей. Проще некуда. Спаси двух незнакомых тебе детей, но навсегда оставь своего. С точки зрения математики — это правильный выбор, но с точки зрения ребёнка — предательство. «Твоя мама — герой» — так ей объяснил отец, и маленькая Мэй не пыталась найти в этом логику. В её глазах мама была предательницей, выбравшей смерть как удобный побег от собственного долга. Поэтому десятилетняя Мэй, стоящая у могилы мамы, смотрела на чёрные гладкие волосы, которые потеряли свой шелковистый блеск, и обещала себе — «Я никогда не стану тобою. Я буду выбирать себя всегда». Герои умирают. Эгоисты живут. Мир прост. Годы шли, и мнение Мэй не менялось. Она привыкла ставить свои интересы выше чужих, даже не утруждая себя сомнением — неужели в этом есть что-то неправильное? Жизнь казалась ей полем боя, на котором выживает тот, кто ставит себя на первое место.  Но однажды, лежа на холодном полу, задыхаясь собственной блевотой в шикарном розовом платье, она поймала себя на мысли: может, всё это было ошибкой. Может, стоило не так яростно хвататься за своё благополучие, а хотя бы раз подумать о благополучии других? Так что пришло время исправлять ошибки, Мэй Акияма. Пришло время платить. Только в этот раз тебе не поможет папина кредитка. Валютой будет совесть. Она стояла и смотрела на здание впереди, сверяясь с адресом, названным таксисту. Заброшенный торговый центр на отшибе города. Когда-то она сама гуляла здесь под руку с отцом, пока конструкция не треснула, а затем частично рухнула после землетрясения. Девяносто девятый год, наверное. Тогда многие люди остались без работы, немногие — без родных. Трагедия без героев. Вот такой была реальность. Мэй не удивлялась, что Даичи Сакамото назначил встречу на подземной парковке. Хайтани были отрезаны от внешнего мира, а внешний мир — от них. Никакой связи, никаких свидетелей, только они и их палач. Такси медленно покатилось прочь, оставляя её один на один со своими сомнениями. Мэй сжала телефон в руках, отправив последнее сообщение. Диктофон был в заднем кармане, камера — в руке, всё было приготовлено, но ноги словно приклеились к земле. Правильно ли она поступает? Стоит ли бороться за мёртвых? Нужна ли справедливость самой Ханако, чьё тело никогда не будет найдено? Не лучше ли развернуться и… — Нет. Нет, она не убежит. Она, чёрт возьми, дочь своей матери — а героизм, видимо, передаётся по наследству, как и глупость, с которой Мэй была готова заявиться на встречу через переднюю дверь, пока сообщение от Кенджи не отрезвило коротким: всё входы перекрыты. Самого Кенджи здесь не было. Проследив за своими «боссами», он уехал от греха подальше. Правильно сделал. Мэй еще раз обвела взглядом низкое окно, через которое собиралась пролезть внутрь. Проблемой было то, что залезть-то она залезет, но под окном, ведущим на парковку, было три метра пустоты, без никакой возможности вернуться обратно по этому же маршруту. Был ли другой выбор? Нет. Вздохнув, она прогнулась и, зацепившись пальцами за край подоконника, скользнула вниз по стене, приземлившись на ноги с глухим звуком. Тот сразу отдался эхом по пустому помещению, подняв за собой пыль и побеспокоив паутину в углу, обитатель которой сверкнул чёрными глазками. Видимость была почти нулевая. Конечно же, на заброшенном объекте никто не стал оплачивать электричество, и о таких вещах, как освещение, можно было забыть. Мэй, идя навстречу доносившимся голосам, то и дело натыкалась на кирпичи и куски бетона, больно отбивая пальцы ног. В тот момент она надеялась не наступить на что-то острое вроде гвоздя — здесь они были повсюду, как напоминание о том, что здание строилось с надеждой на светлое будущее. Наконец, спустя некоторое время, она добралась до обрыва — многие этажи провалились вниз и вместо цельного пола остались лишь углы, нависшие над пустотой — и, затаившись, настроила камеру, поставив ту под подходящим углом. Внизу разворачивалась сцена, которую она представляла часто, но никогда не в позитивном ключе. Братья Хайтани пришли вдвоём — конечно же, они пришли вдвоём! — не задумавшись о поддержке остальных гопников Роппонги, без элементарной предосторожности и запасного плана. Самонадеянность была их семейная черта. А Даичи Сакамото, которому недавно перевалило за семьдесят, даже не соизволил выйти из чёрной иномарки. Зачем? Люди вроде него не имеют привычку стоять наравне с уличным мусором. У открытой двери стоял молодой незнакомец и, склонившись, прислушивался к каждому его слову, чтобы потом распрямить спину и, прямо посмотрев на Рана, передать: — Сакамото-сама удивлён Вашей глупостью. Классика. Что якудза, что гопники — все они начинают разборки с оскорблений. А как по-другому меряться размером? Ран, славившийся своим острым языком, тут же спокойно парировал: — Неужели? — ленивый голос, вальяжная поза. Он расслабленно держал руки в карманах, никак не выдавая напряжения, но взгляд его был цепким, как никогда, словно он рассчитывал расстояние до каждого человека, стоящего вокруг машины, а тех было пятеро. — Кажется мне, не мы прокололись, убирая с дороги шлюху. Не так ли? На этих словах Мэй напряглась. В груди зародилась надежда. Неужели он и правда пытается вывести Сакамото на чистую воду? Однако, следующие слова вдребезги разбили её розовые очки: — Но не переживайте, Сакамото-сама, — сладко пропел он, невзирая