Часть 27. Цветы жизни.

Свет медленно просачивался сквозь узкое окно. Спина затекла, и лежать в ванной с каждой секундой становилось все невыносимее. Ран дремал, потом просыпался, затем снова проваливался в оборванный сон, и так по кругу.  В воздухе витал легкий запах жасмина, но Мэй рядом не было. Она всегда уходила не попрощавшись, даже из своей собственной квартиры, оставив ключ на троих хулиганов. Если бы она и вправду осталась возле, он бы ушел первым — чисто из принципа, потому что тогда это бы была не Мэй, а жалкая подделка.   — Хватит играть в мученика, — буркнул Риндо, войдя в комнату в серых спортивках. — Мы оба знаем, что это, — он мазнул взглядом по перебинтованному торсу, — царапина, и тебе просто влом двигаться. Ран растянул губы в улыбке, дёргая бровью.  — Даже не пожалеешь? Мне, вообще-то, больно. Брат остался невпечатлен.  — Ты уже два часа здесь валяешься, а мне в душ надо, весь в пыли. Вот, возьми, — в сторону Рана полетело белое полотенце. — Негоже в чужой кровати грязным спать.  Криминальные они личности или нет, правила этикета были прописаны для всех одинаково.  Швы на боку не давали возможность полноценно помыться, так что о горячей ванной, сделанной под джакузи, можно было забыть. Быстрый душ смыл с тела всю пыль, которая, казалось, застряла везде — в глазах, ноздрях, ушах, а закончила свой долгий путь в трубах канализации. Ран смотрел в кружащую бледно-розовую воронку у ног и думал о Мэй. Конечно, о Мэй — её окровавленное лицо стояло перед глазами, как видео, поставленное на паузу. Она не плакала, не умоляла, даже не кричала, но эти глаза, полные решимости, были намного хуже. Убийцами не рождаются, ними становятся под давлением обстоятельств, вынужденных свернуть не туда. Ран это понимал. Он сам стал убийцей слишком рано. Однако, стать убийцей в раннем возрасте, на его взгляд, наверное проще, чем ломать принципы и переступать через собственную мораль в более зрелом возрасте.  — Нужно избавиться от камеры, — сказал уверенно, выйдя из ванной в одном полотенце на бедрах, — Если она попадет в чужие руки… Он вдруг затормозил, так и не встретившись взглядом с братом — глаза зацепились за то место у входной двери, где лежали две пары обуви. «Точно, — пронеслась мысль, поднявшая волну мурашек по спине. — Нет Мэй — нет и камеры. Дерьмо».  — Я вынул карту памяти, — тут же поняв ход мыслей брата, Риндо вытащил упомянутый предмет из кармана. Плоский прямоугольник появился на ладони. — Сжечь, что ли?  Ран помедлил с ответом. С одной стороны, стоило уничтожить улику моментально. На ней точно был запечатлен момент с убийством старика и будь Мэй хоть трижды богаче, откупиться от прямых доказательств почти невозможно. Ей светила колония. И, представив девушку в заточении, окруженной малолетними убийцами, он почувствовал что-то странное, на чем не было времени заострять внимание, потому что запись нужно срочно пересмотреть и убедиться, что все люди точно мертвы. Иначе им не убежать от мести подчиненных Сакамото — а как бы там ни было, цепные псы имелись у каждого, особенно у старых якудза, верных ему и после смерти.  — Нужно пересмотреть запись.   — На чём? — Риндо выгнул бровь, объясняя: — Мэй убежала куда-то вместе с камерой. О том, что она могла побежать прямиком к копам, было понятно без слов, поэтому Ран в ответ промолчал, обдумывая, что делать. В свою квартиру возвращаться было опасно: что если их поджидают? Глаза сами упали на картонные коробки у стены, набиты чужими личными вещами, вроде какой-то косметики и шмоток.   — Может, найдется что-то… — Пояснил свои действия Ран, склонившись над горой безделушек, переплетенных между собой и создающий какое-то отдельное существо. Журналы, заколки, какие то лампочки. Выдохнул под нос: — И зачем ей было тащить сюда какие-то гирлянды? Риндо на эти слова лишь пожал плечами. Он не замечал за подругой тяги к прошлому. Да и если задуматься, ничего толком о ней не знал. Любит спорт и здоровую пищу — что ему еще нужно от друга, чтобы поговорить на общие темы? Пьет свою противную матчу, пыхтит на уроках йоги, критикует его музыку. Набор любой девчонки.  