Часть 26. Красный.

Численность населения Земли составляет более восьми миллиарда человек. Восемь миллиардов индивидуальный историй, каждая из которых чувствует себя главной. Восемь миллиардов, которые считают себя уникальными, и что их боль — особенная. Статистически, уникальность при таком количестве невозможна.  Население Японии насчитывает собой примерно 123 миллиона человек, а в столице — Токио — проживает более 14 миллионов. Это самый крупный город в мире по плотности населения. Люди здесь как муравьи. Спускаются в душное метро, где воздух пропитан усталостью, забегают в холодные конбини за сухим онигири вместо полноценного завтрака, выбегают из работы, когда ночь давно сменила день и только успевают зарядиться, и ночь тут же сменяется днем. Монотонный круговорот. Жизнь проходит мимо них, но муравьи на то и муравьи — они не понимают течения времени. Для них есть только сейчас: тащить, строить, работать. Прошлое и будущее — это всего лишь абстракция. Хотя, Мэй Акияма тоже не понимала течение времени. Вроде бы оно должно иметь одно и единственное направление: прошлое —> настоящее —> будущее. Всё логично. Но почему-то всё свернуло не туда и она оказалась в прошлом.  Будущее было полно клубов, наркотиков и крови. Неоновые огни, белый порошок на стеклянных поверхностях, заляпанный кровью пистолет в кармане жениха. Прошлое — полно погоней за изменениями, борьбы за справедливость, попыток исправить ошибки… ну, и крови. Хоть что-то осталось стабильным.  Ирония судьбы: единственная константа в жизни Мэй — это насилие.  Кровь. Не красная, а именно алая. Горячая, теплее её кожи. Густая, как растительное масло. Она заполнила собой пространство, залила бетон, просочилась в трещины, украсила разводами тело. Кровь между пальцами, под длинными ногтями, на коже, которая уже начинала покрываться коркой. Всё превратилось в одноцветное пятно. Руки утопали в этой жиже, такой липкой и отвратительно реальной, но зелёные глаза не отрывались от карих и непрерывно следили, пока те не застыли навсегда.  Что есть время? Движение, иллюзия, форма чувственного созерцания… Философы могли спорить об этом вечность. Мэй думала проще: время — это то, что отделяет того, кто ты есть, от того, кем станешь.  Однако, где находится прошлое, а где будущее? Граница размыта. Даичи Сакамото закрыл глаза в прошлом. Первого января 2006 года, в заброшенном здании, в окружении трупов своих подчинённых и подростков, которых недооценил. Будущее для него не наступило. Всё оборвалось в один миг. Он умер не по воли Божьей, а от руки семнадцатилетней школьницы. Впрочем, не важно, кто держит нож. На её месте мог быть любой — Ран, Риндо, наёмный убийца. На его месте мог быть любой. Другой якудза, другой отец, другой человек, сделавший неправильный выбор в неправильное время. Муравейник переполнен. Восемь миллиардов минус один. Никто не заметит пропажи. Жизнь продолжается, муравьи работают, Токио не останавливается. Голова была пустой. Странная штука: после того, как принимаешь решение, в голове наступает тишина. Страхи, вопросы, сожаление — всё испаряется. Остаётся только факт: его нужно было убить. Угрозы нужно устранять. Мораль спорна, однако у неё не было роскоши задумываться об морали. Ей нужно было сделать этот выбор в пользу себя, Риндо и… Рана. В пользу их будущего, в пользу свободы, в пользу справедливости. Три жизни против одной. Очевидный выбор. Её мать приняла похожее решение — выбрала двое жизней вместо одной. Своей. Был ли у неё другой выбор?  А был ли другой выбор у Мэй?   — …эй. Мэй. Мэй! Имя, такое родное и чужое одновременно, донеслось к ней сквозь пустоту в сознании, которая образуется, когда реальность слишком невыносима для обработки. Защитный механизм психики, не более. Удобно, не так ли?  Она не отреагировала, всё еще прикованная взглядом к остывающему лицу человека напротив. Кровь перестала булькать, застыла, охладела, превратившись в желе — белки в крови свернулись, образуя сгустки. Её руки тоже были ледяными.  