на охранников, держащих руку на кобуре. — Уверен, мы с Вами придём к согласию. Как насчёт обменять Роппонги на вот эту милую вещицу? Глаза Мэй округлились. Ран держал в руках ту самую флешку, которую должен был передать в полицию. На ней было всё — запись с диктофона, видео с признанием, даже те оригиналы фотографий и документов из отеля, над которыми Аото работал втайне от Хайтани. Неужели он… — Мы забудем обо всём, что знаем, — он говорил об этом так буднично, словно предлагал забыть о нелепой неурядице, — и заставим забыть всё остальных. Мэй смотрела на него свысока, из темноты, чувствуя, что что-то внутри рушится так же, как и когда-то рушилось это здание. Была ли она удивлена? Нет. Ран Хайтани делал то, что делал идеально — выбирал себя, брата и их выгоду. Разочарована? Тоже нет. Нельзя быть разочарованной в том человеке, от которого изначально ничего не ждёшь. Так почему грудь сдавило тисками, не давая возможности вдохнуть? Почему её руки дрожали, и пришлось отложить камеру в сторону? Почему он чувствовала тошноту, которую чувствуют после предательства? И, главное, почему она, чёрт возьми, хотела, чтобы он изменился? Люди ведь не меняются. Можно изменить свои привычки, можно научиться притворяться, но изменить личность невозможно. Так думала Мэй, пока мысль не пронзила её — кому-то ведь удалось измениться. Ей удалось. Эгоистка, думающая только о себе. И где она сейчас? Вместо клубов, стоит в грязном, заброшенном здании и дрожит от страха, снимая на камеру разоблачение убийцы незнакомой ей девушки, которого никто не ищет. Эгоизм передаётся так же, как цвет глаз. Генетика, не более. Видимо, так же, как и героизм. Не его вина, нет. Но и не её. Просто выбор. И всё бы было проще, будь она с ним по разные стороны баррикад. Воевать с Раном легче, чем доверять ему. О каком доверии может идти речь, если он — главный эгоист её истории? Главный манипулятор, главный предатель, главный архитектор её трагедии? Но одновременно и защитник, спасший её от насильников у подворотни клуба, помощник, проявляющий заботу в самые странные моменты, советник, открывающий ей глаза на правду, ту, которую было бы проще не видеть? Или же… Он просто был её зеркалом? Отражением всего, кем она была и могла стать? Эгоист, смотрящий на эгоистку. Манипулятор, не ведущийся на её манипуляции. Предатель, пока не знающий о её предательстве. Она хотела его ненавидеть. Правда, хотела. Но вместо ненависти в груди появлялось что-то другое. Что-то тёплое и вязкое, как смола, в которую она увязала всё глубже. Нет. Не то время, не тот человек. Мэй заснимет всё на камеру, а затем посадит и Сакамото, и Хайтани. Нельзя быть предвзятой к справедливости. Зло есть зло. Ран есть зло. Зло есть Ран. Простая формула, одна из тех, которые будут на тесте. Пальцы больше не чувствовались. Страх или адреналин? Неважно. Мэй переживала, что уронит камеру. Она отложила ту в сторону, и, прикрыв глаза, попыталась успокоить бешеное сердцебиение. Вдох-выдох. Сердце не слушалось — оно вообще слушалось её редко, если не никогда. Вместо выдоха вырвался тихий чих. Тот отскочил от стен, превратившись в эхо. К счастью, к людям внизу — Хайтани, Сакамото — так и не добрался. Пространство вокруг утонуло в оглушающей тишине. Шаги она услышала сразу. Тело действовало на автомате. Она не смотрела, куда — просто сорвалась с места и побежала, не оглядывалась, не думая. Удар в затылок выключил свет. Того и так было мало, а теперь мир нырнул в кромешную темноту. Говорят, у человека, получившего черепно-мозговую травму, есть три секунды, чтобы понять, что происходит. У Мэй не было и одной. Она не почувствовала, как оказалась на полу, даже не смогла отвернуться от кулака, целящегося прямо в лицо. Мир перед глазами заискрил, а затем покрылся красным. Её решили волочить по грязному полу, держа за волосы. Мешок с костями, не человек. Наверное, будь она в сознании, то провела бы параллели с Хэллоунской ночью. Мэй Акияма не везёт по праздникам. — Сакамото-сама. Голос донёсся откуда-то сверху. Широкоплечий мужчина держал в руке светлые волосы — её волосы — и дёрнул вверх, заставляя безвольное тело подняться следом. Марионетка на ниточках. — Она была наверху и подслушивала. Ран Хайтани, на лице которого всё ещё витала расслабленная улыбка, не сразу заметил, что Риндо, стоящий по правую руку, вдруг шагнул вперёд. Он не успел остановить брата, сказать ему не рыпаться и стоять на месте, потому что увидел то же самое. Лицо. Не сразу понятно, что именно разбито — нос или губы, или всё сразу. Крови было много, слишком много. Красное и Мэй — неправильное сочетание цветов. Её держали за волосы, как сломанную куклу, а потом бросили на пол — лицом вниз, как вещь, которая больше не нужна, заставив глотать пыль у подошвы грязной обуви. Что-то внутри Рана оборвалось. Не было пыльного склада. Не было Сакамото и его людей. Не было мыслей в голове — только пустота и гул крови в висках. — Пожалуй, — довольный голос Сакамото прорезал вакуум, — у меня тоже есть милая вещица. Ран слышал слова, но не понимал их смысла. Набор звуков, не более. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Всё, что он видел — это она. Мэй в его одежде, с кольцом, подаренном им и неподвижно лежащая на холодном бетоне. «Больно будет в любом случае». — Как насчёт сделать обмен честным?