Глаза вернулись к карте памяти на ладони.   Теперь Мэй стала одной из них. Запачкалась в том, от чего он надеялся её уберечь.  На кончиках пальцев словно заискрило. Злость. Не на неё — на себя. За то, что не убедился, что Мэй осталась дома, за то, что сам не убил старика, за то, что ей пришлось взять на себя вину за их ошибку. Риндо бы не стал признаваться в очевидном: их бы погубила гордость. Ран бы отказал Сакамото, и они бы поплатились жизнью. Может стоило прийти на встречу с… «Нет, Изана без ружья — просто смертник. Да и с оружием мы бы не выстояли против них всех. Нужно было запастись поддержкой ребят, но кто же знал, что они доберутся до Аото?» — рука дёрнула очки с переносицы, а затем накрыла веки, пряча за собой раздражение. Мысль закончилась на лёгкой ноте: «Нам чертовски повезло» Ран бы не разделил мнения младшего. Парень сел на пол у коробок, задумчиво накручивая косичку на кончик пальца, а другой лениво перебирая чужие вещи. Происходящее не укладывалось в голове: как Мэй удалось быть на шаг впереди? Как все свелось к тому, что ей, по воле случая, удалось заручиться помощью Кенджи и тот всех спас? Кенджи, у которого гантель вместо мозгов, стал их конём.  Какой же фигурой на доске была Мэй?  В одной из коробок нашёлся ноутбук. Ран даже не был удивлён своей находке — дорогая техника в пыльной картонке было чем-то присущим всем уважающих себя балованных девчонок. Ноутбук был оперативно поставлен заряжаться. Прошла минута. Две. Риндо удалился на кухню в поисках перекуса. Не найдя ничего, позвонил Кенджи с просьбой прихватить еду по дороге из аптеки, где нужно купить антибиотики для старшего брата, пока упомянутый лениво помешивал матчу в кружке, ожидая, пока заставка ноутбука загрузится.  Наконец, он включился. Вставив карту памяти в боковой слот, Ран пригубил горячий напиток. Противный. Однако, думать без кофеина было почти больно. А не думать не получилось. В голове рылись мысли, вроде: «И зачем она уехала?» и «Если кто-то из людей Сакамото выжил - они её найдут».  Пальцы вернувшегося обратно Риндо нервно постукивали по деревянной поверхности стола. Вся квартира была обставлена дорогим деревом. Красный дуб, наверное. В подобном парень разбирался плохо. Но всё чувствовалось дорого и приятно. Глаза скользнули по кровати сбоку — матрац был голый, всё еще запакован в клейкую бумагу. До них двоих здесь никто ранее не ночевал.   Экран мигнул снова, привлекая внимание. На нём появились два прямоугольника без превью, только картинка с кинопленкой. Чтобы понять, что прячется за языком, нужно было просмотреть видео друг за другом. Шанс 50/50. Скользнув пальцами по сенсорной панели под клавиатурой, Ран кликнул на видео справа. Ему повезло — сразу открыл нужную запись. Та длилась 29 минут. Первые двенадцать минут не происходило ничего, затем появились знакомые фигуры — Сакамото, его друзья, сами братья. Обмен любезностями, завуалированными под угрозы, осторожные движения и цепкие взгляды. Пять минут того, что видео не могло передать, но Ран прожил эти 29 минут слишком глубоко, чтобы забыть такие детали. Камера дрогнула, была оставлена в сторону. Тихий шорох за кадром, затем — быстрые удаляющиеся шаги, которые закончились глухими ударами, от представления которых в животе всё стянуло в тугой узел.  Была ли его вина в том, что она пострадала?   — Нет, — выдохнул почти беззвучно. «Сидела бы дома — осталась невредимой». Следующие двенадцать минут были полны унижения, размышлений о высшем, и самой сцены убийства. Не только самого Сакамото, но и его подчиненных. Кто-то умер под колесами машины, кто-то от свернутой шеи, кто-то был прирезан или застрелен. Живых не осталось, как и следов преступления. Всё хорошо. Теперь карту памяти можно сжечь. Он почти вытащил ту, как на секунду осекся. Любопытство перевесило. Курсор был заведен на второе видео. Что, если на нём что-то важное?  