Чужие пальцы накрыли её ладони и осторожно расцепив их, позволили ножу выпасть из чужой глотки и сверкнув на солнце, пробивающемуся сквозь разрушенное окно, упасть в потемневшую жижу у ног. Те же пальцы подхватили стальную грань, ловко вытерли об плащ, а затем спрятали в кармане. Те же пальцы подобрали ствол, летающий на холодном бетоне, когда-то принадлежащий Даичи, а теперь — Рану. Эти же пальцы потянули Мэй на себя, и она только сейчас заметила, насколько замёрзла. Чужое тело было таким тёплым, таким мягким, таким живым. Движение Рана были спокойными, выточенными до деталей, почти механическими. Лишь глаза, рвано блуждающие по её телу в поисках повреждений, выдавали его состояние.  Кровь. Нет, много крови — та была повсюду: на лице, на шее, на руках, на животе… Чужая или своя? Где она ранена и насколько серьезно? Вопросы образовывались в голове, не находя ответа. Впрочем, он не спросил. А как спросить? Как задать вопрос, не выдавая собственного состояния? Он не сразу заметил приближение со стороны. Размытая фигура выжившего человека сбоку. Ран резко повернулся, рука направила дуло пистолета на приближающегося, пальцы сжали ствол сильнее. Эти пальцы всё еще крепко держали её ладонь. Эти же пальцы нажали на курок.  Прозвучал громкий выстрел. Или два? Мэй уже не различала звуков. Слух притупился — снова, защитный механизм. Ничего не слышу — значит, не происходит. Как в детстве.  Чужое тело упало замертво. Еще один труп в их коллекции.   — Ты не поранилась? Вот так. Он спросил это так легко, так буднично. Проверял её на наличие царапин, пока сам прикрывал сочащуюся кровью рану в боку. Сквозь эти пальцы сочилась кровь — его кровь, — но вторая рука всё еще крепко сжимала её ладонь, расставляя приоритеты без слов.  Он был ранен, но всё равно, шикнув сквозь сцепленные зубы, потянул её на себя, подталкивая к открытой дверце машины, и сев следом, заслонил собой вид на пятерых людей на полу, замертво лежащими чёрным пятном. Или красным?  На переднем сидении сидел тяжело дышащий Риндо. Он был здесь, живой и целый, а его чёрный плащ, собрав собой пыль на полу, давно превратился в серый. За рулем был Кенджи, невредимый и сосредоточенный. Он вывернул руль и вжав педаль газа до упора, сорвался с места. Машина очертила полукруг и выехала на верхний этаж. Они сбегали с места преступления. Их жизнь — как серия плохих решений, сделанных на высокой скорости.  — Там моя камера.  Она не сразу узнала собственный голос. Он звучал тихо, глухо и сломлено.    — Сейчас заберём.  Секунды три, не больше, и машина затормозила у края. Риндо выскочил, схватил камеру, бликающую красным, и спрятав предмет во внутренний карман плаща, нырнул обратно в описывающую полу-круг тачку. Машина помчалась прочь — от здания, от трупов, от того, что произошло — прорезая собой пространство, направляясь будущее и оставляя позади прошлое.  В окне мелькало поле, затем — река Аракава. Мэй сидела на заднем сидении и смотрела, как кровь на руках — его и чужая, смешалась в один липкий коктейль, но Ран упрямо не отпускал. Пальцы переплелись крепко, как будто если он отпустит, она исчезнет. Сквозь пальцы второй руки всё еще вытекала кровь. Его кровь. Ран встретил её взгляд и криво ухмыльнулся.   — Переживаешь?  Мэй моргнула, раз или два, но всё равно не смогла подобрать колкость в ответ. Буквы не соединялись в слова, слова — в мысли. Переживает ли она? Прошлая бы Мэй ответила что-то колкое, что-то в духе: «Да нет, считаю секунды до твоей кончины». Эта Мэй просто смотрела, как за один миг угасло столько жизней. Ран тоже угасал на глазах. Зрачки расширены, на лбу испарина. Кожа белая, как в тот день, когда она лежала в собственной блевотине на собственной свадьбе, будучи убитой собственным мужем.  Секунду. Мэй нахмурилась, пытаясь вспомнить детали. Ран ведь тогда тоже выглядел… так. Уставший, бледный и измотанный. Словно он сожалел. Словно он не хотел там быть. Словно он не хотят видеть её… такую. Мёртвую.  