Часть 25. Обмен.

Голова, казалось бы, была набита ватой. До кончика ушей доносились отдельные слова, какие-то обрывки, не несущие никакой смысловой нагрузки. Чьи-то голоса, громкие и тихие, шипящие и хриплые — все смешалось в какофонию, нежно убаюкивающую её. Ужасно хотелось спать.  «Нет. Не смей засыпать» Глаза, как и рот, были забиты пылью, мешающей осмотреться и сглотнуть. Во рту что-то мешало, больно царапая внутреннюю щеку. Мэй сплюнула скопившуюся слюну. Тёплая жижа вытекла на пол. Красная. В ней плавало что-то белое. С некой флегматичностью Мэй отметила, что это «что-то», плавающее в красной слюне — осколок зуба. Её зуба. «Заснёшь — не проснёшься»  Логично. Если потерял сознание после удара в голову, шансы проснуться падают пропорционально времени, проведенному в отключке. Эта мысль заставила открыть глаза, пусть и не с первой попытки. Первое, что она увидела возле — носки чьей-то дорогой, аккуратно начищенной обуви. Забавно. Мэй Акияма путешествует во времени, знает будущее, пытается изменить прошлое, а в итоге умрет на грязном полу, смотря на чужую обувь.  «Вставай, черт возьми» Она зажмурилась и, собрав все оставшиеся силы, оттолкнулась от пола. Мир закружился. Голова взорвалась болью. Однако, теперь она могла разглядеть что-то больше, чем чужие ноги.  Ран. Он стоял неподвижно, а в его глазах она видела что-то, что не видела никогда раньше — страх. Не за себя, не за младшего брата, а за неё. Это было настолько неожиданно, что Мэй на миг забыла о боли. «Вот дерьмо,» — подумала она устало.  Страх в его глазах означал только одно: она ему не безразлична. А еще — она снова всё испортила. Что он там планировал? Отдать всю собранную информацию, а в ответ получить Роппонги? Она это не понимала. Не понимала, как можно променять собственную совесть на кусок асфальта. Хотя… разве она сама не делала то же самое? Только её валютой были не районы, а люди. Чужие судьбы, которые она перекладывала с одной чаши весов на другую, пытаясь сохранить равновесие. Может, между ними не такая уж и большая разница?  — Акияма?  Собственная фамилия из чужих уст прозвучало чуждо. Голос был хриплым, старческим, а главное — удивленным. Мэй не сразу отреагировала. Приподнявшись на локтях, она медленно повернула голову и встретилась глазами с Даичи Сакамото, всё еще сидящем в чёрной иномарке. Вся та его прежняя расслабленность вдруг улетучилась. Он грузно поднялся на ноги и шагнул вперед, всё время хмуря брови так, что между них залегла глубокая морщина.  — Да, точно, — в голосе вдруг прозвучало узнавание. — Дочь Шина.  В его руках блеснула чёрная сталь. Дуло было направлено в сторону лежащей девушки.  Время ускорилось. Или замедлилось. Перед угрозой смерти оно всегда ведёт себя непредсказуемо — то ли пролетает за миг, то ли тянется вечность, но стабильно было одно: ты не знаешь, как реагировать. Пуля летит со скоростью четыреста метров в секунду и столько же времени было у Мэй, чтобы как-то отреагировать, то есть — никак. Всё, что она могла сделать, это зажмуриться и ждать.  Прогремел выстрел.  Звук был настолько громким, что заложило уши. Мэй ждала боли, жжения, чего угодно. Ничего не произошло. Когда открыла глаза, то не заметила перемен — она всё еще лежала на полу в пыли и крови, — пока сзади неё не раздался второй глухой, тяжёлый звук. Так падает мешок с цементом. Или человек.  Мэй медленно повернула голову. На полу лежа широкоплечий мужчина, тот самый, что волок её за волосы. Кровь растекалась тёмным пятном под его телом.  Даичи Сакамото убил своего же человека.  Атмосфера сразу изменилась. Люди в чёрных костюмах смиренно склонили головы, а братья Хайтани наоборот, напряглись. Старик, отдав оружие в руки своего помощника, вернул взгляд на Мэй, застывшую на полу в позе отжимания. Прозвучали шаркающие шаги — старик хромал на одну ногу. Левую. Мэй отметила это без особого интереса, так, чтобы сфокусировать взгляд на чём-то одном, лишь бы мир перед глазами перестал грузиться в размытом калейдоскопе. И чтобы её наконец перестало тошнить, то ли от сотрясения мозга, то ли от осознания, что сзади неё лежит труп.  Происходящее не укладывалось в голове. Мэй принимала старика за обычного бизнесмена с причудами. Ну, убивает проституток — у всех свои хобби. Кто-то коллекционирует марки, кто-то душит девушек в отелях. Капитализм многолик. Она не знала — или не хотела знать, — что Сакамото один из тех, кем японских детей пугают ещё в младших классах. Якудза. Якудза — это система. Со своими правилами, традициями, кодексом чести, который одновременно позволяет убивать людей и требует уважения к иерархии. Правила у них просты: веди себя достойно, соблюдай иерархию, не создавай проблем боссу. Всё остальное — детали. Подчинённый Сакамото нарушил все три: Первое — ударил дочь Шина Акиямы, человека, которого Сакамото знал лично, с которым пил саке и обсуждал политику. Второе — притащил её сюда, на встречу, не спросив разрешения, тем самым оставляя босса в неудобном положении. Теперь Сакамото придётся что-то делать с девушкой, которая видела слишком много. Третье — сделал всё это публично, при свидетелях, не оставив Сакамото простого выхода. Якудза не терпят глупости. Можно быть жестоким — это норма. Можно быть безжалостным — это даже поощряется! Но глупость? Глупость убивает. Иногда — как например, сегодня — буквально. Дуло пистолета развернулось медленно, почти лениво, и снова направилось на Мэй. Она смотрела на это и в голове запоздало, сквозь пелену боли, начала складываться картинка. Сакамото не спас её. Он устранил проблему номер один — идиота, который эту проблему создал, а теперь настал черёд проблемы номер два. — Прошу прощения, — произнёс Сакамото спокойно, и в голосе не было ни злости, ни сожаления. — Но ты видела то, чего видеть не должны была. — И палец Сакамото лёг на спусковой крючок. Риндо инстинктивно рванул вперед. Ран отметил это краем периферийного зрения и крепко перехватил его плечо, удерживая на месте. Младший обернулся. В глазах кричал не вопрос, а мольба. Мэй была его другом. Человеком, с которым не просто приятно проводить время, а тем самым человеком, который видел его. Не тень старшего брата, не крышу района, не хулигана с сомнительной репутацией, а именно его — Риндо Хайтани.  А теперь она навсегда закроет глаза.   — Аники… — он обронил это тихо, не продолжая свою мысль, точно зная: старший брат точно всё решит и исправит. Как всегда. Плечи напряжены, терпение натянуто струной, но в глазах горела надежда так же, как когда-то в детстве, когда он распаковывал подарки на Новый год, ожидая увидеть любимую игрушку.  Ран тем временем стоял неподвижно. «Точно, сегодня же Новый год,» — пронесся в голове фоновой комментарий. Время для волшебства. Но Рану не было нужно волшебство, чтобы добиться желаемого — Роппонги. Ему нужны были мозги и телескопка. Все просто. В голове крутилась холодная мысль, заглушающая зарождающиеся сомнения: не вмешивайся. Роппонги, власть, территория — всё, к чему он шёл годами, всё, ради чего они с Риндо ломали кости, терпели тюрьму, строили репутацию… Флешка в кармане весила больше, чем должна. На ней — их будущее. Сакамото возьмёт улики, отдаст Роппонги, и они станут королями. 