Двойной клик. Видео загрузилось. Небо. Светло-голубое, далекое. Тяжелые облака на горизонте выглядели как сахарная вата. Под ними — бескрайний океан, глубоко-синий и бушующий, бьющийся об скалы, присыпанные малахитовой травой. В центре кадра была Мэй. Такая же, какой он видел её во сне: розовое платьице, золотые кудри и звонкий смех. Она бежала по тропе, а за нею отец, Шин Акияма, только моложе и энергичнее. Догнав, мужчина поднял дочь на руки, и подбросив, ловко схватил.  На фоне заливистого хохота прозвучал строгий женский голос:  — Шон, прекрати, не дай Бог уронишь!  Наверное, её мама. Ран её пока не встречал. Ему почему-то стало почти интересно, что за человек была женщина, вырастившая такую неугомонную девчонку, от чьей веселости в будущем ничего не осталось.   — Дорогая, не переживай! — голос Шина звучал весело и беззаботно — резкий контраст. — Давай лучше я тебя сниму. Мэй, подержишь камеру?  Прозвучало уверенное «да». Детские руки неловко схватили бока камеры, и её отец придержал вес предмета, предотвратив падение. Линза настроилась не сразу. Всё стало на миг размытым, а затем, перевернув камеру в противоположную сторону, Мэй неловко попыталась настроить ракурс. Первое, на что Ран обратил внимание, было платье. Длинное и шелковое, своим цветом оно сливалось с горизонтом. Затем — чёрные, как уголь волосы, такие же глаза. Снисхождение в улыбке, безграничная любовь во взгляде. И серебряная шпилька в волосах. Цветок сливы.   — Не может быть, — выдохнул Риндо сбоку. Осознание накрыло снежной лавиной. Ран почувствовал, как морозный воздух лизнул затылок. Эту шпильку он запомнил на всю жизнь. Омытая чужой кровью, она застряла в детском сознании на года, преследуя младшего брата в кошмарах и отравляя мысли старшего ядовитой виной.  …Было холодно. Вода в ванной давно остыла, но Мэй всё ещё лежала под её гладью, не закрывая глаз. Она знала: стоит сомкнуть веки — и снова увидит глаза, которые уже никогда не откроются. Не фантазию, не метафору, а реальность в самом тупом, окончательном виде. Лёгкие начинало рвать изнутри. Грудь сжимало, будто кто-то изнутри медленно выкручивал рёбра. Кислорода не хватало, но она упрямо не дышала, задаваясь вопросом: каково это — утонуть? Сколько должно быть боли, чтобы человек добровольно отказался от воздуха? Насколько должно жечь в груди, чтобы смерть показалась меньшим злом? Насколько нужно задохнуться жизнью, чтобы решить больше не дышать вовсе? А каково это — быть причиной этой нехватки? Мэй знала. Она сама перерезала чужое горло. И вместо облегчения чувствовала то же самое утопление. Холодная вода смывала с кожи ощущение тёплой крови. Она спускала её уже в третий раз, но та всё равно окрашивалась в розовый так упрямо, как будто кровь была не только на теле, а глубже. Казалось, кровоточит не кожа, а сама душа. Её грязная, отвратительная душа.  В дверь постучали.   — Доча, всё хорошо?  Взволнованный голос отца прозвучал глухо. Мэй прошмыгнула мимо него и заперлась в ванной на два часа. Нормальные люди так не делают. Конечно же он волнуется.   — Да.  Ложь прозвучала сломлено. Ничего не было хорошо — ни прошлое, ни настоящее, ни будущее, мираж которого она размазала собственными руками. Сохранив свободу Хайтани, она разбила вдребезги себя, заковав мораль в оковы чужих амбиций. Даже, черт возьми, не её амбиций. Это было особенно мерзко: если уж предавать себя, то хотя бы за собственную идею.  Когда она стала такой? Когда начала думать о других раньше, чем о себе? Когда свернула с намеченного пути, растоптав клятву, данную себе в детстве?  «Не хочу быть как мать. Не хочу выбирать других. Хочу выбирать себя», — повторяла маленькая Мэй, стоя у фотографии улыбающейся черноволосой женщин. К чёрту эти улыбки, эти фотографии — она давно выбросила всё, что напоминало ей о предательстве матери — женщине, которая ушла первой и тем самым показала пример. Мэй предавали друзья, вроде Лии. Предал отец, выдав замуж за сына Сакамото, чтобы сберечь компанию. В конце — даже Ран предал. Дважды. И вот теперь она шла по той же дороге спасения других вместо себя. Отвратительно, что она знала, что делает, и всё равно продолжала.  Сегодня она сдаст себя в полицию, потому что так проще, чем жить с этим грузом на сердце. Проще, чем видеть потухшие глаза напротив. Проще, чем чувствовать чужую кровь на своих ладонях.   — Мэй, мне нужно с тобой поговорить.  Она смотрела на отца, поправляя белый халат. Ей всё казалось, что белая ткань запачкается красным. Взгляд напротив менялся с каждой секундой. Его глаза, такие же зеленые глаза, словно отражение в зеркале, сначала зацепились за синяк на скуле, затем и детали — припухшее веко, ранку на носу, кровоточущую губу.  Сердце резко сжалось, и он рефлекторно накрыл место рукой. Внутри стучал бешеный пульс. Непонимание, злость, грусть — всё смешалось в месиво, застряв в горле жестким комом. Его дочь была избита. Жестоко избита. Кто мог сделать такое?   — Эти твои друзья, братья Хайтани… Мэй передёрнуло. Вот сейчас отец начнёт читать морали, думая, что его дочь чище, лучше, правильнее. Всё то, на что надеются родители. Ведь родители всегда считают своих детей самыми лучшими. Самообман — лучшая самооборона. Проще создать иллюзию, чем смотреть в глаза ребёнка, так похожи на твои, и видеть горькую правду. Отец смотрел на неё именно так. Сквозь года, сквозь её выборы, сквозь все её ошибки. Мэй ненавидела это, поэтому перебить его получить резче и грубее, чем планировалось изначально:   — Я всё знаю, пап, — и, помедлив, добавила тверже: — Поэтому наше общение закончилось. Мы больше не пересечёмся.  Нет, она не сказала это прямо, но оставила ключи от квартиры, в которую она больше не вернётся, протянула первые и последние подарки, спасла чужую жизнь и конечно же, отдала девственность. Стандартный набор женщины. А, и убила человека, как же без этого. Родители любят думать, что взросление — это постепенный процесс: школа, университет, любовь, семья. Они не учитывают мелочи вроде тел, остающихся на полу. Мэй прошла все стадии, просто не в том порядке. Для неё всё началось с собственного тела, оставшегося на полу.  Отец смотрел на неё, не отвечая. Взгляд его потяжелел, словно в него медленно наливали свинец. Прошла почти полминуты. Он собирался с мыслями, зная, что скажет что-то неправильное, но всё равно скажет. Затем выдохнул: — Это же не их вина, да?  …что? Мэй застыла, забыв, как дышать. Слова повисли между ними, мерзкие и липкие, как плевок на коже лица. Не их вина? А чья тогда? Чья, если не людей, которые сознательно истоптали тропу драк и лёгких денег, ведущую в криминальный мир, построенный на слезах и крови? Никто не тащил их туда за шиворот. Никто не заставлял снова и снова выбирать роль плохих парней. Никто не заставлял Рана предавать её и держать на коротком поводке собственных амбиций, прикрываясь словом «справедливость». Ран стал убийцей не раз и не два — и на его совести было больше смертей, чем он когда-либо признает. Включая смерть неповинного Аото Ито.  Злость поднималась изнутри, горячая, кипящая. Она жрала легкие, превращая кислород в дым. Казалось, еще немного и Мэй задохнется, но не от воды и не от крови, а от этого бесконечного оправдания чужих поступков. Никто не заставлял Рана убивать её. Никто не заставлял Риндо стоять в стороне. Верный брат? Нет. Просто ещё один предатель, выбравший удобство вместо ответственности. И именно в этот момент Мэй наконец поняла — выбор есть всегда. У неё был выбор — позволить им стать частью якудза, мира, от которого не отмоешься даже если содрать кожу. И был другой выбор — устранить Даичи Сакамото. Она сделала свой. Они сделали свой. Теперь она тоже убила человека. И всё равно не могла