Почему?  — Аники, ты ранен? Голос Риндо вымел все мысли с головы, заставив действовать. У Мэй больше не было ни времени, ни желания для самокопания. Самокопание — это для людей, у которых есть такая роскошь, как время сидеть и думать. У Мэй была лишь плоская мысль: она убила человека, а теперь придётся спасти другого — это баланс, пусть и глупый, но необходимый. Так чаша весов выровняется, не так ли?  Мэй медленно, почти нехотя расцепила их пальцы и поддавшись вперёд, расстегнула кожаный плащ. Нужно осмотреть рану, затем обработать, возможно зашить. Ей не привыкать, практика есть.  — Эй, принцесса, — ухмыльнулся Ран. — А вдруг я стесняюсь при посторонних?  Шутка не удалась. Да ему и самому было не до смеха. Лицо Мэй расплывалось, превратившись в красно-жёлтое пятно. Стёр бы эти красные разводы, подмял под себя и уснул.  Как же хотелось спать.   — Не спи.  Реальность ускользала, а её голос был таким спокойным. Не сладким, не нежным — именно спокойным. Она вообще всегда олицетворяла собой слово «спокойствие», даже сейчас, убив человека, и смотря, как умирает её… а кто он ей? Впрочем, не важно — смотря, как умирает еще один, она дарила умиротворение и ему.   — Всё-таки переживаешь, — и эта мысль вызвала короткую улыбку.  Но не у неё. Мэй цепко оглядела рану. Косая полоса от пулевого ранения в бок. Чертовски стремительно кровоточащая косая полоса. Её жизнь тоже давно превратилась в чертовски стремительно кровоточащую косую полосу вместо белой.   — Аники, не смей закрывать глаза! — Риндо повысил голос, роясь в бардачке. — Кенджи, блять, где аптечка?  Упомянутый ответил так же нервно и громко:  — А я ебу? Машина бати! Посмотри в багажнике.   — Как я сейчас туда доберусь? — и, на секунду задумавшись, решил: — Давай тогда езжай к нам.   — Нельзя, — голос Рана звучал тихо, но твердо. — У входа уличная камера. Зачем добавлять копам причин для ареста?  Камера, копы, арест. Мэй взялась за голову, почувствовав, как голоса отдаются колоколами в ушах. Перед глазами заплясали белые пятна. «Ах, точно», — вспомнила она, — «У меня вроде как сотрясение мозга».   Времени задуматься об этом не было. Она вытащила нож из чужого кармана. Резать кожаное изделие было бы тяжело, пришлось снять с себя футболку и кромсать её в попытке отрезать длинный кусок. Всё это происходило отрывками, словно её сознание выключалось и включалось. Перевязать туго не получалось, руки скользили, пальцы не слушались.   — Нет ничего сексуальнее голой женщины с ножом в руке. Смешок Рана заставил остановиться на секунду. Она и не подумала, что осталась в одном лишь бюстгалтере, но прикрываться было поздно, да и не было смысла. Голой он её уже видел. А вот другие…  — Кхм, — прокашлялся Кенджи, старательно не спуская глаз с дороги, точно зная, заметь старший Хайтани мельтешение водителя, так сегодняшний день пополнится еще одним трупом. — Куда ехать тогда?  Риндо, вытащивший всё с бардачка, переглянулся с Раном. У них не было ответа. Вокруг не было людей, которым они могли довериться.    — Ко мне можно, — предложила Мэй и, увидев скептический взгляд младшего Хайтани, объяснила: — Не домой, где десяток охраны на посту.  Ран, услышав адрес, предупредил:  — Есть там охрана, или нет, — его глаза скользнули по её лицу, кровь на котором покрылась корочкой. — Если тебя заметят в таком виде… Объяснять не пришлось ни ей, ни парням. Все понимали риск. Чтобы смыть с себя засохшую кровь, влажных салфеток недостаточно, а купаться в реке зимой — вариант еще глупее.  Риндо, ранее нарывший в бардачке медицинскую маску, — Японцы любят носить маски с поводом и без (и речь идёт не только про нечто физическое) — протянул её вместе с бутылкой воды и словами:   — Хотя бы с лица смой.  Кенджи, держа руль коленом, снял с себя толстовку с капюшоном и не глядя, бросил её на заднее сидение. Та приземлилась на девичьи колени. Она успела натянуть капюшон ровно в ту секунду, когда машина завернула на нужную улицу.  