…всё теперь казалось таким бессмысленным. 

Мэй Акияма. Богатая, красивая, полезная — когда-нибудь, в будущем, когда понадобятся связи и деньги её отца. Однако, сейчас она — осложнение. Свидетель, который видел слишком многое. Одним трупом больше, одним меньше — какая разница? Люди — пешки, не более. У каждого из них есть своя роль и ходы, которыми они ограничены. Мэй должна была его послушаться и остаться дома. У себя, у него — без разницы, но под замком. Она сама виновата, что вышла за границы дозволенных ходов. Он сжал флешку в кармане.

Сколько весит совесть? Точно не пару жалких грамм пластика — тот своим весом тянул вниз, будто якорь в десяток тонн. Хотя, совесть Рана Хайтани измеряется даже не массой, сопротивлением. Сколько усилия нужно, чтобы сделать вид, что между ним и Мэй ничего не произошло, и жить дальше, наплевав на её холодное тело за спиной?

«Не вмешивайся», — повторил себе. «Роппонги важнее. Власть важнее. Наше будущее важнее одной девчонки, которая...»

Которая смотрела на него так, будто видела. Которая сидела с ним в ванной и говорила о том, о чём он привык молчать. Которая смеялась в его снах так звонко, искренне, без фальши, что закладывало уши. Которая лежала под его одеялом, пахла жасмином, и целовала его так, будто правда боялась отпустить.