понять, как они смогли убить её. Она была готова сознаться и отбыть любой срок. Любой. А они — нет. Они бы не смогли даже признать вину. Глаза наполнились влагой, но слёзы не нашли выхода. Всё сжалось внутри. Из горла вырвался ответ, почти сорванный крик: — Нет, папа. Это их вина. Она сказала это не чтобы доказать, а потому что иначе бы разорвалась от жалости к себе, от усталости, от осознания, что все попытки исправить были не более чем красивым самообманом. Она правда хотела всё изменить, но… Ран Хайтани бы не изменился. Никогда. Он предаст её снова, выбирая себя и фантомную корону, которую видит лишь он один. А Риндо выберет брата. Верность — удобная форма отказа от ответственности. Никто не выбирает Мэй, даже когда она выбирает всех подряд.  Хлопнула дверь — это Мэй скрылась на втором этаже квартиры, в своей комнате, личном убежище. Шин проводил дочь взглядом, а затем, спустя пару минут, закрылся в своем кабинете, чтобы не слышать её всхлипов. Не видеть, не чувствовать, не вспоминать. Оставшись в одиночестве, он занес руку над клавиатурой, выбирая, кому позвонить первому — другу в полиции или знакомому доктору. Однако, там, в кабинете, он был не один. На письменном столе, в рамке, на него смотрела та, которая умерла за жизнь двух мальчишек, чья фамилия была выжжена из памяти вместе с его душой, которая умерла следом за женой.  Фотография смотрела молча, но Шин Акияма чувствовал её осуждение. Ума бы поступила по-другому. Она бы выбрала третий вариант. Сколько же прошло лет, а он всё не мог примириться с произошедшим.  «Повернуть бы время вспять», — мысль вышла вместе со вдохом. Сколько же лет прошло… Умэ Акияма вышла из лимузина, вдыхая свежий майский воздух. День был ясным. На улице витал запах свежей травы, и женщина могла поклясться, что почувствовала на губах сладкий привкус жасмина.  Плечи расслабились одновременно с удалением черного автомобиля. Прислуга, водители и сам статус ее мужа — пока еще начинающего, но уже довольно успешного бизнесмена — все это тяготило ее, как лишние детали в механизме, которым она привыкла управлять сама. Чем больше людей вокруг, тем больше сил уходило, чтобы держать все под контролем.  В тот день женщина направлялась в цветочный, чтобы заказать букет к дню рождения дочери. Через два дня Мэй исполнится семь, и ее праздник должен пройти идеально. Именно поэтому Умэ решила за всем проследить сама, не полагаясь на других. Она часто повторяла, что японская женщина должна быть хорошей хозяйкой, а не фарфоровой куклой. Тем более, за свои ошибки проще отвечать, чем за чужие. Если бы только сегодня она уступила привычке — отправила помощницу вместо себя — все закончилось иначе. Но судьба не любит «если бы». Выходя из цветочного магазина, Умэ поправила шпильку с цветком сливы, подаренную мужем на первую годовщину брака. Её имя значило «слива» и Шин часто шутил, что из дерева, что выдержало холод, буквально выросла Мэй, чьё имя значило «росток». Она — мать весны, а её дочь — конец.  — Папа! Улыбка, навеянная тёплыми воспоминаниями, резко была стёрта с лица детским криком. Этот звук не просто достиг её ушей, он разорвал пространство, будто нож, и вонзился прямо в грудь. По телу разлилась холодная волна ужаса. Умэ в миг представила свою дочь, кричащую, просящую помощи.  Повернувшись на голос, она увидела машину, медленно катящуюся вниз по проезжей части. В салоне было двое мальчиков, маленьких, оставленных без присмотра. Место водителя пустовало.  Ноги сами сорвались с места. Материнский инстинкт. Умэ бросилась к машине. Сердце колотилось, руки дрожали, воздух будто сгущался. Она распахнула дверь и увидела причину паники: ремень младшего ребенка заклинило. — Выпрыгивай! — крикнула она старшему. — Я не оставлю брата!  