Квартиры в районе Шибуи отличались от Минато тем, что в первых не было консьержей, подземных парковок и охраны. Это, что казалось её отцу большим минусом, сейчас превратилось в плюс: их никто не заметит и не заподозрит.  Кенджи, подбросив троицу к двери, поехал дальше в поисках парковочного места. Ран и Мэй одновременно завалилась в лифт. Риндо остановился на секунду — смотрел, как его подруга берёт его брата под руку так осторожно, будто не сама еле стоит. Это было неправильно, и одновременно единственно правильным. Таким, каким должно быть всё происходящее в их мире, который романтика обошла стороной. Отпустив дверь лифта, он взбежал по лестнице вверх. Всего четвертый этаж, ноги дойдут сами. Клочок ткани на торсе старшего Хайтани давно пропитался кровью, и та капнула на пол. Красное на белом. Мэй прошлась подошвой обуви по капле, превращая ту в размытую линию.  Ран молчал. Это было дурным знаком.   — Эй, — она подняла на него взгляд, и поймав его полуприкрытые глаза, добавила: — Мы почти дома.  Дома. Это слово осело в его сознании как нечто, что можно представить, но нельзя прочувствовать. Есть картинка, но нет в ней жизни. Дешевая реклама. Мёртвая идея. Мысли цеплялись за глупости, лишь бы не уснуть. Мозг, предатель, подкинул будущее: приходит с работы, а Мэй встречает его в кухонном фартуке. У её ноги ползает ребёнок, пытаясь зацепиться за край юбки. Из кухни доносится запах яблочного пирога.  «Фу, какая мерзость».  Отвращение было резким, почти физическим. Эта сцена была ложью — сладкой и липкой, не мечтой, а насмешкой, как будто кто-то нарочно показал ему жизнь, в которую его никогда не пустят.   — У нас даже свидания не было, а ты уже к себе приглашаешь.  Да, лучше так — подшутить, вывести на эмоции, но не думать. Разорвать эту картинку, размазать её, как кровь на полу. Не думать о том, что он не может представить себе спокойную жизнь, где всё вращается вокруг работы с утра до вечера и любящей семьи, встречающей его у порога. Мэй бы не стала встречать. Она не умеет быть «встречающей», теплой, обычной. Она, наверное, до сих пор так и не научилась включать кухонную плиту. Как такая женщина сможет воспитать ребёнка? Бестолковая. Да и он не стал бы хорошим мужем. Ран не из тех, кто возвращается домой. Повезёт, если с его ритмом жизни удастся дожить до тридцати. Им не создать иллюзию нормальности. Нормально — это не для них. Их нормальность — манипуляции, ложь и засохшая кровь на руках.  Так почему же хотелось видеть её в своем будущем? Лифт распахнулся. Риндо встретил у раскрывшихся дверей и подхватив брата, перенял эстафету в игре «Неси на себе полу-дохляка». Теперь Рану не приходилось переживать, что человек под ним упадет, и он навалился на брата всем весом, зная, что тот удержит. Риндо удержал, как всегда. Квартира не Мэй пахла яблоками. Она вовсе не имела запаха. Белая, пустая, даже воздух был стерилен. Почему-то он сравнил помещение с больницей. Внутри появилось странное чувство. Разочарование? Да, он ожидал другого, когда она назвала это место своим «домом». Вот такое у них будущее — пустое и бездушное. Странно, что мозг постепенно выключался, а мысли все равно продолжали цепляться за бред. В принципе, это было правильно — главное зацепиться за любую мысль и держаться за нее, только бы не провалиться в темноту. Даже если это мысли о Мэй в чёртовом кухонном фартуке.  Он помнил, как опирается об стену в прихожей, а затем следующее, что почувствовал — это адское жжение в боку. Обоняние уловило запах антисептика. Глаза увидели Мэй, склонившаяся к нему над ванной. Когда он успел оказаться в ванной?  В её руке была игла и нить. «Дерьмо» Почему-то он был уверен, раз Мэй не умеет готовить, то шить — и подавно. Однако, Мэй из раза в раз удавалось его удивить: игла вонзалась в кожу спокойно и уверенно, нитью затягивая рану с хирургической точностью, точно это был не первый раз, когда ей приходилось зашивать человеческое тело.   — Не знал, что ты любишь вышивать, — прокомментировал Риндо за двоих, устало опускаясь на кафель.  Мэй не ответила. Её внимание было приковано к процессу. Вышивать на ткани — легко. Ткань не кровоточит, от выпирает рваным куском, не двигается в такт дыханию. Да и будь она в стабильном состоянии, процесс бы шел быстрее. Мир бы не плыл влево, и пальцы бы слушались охотнее. Однако, мы не выбираем время и место для шитья на человеческой коже.  Закончив со стежками, она наконец выдохнула усталое:  — Врождённый талант, не иначе. — И опустила голову на сложенные на бортике ванной руки, наконец позволяя себе закрыть глаза. На чёрном фоне заплясали белые пятна. Ей нужно прилечь.  Риндо прошелся пятерней по волосах, и сняв очки, уставился в белый кафель. Без линз мир превратился в размытые пятна — белый, чёрный, красный. Он не смотрел на брата. Не смотрел на Мэй. Так было легче — смотреть, как идеален кафель в чужой квартире, куда их впустили в момент, когда это было важно. Наверное, нужно было сказать ей спасибо — и за это, и за стежки, и за то, что так не вовремя-вовремя оказалась втянута во все это. Риндо не был уверен, что сможет поблагодарить. Не был уверен, что Ран поймет, насколько ему повезло. Единственное, что знал — если брат дышит, все можно додумать потом. Или не думать вовсе. В ванной настала тишина, разбавленная тяжелым дыханием троих. Шок уходил постепенно, забирая с собой тревожность.   — Как второй день рождения, — усмехнулся Ран тихо, прикрывая глаза. Ему повезло, что пуля не задела органы. Тем более, не застряла внутри. Мэй постаралась на славу — кожа была затянута так, словно и не было глубокого разреза. Ран почувствовал легкое тепло, растекающееся в груди, позволяющее ему согреться после потери крови. Перед глазами плыло, но он всё не отрывал взгляда от её макушки. Всё-таки спросил: — Когда празднуешь?  Мэй ответила не сразу, пусть и была благодарна за смену темы. Из неё вырвалось ироничное:   — Неужели веришь в гороскоп? Риндо тихо фыркнул, подкачивая старшего:   — А то, — и, подперев щеку, закатил глаза: — Каждое утро свои западные гороскопы читает.  Атмосфера не располагала к детским темам и обычным подколам, но всем троим это было нужно. Подумав, что живые люди тяготеют к шуткам в присутствии смерти, Мэй ответила:  — 28 мая.  И не сразу заметила, как Риндо, до этого хохочущий над бабскими замашками старшего брата, тут же напрягся. Мышцы превратились в камень, кожу лица натянуло, как холст на раму. Он ответ глаза, а затем, поднявшись, вдруг вышел из комнаты, не сказав ни слова. Это был язык их семьи: уходить или шутить, когда больно. Риндо предпочитал уходить, Ран — шутить.  Ран молчал, понимая поведение брата. Этот день был выграненным на каменной плите над телом когда-то важного для них человека, который думал о собственной чести больше, чем о детях. Дата, которая разделила их детство на «до» и «после» — как глубокий разрез, который Мэй только что зашила. Мэй, приподняв голову, открыла глаза. Она не видела реакции Риндо, поэтому расценив его уход по-своему, мысленно отмахнулась. Перед её глазами вдруг появился Ран. Тот Ран, в дорогом костюме, надвигающий над нею, как ястреб, следующий за своей будущей жертвой. Он сказал ей так много, и каждое слово било по больному: «Ты мне противна», «Ты всегда думала лишь о себе», «Ты лишь пользовалась мной». Не было смысла спорить — он был прав. Мэй была противна себе тоже. Да, она думала только о себе. Это правда — пользоваться Раном было проще, чем думать собственной голове и решать проблемы как взрослый человек. Маленькая девочка, застрявшая в теле двадцати девяти летней женщины, закончившая так, как заканчивали все до неё. Но почему-то она запомнила еще кое-что:

«А когда мой день рождения, помнишь?… За столько лет ты даже не удосужилась спросить».