Ран закрыл глаза на секунду. В голове промелькнуло будущее: Роппонги под их контролем, деньги, власть, влияние. Риндо рядом, на вершине. Они вдвоём — короли. Именно этого он хотел. Именно к этому шёл.

А Мэй? Мёртвая на полу с пулей в голове. Красная лужа. Он представил слишком ярко, слишком чётко, и что-то внутри вдруг сжалось так, что стало трудно сделать вдох.

«К чёрту»

— Стоп. Голос Рана прорезался пространство. Нет, Рану не было нужно волшебство, чтобы добиться желаемого — Роппонги. Ему нужны были мозги и телескопка. А теперь он, идиот, просрёт всё из-за какой-то девчонки, из-за которой мозги отключились в самый неподходящий момент.   — У вас проблема, Сакамото-сама, — произнёс он, и голос звучал ровно, хотя каждое слово давалось с усилием. — Вы убьёте единственного ребёнка Шина Акиямы. Он узнает, а затем польются вопросы, делом заинтересуется полиция и журналисты, начнётся тщательное расследование. Или, — продолжил он медленнее, доставая флешку из кармана, — вы можете получить то, за чем пришли. В его руке было их будущее. И в его руке было будущее Мэй. Ран сжал флешку сильнее. Это было самой большой ошибкой в его жизни. Чувства — дерьмовая штука. Они заставляют делать глупости. — Обмен, — произнёс он, и голос едва заметно дрогнул. — Улики на… девушку. Вы забываете то, что она слышала. Мы забываем то, что знаем. Все довольны. Сакамото смотрел на него долго и оцеивающе. Ран держал взгляд, но внутри не было ничего, кроме пустоты. Там звенела тишина. Было холодно. Всё теперь казалось бессмысленным. Власть всегда была важнее любви. Всегда. Но, видимо, не важнее любви к…  Наконец, Сакамото медленно опустил пистолет. — Договорились. Ран бросил флешку. Движение было небрежным, почти ленивым, как будто он отдавал не их будущее, а мелочь попрошайке. Пару грамм чёрного металла. Всё их будущее уместилось в USB накопителе в 256 мегабайт.  Старик поймал её одной рукой и сжав в кулаке, улыбнулся. Риндо бросился вперёд быстрее, чем осела пыль. Неловко подхватил Мэй под руки, помог подняться, спрашивал, как она. — Эй, на меня смотри. Сколько пальцев показываю? — Его голос звучал взволнованно, а затем — облегченно: — Ладно, плевать, главное, что жива. Его вечно недовольный младший брат был искренне рад, что подруга осталась жива. Ран отмечал всё это краем глаза, но даже не обернулся. Смотря на старика, он упрямо держал маску, не показывая, как внутри всё рушится. Всё. Роппонги ушло. План рухнул. Будущее, которое они строили — испарилось. И всё это ради девчонки с золотыми волосами и зелёными глазами, которая даже не представляла, чего это стоило. Которая родилась в деньгах, не зная, какого это — греться зимой под тремя одеялами, делить порцию дешёвой лапши с братом на двоих, спать с открытыми глазами, чувствуя, как за решеткой собираются люди, которые попытаются зарезать тебя еще до восхода солнца.  Мэй Акияма жила в другом мире. Её мир был соткан из денег и вопросов «Что надеть» и «Что купить». Он должен был ненавидеть её за это. Должен ненавидеть, что одна девчонка оказалась важнее всего, к чему он шёл годами, но… Чувства — дерьмовая штука. Они заставляют тебя делать иррациональные вещи, например, отдавать то, что не должен отдавать или спасать того, кого спасать невыгодно. Так что, вопреки ожиданиям, он даже не чувствовал ярости. Наоборот, в груди раскатывалось греющее грудную клетку облегчение.  Мэй Акияма осталась в живых и почему-то это было важнее короны.  — Ты, — вдруг сказал Даичи, и в его глазах появилось что-то новое. Уважение? — Не так глуп, как мне казалось.  Теперь Ран напрягся. Ему не нравилось, как к нему обращаются. Не нравилось, как смотрят. А главное, не нравилось, что старик всё еще здесь и до сих пор пытается торговаться.  — Повезло твоим родителям, — продолжил он, спокойно направившись в сторону Риндо, за которым пряталась Мэй. — Наверное, гордятся тобой. Родители? У него не было родителей. Отец стал кормом для червей, мать стала абстрактным понятием. Риндо — его единственная семья. Больше никого.  