Юркнув в салон, женщина вытащила шпильку из волос — тонкий серебряный стержень сверкнул на солнце, позволив смоляным прядям опасть на тонки плечи — и принялась разрубать ремень. Раз, два, три. Умэ терзала ткань, приговаривая «всё хорошо» так, будто бы её слова что-то и правда значили. Мальчик, который был постарше, дернул ткань с другой стороны, потянул брата за руку и вместе с ним выпрыгнул наружу. Умэ, бросив взгляд на них, попыталась выбраться следом. В этот момент колесо зацепилось о бордюр и машина качнулась. Тонна метала перевернулась, так и не дав возможности спастись, и тело женщины оказалось придавлено. Старший ребёнок прижал младшего к груди и только тогда заметил шпильку, валяющуюся на асфальте. Тонкая струя крови плавно обходила метал, будто боясь запятнать его. Он проследил взглядом за красной дорожкой и столкнулся с распахнутыми глазами Умэ. Женское тело торчало из-под корпуса машины. Она не двигалась. Не моргала. Младший поправил очки и, посмотрев на брата, тихо попросил: — Сделай что-нибудь… Старший резко закрыл ему глаза ладонью, сдвинув круглые очки в сторону: — Не смотри туда! Рен Хайтани подбежал к машине. Его руки дрожали, взгляд прыгал между детьми и телом незнакомой ему женщины. С утра он торопился. График был плотный: нужно было заехать к боссу, отвезти посылку, а затем сбросить старый седан на свалку — там ему и место. Машина скрипела на каждом повороте, словно тоже знала, что ей недолго осталось. Во время поездки, Риндо раздражающе хныкал сзади и тянулся вперёд между сиденьями: — Пап, мне скучно! Сегодня же день рождения аники… Пошли куда-то! Рен, прикрывая глаза от усталости, всё же махнул рукой: — Ладно, потом поедем в зоопарк, только не ной. Старший, Ран, о чьем празднике — как всегда, — помнил только младший брат, лишь молча отвернулся к окну. Сегодня ему исполнилось восемь. Он не хотел в зоопарк, но глаза Риндо восхищенно блестели от одного лишь упоминания тигров, и мальчик сдался, оттеснившись к окну, за которым копошилась ремонтная бригада, а дорогу перегородили металлические ограждения и оранжевые конусы.  Рен припарковался чуть в стороне, ворчливо выдохнул и вылез из машины. Нужно было переговорить с рабочими, уточнить, где проехать. Молодые ребята в касках махнули рукой в сторону входа в здание, мол, «все вопросы к начальству». Бросив короткий взгляд на детей и заведённую машину, Рен направится разбираться. Если он не справится — будет уволен. Дети подождут пару минут. Мальчики остались в салоне. Двигатель тихо гудел, из радио играла популярная мелодия вроде тех, что используют в играх с гонками. Риндо потянулся к рулю, покачал его и хихикнул, представляя себя на месте водителя. Машина дрогнула. Никто не заметил, как ручник, задетый детской коленкой, ослаб. Машина медленно двинулась вперёд.  Амортизаторы скрипели, ручник держал плохо, педаль тормоза подклинивала — это роковое сочетание превратило мгновение в катастрофу. Сейчас, смотря на живых детей, Рен облегченно выдохнул, но увидев раздавленное тело, первым делом подумал: его жизнь окончена. Дрожащими пальцами мужчина набрал скорую. Умэ наблюдала за происходящим, не имея возможности пошевелиться. Из-ниоткуда появились пожарные, полиция, и люди в белых халатах, а её, не чувствующую собственного тела, спустя какое-то время аккуратно вытащили из-под тонны метала.  В больнице пахло смертью. Её дочь сжимала ледяную руку, не понимая, что конечности мамы парализовало. Врачи говорили: — Она держится на одном лишь упрямстве. Муж стоял подле койки, растрёпанный, как всегда. Умэ хотелось пригладить его золотые кудри, но пальцы даже не дрогнули. Из уголка глаза медленно скатилась слеза. Умэ не смогла предвидеть собственную смерть, но зато знала — её муж позаботится о их дочери. Он не знал её секрета. Никто не знал.  Умэ никому не рассказывала, откуда в ней появилась эта сила — или проклятье, следующее за ней по пятам. Первый и последний прыжок во времени случился после убийства напавшего на неё отчима, агрессивно вымогающего денег. Тот часто повторял рассказ о «грехе, подарившем ему второй шанс», но она редко воспринимала слова старого пьяницы всерьез. Тогда Умэ задумалась об этом впервые.  