Мэй Акияма даже не помнила дату рождения собственного отца. Конечно же, ей было плевать, когда родился её жених. Главное, чтобы тот закатил классную вечеринку до утра, где шампанское заменяет воду, а кокаин — еду. Было ли это правильно? Вряд ли. Наверное, спустя столько лет, пора поинтересоваться:   — А когда твой?   — Почти когда и твой. 26 мая.  Два дня между, как две пули в магазине, выпущенные почти одновременно. Мэй чувствовала, как сердце пропустило удар. Дата, которую она сначала зачеркивала в календаре как день предательства, а затем — дата, которую пыталась забыть. И теперь перед нею стоит — точнее, полу-лежит в ванной, — живое напоминание мертвого человека.   — Что такое? — конечно же, он заметил перемену настроения. Цокнув, попытался отшутиться: — Испугалась, что я — близнецы?   — Нет, — мотнула головой и когда перед глазами снова поплыло, прикрыла веки, вернув изначальное положения тела, добавила тише: — Просто не люблю эту дату.   — Не поверишь, — хмыкнул. — А я не люблю двадцать восьмое. Однако, есть компромисс.   — Какой?   — Будем праздновать по середине.   Мэй запоздало поняла, что он имел ввиду дату между. 27-е. В этом было что-то логичное: встретиться посередине, найдя компромисс между болью и болью. Между днями, когда они оба родились в этот мир, чтобы научиться страдать. Это было, вероятно, как близко могут подойти друг к другу люди, которые одновременно хотят друг друга и убить, и спасти. А ведь, если задуматься, Ран всегда вел себя странно в её день рождения. Человек, который предпочитает насладиться бокалом французского вина, вдруг уходил в ночной запой. Было странно помнить такие детали, словно только сейчас она затронула что-то сломанное в нем. Видимо, двенадцать лет — столько времени нужно, чтобы заметить боль другого человека. Столько времени уходит на то, чтобы стать взрослым и понять: каждый несет свой собственный крест. Главное, найти человека, с которым захочется разделить ношу. Убить человека, спасти человека — все кажется таким простым, когда читатель не знает подтекста. Даичи плохой — его нужно убить. Ран плохой — его нужно спасти. Как один человек заслужил нож, второй — нить? Справедливость здесь ни при чём. Мэй не судья. Просто одного человека она хотела вычеркнуть из своего будущего, а второй — уже давно, без спроса был в нём. Мысль прервалась, когда макушку головы осторожно накрыла чужая холодная ладонь и осталась там, не двигаясь. Не почувствовав сопротивления, Ран устало прошелся ладонью вниз, и так пару раз, сверху вниз, медленно, нарочито нежно, пока не запутался пальцами в комке чужой, засохшей крови. Реальность была беспощадна, и она не любила романтику.  …Численность населения Земли составляет более восьми миллиарда человек. Восемь миллиардов индивидуальный историй, каждая из которых чувствует себя главной. Восемь миллиардов, которые считают себя уникальными, и что их боль — особенная. Статистически, уникальность при таком количестве невозможна. Но никакая статистика не объяснит, почему, когда его пальцы запутались в её засохшей крови, она не отстранилась. Восемь миллиардов человек — и Мэй выбрала именно того, от которого нужно было бежать.