Сакамото, увидев прищуренный взгляд, вдруг хрипло рассмеялся:  — Я знаю этот взгляд. Взгляд, когда нужно зубами прогрызать путь. Забыв о морали, подниматься с колен, идти дальше. Я видел этот взгляд каждое утро, смотря в зеркало. Сорок лет назад. — Он затих, а затем прикрыл глаза со словами: — Пока мне не протянули руку помощи.  Даичи остановился. Ран напряженно следил за движениями Сакамото, анализируя его ходы. К чему тот ведет? Чего добивается? А, главное — что ему, черт возьми, от него нужно?   — Мой сын совсем не такой. Он вырос слабым, безвольным идиотом. Подсел на эту дрянь, — на лице мужчины отчётливо приступило отвращение, и он плюнул себе под ноги, — а затем убил Ханако. Мою Ханако.  На этих словах Мэй вжалась пальцами в руки Риндо, пытаясь удержать равновесие. Даичи не был убийцей. Он защищал убийцу — своего единственного сына.  Ран не сдержался и хмыкнул:  — Зачем тогда его выгораживать? Зачем рисковать всем?  Старик улыбнулся и впервые за весь разговор улыбка была искренней.  — Ты ведь сам знаешь, почему.  Глаза скользнули по Мэй. Она стояла, прижавшись спиной к Риндо. Лицо было бледным, но она упрямо смотрела на него. Кровь засохла тёмными корками под носом и подбородке. На узких плечах висела его кожанка, такая большая, почти до колен. Она выглядела такой маленькой, хрупкой, сломанной. Что-то в груди дёрнулось. Да, Ран понимал, почему.  Чёртова любовь. Это не бабочки в животе, не романтика из фильмов со счастливым концом. Это готовность перешагнуть через себя, выбрав другого человека. И Ран сделал этот выбор.  Сакамото, видимо, увидел это на его лице и возобновил шаг. Каждый шаркающий звук по пыльному полу отдавался эхом. Он вдруг остановился в метре от Риндо и Мэй, а затем махнул рукой и четверо амбалов окружили этих двоих. Всё произошло слишком быстро. Риндо среагировал первым. Он бросился вперед и повалил одного на пол, заламывая руку. Ран взялся за рукоять телескопки, мгновенно появившейся в руке. Замах, удар, кровь — наверное, это было что-то вроде механизма, отточенного годами драк и выживания. Мэй резко развернулась, намереваясь сбежать, но наткнулась на широкую грудь. Её тут же схватили за шею и потащили в бок. Риндо, заметив это, дёрнул чужую конечность на себя, и пространство заполнил отчётливый хруст, а затем — рык пострадавшего, который, не смотря на боль, скинул младшего Хайтани с себя и отбросил в сторону. Парень врезался в стену. Шаркнув подошвой по полу, Риндо поднялся на ноги. Его окружили двое, а третий держал Мэй. Ран сделал шаг навстречу четвёртому, пока окружающие не вытащили пистолеты. Теперь шансы сравнялись к нулю.  — С сегодняшнего дня ты работаешь на меня. Ты умный, — Даичи обратился к Рану. — Поэтому я знаю, что согласишься. Впрочем, — он махнул рукой, и его люди наставили оружие на единственных важных ему людей — Риндо и… Мэй. — Выбора у тебя нет.  Ран скрипнул зубами. Всё шло не по плану. О плане, как таковом, можно было забыть — он проиграл Роппонги, проиграл свободу. Всё проиграл. Дерьмо.   — Если ты думаешь, что эта копия — единственная… Сакамото перебил Рана резко, не давая и секунды для сомнений в собственных словах:   — Если ты думаешь, тот малец со второй копией всё еще жив, то ошибаешься.  Ран моргнул. Еще раз. Смотрел на старика, видел всё — каждую морщину, бледный шрам, спокойный взгляд — и не видел фальши. Неужели он…  — Ты убил Аото?  Голос Мэй заставил вздрогнуть. Не нужно было видеть её лицо, чтобы знать, что та чувствует: боль от потери, вину и сожаление — он слишком хорошо знал этот тон и слишком чётко понимал, что её чувства оправданы. Ран же не чувствовал ничего, кроме досады. От мальчишки избавились, и если он не успел передать флешку в полицию — значит, угрожать старику нечем. А Ран сам сказал Аото не идти к копам. Вот и поплатился за свою самоуверенность.  Сакамото не дал ему времени на размышления о случившемся. Он подошел к Мэй и подхватив ту под локоть, потянул на себя. Дуло пистолета зарылось в золотые локоны.  Отсчёт пошёл.  Мэй прикрыла глаза, отсчитывая секунды. Она понимала, что Ран выберет брата и её, — единственный верный выбор — но всё равно не могла сдержать дрожи в пальцах. Её трясло от понимания того, что всему виной — она. Девочка, вернувшаяся в прошлое. Её цель была банально проста — изменить своё будущее. Но с каждой попыткой она натыкалась на новые, свежие надгробия. Нана, отец, Риндо, Юнпэй, Аото — всё закружилось и перемешалось. Где реальность? Где грань между прошлым и будущим?  