Двенадцать лет назад, она крепко держала нож в чужой грудной клетке. По рукоятке медленно стекала тёплая жидкость, капая на бледную кожу, переплетаясь с её солёными слезами. Всхлипнув, она выдохнула:  — Прости.  Мужчина, криво оскалившись, лишь прохрипел:  — Теперь этот грех — твоя ноша. В один миг, реальность дала сбой — и Умэ, уже не молодая женщина, а подросток, вдруг оказалась у ворот университета.  Взрослая Умэ, пережив нищету и раннюю смерть родителей, быстро поняла, как работает мир. А он держался на деньгах.  Деньги-деньги-деньги.  Она знала, у кого они есть, у кого — нет. И, встретив Шона Уилсона — первого в жизни человека, предложившего ей помощь, пусть и простым: «Помочь донести твои учебники?», — решила: она изменит свою жизнь с помощью этого парня. Женщин тогда не слышали. Их редко брали на работу, а зарплата была почти вдвое ниже, чем у мужчин. «Но, — думала Умэ, смотря на молодого американца, — его услышат. А я направлю».  Управлять влюблённым мальчишкой было проще, чем казалось в начале. Шон ей всецело доверял. Женщина коротко улыбалась, восхваляя свою идею выйти замуж на американца, ведь японский мужчина бы не стал её слушаться. Умэ подсказывала, где брать инвесторов, где строить отели, когда выкупать земли и подталкивала к рисковым решениям, на которые у Шона — теперь Шина Акияма — не было смелости. Она знала будущее, знала, что точно сработает, а что — провально.  Однако, собственную беременность предугадать не сумела.  Смотря на крохотное тельце девочки, Умэ поклялась ей, что сделает всё для безоблачного будущего дочери. Девочка-весна.   — Моя девочка, — улыбалась женщина, заплетая золотые локоны, — мой май.  Тогда был май, когда Умэ перенеслась в прошлое и встретила своего будущего мужа. Май — месяц, когда ей выдался шанс на новую жизнь. Она надеялась, что у дочери будет всё проще — родившись в богатстве, ей не придётся манипулировать мужчинами, забывая о собственной гордости. Смотря на её розовые щечки, Умэ представляла, какой красавицей вырастет её продолжение. У Мэй будет всё то, чего не было у Умэ. А главное — у неё будут любящие родители.  Теперь, видя в испуге распахнутые зелёные глаза, в которых отражалось парализованное тело своей матери, Умэ лишь прошептала одними губами:   — Подойди.  Женщина оставила на бледном лбу ребёнка последний поцелуй, хранящее в себе единственное сожаление — что оставляет свою девочку одну. В этом сложном, мерзком мире, где всё строится на деньгах и обмане, она надеялась, что её дочь не пострадает.  Умэ надеялась, что у Мэй тоже будет шанс изменить свою жизнь и, почувствовав короткий электрический разряд, прошедший по позвоночнику, твёрдо решила:   — Пусть это проклятие станет твоим благословением.  Умэ скончалась в конце весны, 26 мая, когда весна уже сходит на нет и всё переходит к лету. Она ушла с окончанием своего времени, как цветок, завершивший цикл. Два дня спустя, 28 числа, Мэй получила букет фиолетовых орхидей, который Умэ заказала ко дню рождения. Но вместо празднования, Мэй сидела у свежей могилы матери, оставляя цветы на взбитой земле. Она смотрела на лепестки, дышала весенним воздухом и пыталась понять, как самый обычный день стал последним для той, которая всю жизнь была её крепостью. В этот же день, одновременно зайдя в гараж, Ран с Риндо нашли безжизненное тело отца, висящее на петле. Под тенью его ног лежала газета с заголовком: «Умэ Акияма, супруга известного бизнесмена, погибла, спасая двух детей при аварии в Роппонги” . Мальчики не винили своего папу. В их детских глазах виноват был его босс, чья спешка и распоряжения привели к этой катастрофе. Тогда они поклялись себе стать главными этого района, чтобы не они слушались чужих приказов, а остальные жили по их порядку — порядку братьев Хайтани.  В тот день они дали клятву друг-другу — стать королями.