Ран теперь станет частью якудза. В одном из будущих он состоял в Бонтен, преступной организации, но таких навалом. Якудза — это другое. Это месиво из костей и мяса, денег и золота. Это грязь, от которой невозможно отмыться.  Есть ли у него другой выбор?  Мэй трясло, но она не отводила взгляда от глаз Рана. Пальцы сжались в кулаки, а затем нырнули в карманы кожанки, чтобы спрятать тремор от лишних глаз. «Может», — думала она, придавая своему виду смелости, — «Если он решит, что я не боюсь…» Она застыла, а глаза широко распахнулись. Пальцы нащупали что-то острое, небольшое, холодное. Металлическая пластина, сложенная вдвое. Складной нож.  Куртка была не её. Она принадлежала ему, как и оружие, спрятанное в кармане. Но выбор — использовать лезвие или нет — принадлежал ей.  Что есть справедливость? Что есть наказание? Где грянь между неправильным выбором и не смертельно-верным? Даичи не был виноват в смерти молодой девушки. Он прикрывал своего сына. Его наказывать было не за что, всему виной родительская любовь, не знающая границ. Однако… Сакамото убил её друга. Убил Аото Ито — парня, который деловито поправлял очки двумя пальцами, заменял «да» всё еще подростковым «окей» и согласился помочь ей, не раздумывая. Вот и всё. Мэй подождала, пока боль осядет где-то в животе, а затем заставила себя думать дальше. У них больше нет доказательств чьей-либо вины. Ран теперь станет орудием старого убийцы. За ним — и Риндо. Они станут палачами для своего хозяина, несущими за собой шлейф свежевскопанных могил. Цепь бесконечна, а каждое звено будет чьей-то жизнью. Она смотрела в фиолетовую гладь, чувствуя, как сердцебиение замедляется. Мысли в один миг стали тише, нашептывая: кладбище разрастается, Мэй. Нужно устранить проблему. Одна смерть в обмен на сотни жизней. Последнее надгробие — и все будут свободны. Почему-то голос принадлежал и не ей вовсе. Так звучал голос матери. Сделала ли она правильный выбор, спасши двух незнакомых ей детей, а в обмен потеряв свою жизнь?  Был ли у неё другой выбор? Был ли другой выбор у Мэй? Скрипучий визг шин разрезал пространство, послужив для неё зелёным светом. Хватка на её локте ослабла, и этого хватило, чтобы перестать думать. Мэй крепче сжала складную грань. Пора действовать. Четверка людей Сакамото повернулась в сторону надвигающейся машины, возвела оружие и одновременно спустила курок. Прозвучали выстрелы. Громкие звуки поочередно отскакивали от стен, смешавшись в какофонию. Ран, безошибочно узнав машину Кенджи, среагировал первым. Грань телескопки сверкнула бликом. Он целился в лицо амбала между собой и Риндо. Брызнула кровь, а затем хруст — это младший одним движением свернул чужую шею. Братья успели отскочить ровно за секунду до столкновения с капотом авто, которое занесло на повороте. Под колёсами тонны металла оказался человек Сакамото. Минус один. Осталось двое и их босс, который ранее держал Мэй на прицеле. Ран обернулся в поисках неё и на миг застыл.  Она стояла, крепко держа рукоятку ножа в чужой шее. Из горла вокруг лезвия стремительно вытекала кровь, булькая, как извержение вулкана. Сонная артерия. При таком ранении человек умирает в течении минуты. У Сакамото не было и десяти секунд. Он качнулся, попытался что-то сказать, и кровь снова хлынула из рта. Залила грудь, белую рубашку, женские ладони. Старик упал на неё, повалив девушку на колени. Чёрная кожанка, всё еще хранящая в себе запах ванили и табака, пропиталась чужой кровью, а золотые пряди превратились в красные сосульки. Чужое тело, медленно превращающееся в камень, придавливало к полу — столько и весит совесть: семьдесят килограмм мяса, костей и морщинистой кожи. Горячая субстанция пропитывалась кожу — и её, и чужую. Запах был таким плотным, что его можно было прощупать. Кровь отдавала металлом и землей. Рука, держащая нож, не двигалась. Мэй не моргала, а упрямо всматривалась в застывшие глаза напротив, словно убеждаясь в содеянном.  Мэй Акияма убила Даичи Сакамото.