Часть 28. Слово.

Метель. Первая неделя года выдалась назло холодной. Снег задувал за воротник плаща. Волосы пропитались влагой. Ран чиркнул зажигалкой и раздраженно цокнул, когда огонек в ней потух, так и не добравшись до кончика сигареты, зажатой между зубов. Злость во рту горчила.  Мотоцикл давно превратился из черного в белый, как труп под простыней. Сиденье — лёд, упираться в который казалось пыткой, но Ран упрямо ждал, не открывая взгляда от входа в здание, в которое было невозможно пробраться без насилия: два охранника на входе, трое работников внутри, и у всех имелась пушка в кобуре. Шансы нулевые, если не негативные.  Сколько прошло дней, пять? Время не шло, а зависло, как перед ударом. Мэй пропала, не оставив за собой ни следа. Она не выходила на связь, в школе не появлялась, даже в спортзале её не видели. Такое чувство, что девушка испарилась и всё, прожитое вместе первого января — смешанное дыхание под одеялом, липкая кровь на переплетенных пальцах, её игла и его кожа, — было бредовым сном под температурой под сорок. Мэй. Имя на кончике языка, три буквы на выдохе, один слог и столько проблем, что хватит на всю жизнь.  Телефон скользил в влажных перчатках. Набрать выученный номер получилось только с третьего раза. На том конце подняли сразу и Ран, выпустив в морозных воздух дым — наконец-то получилось прикурить кончик сигареты, — спросил:  — Ты уверен, что она дома?  Положительный ответ выдался рваным, немного хриплым. Ран весело хмыкнул, догадываясь, чем брат занят.   — Уточни у Лии.  Раздался мат, затем Риндо наконец ответил:  — Да, Мэй ей писала, что лежит дома, болеет. И вообще, Ран, блять, я занят!  Пропев «защита в тумбочке», Ран сбросил нажал на красную кнопку, так и не дослушав поток смущенных ругательств в свою сторону. Улыбка испарилась. Под «исходящие» под номером Риндо был другой. «Мэй: 9». Девять звонков, оставшихся без ответа. Два в день, днем и вечером. Исход одинаковый: «абонемент не доступен». Он всё еще смотрел на экран, на который стремительно опадали снежинки, и имя размылось, превратившись в пятно, и когда у входа появилась знакомая фигура, он заметил не сразу.  Легкая походка, прямая осанка, вскинутый подбородок — всё то, что отличало её от запуганной массы, — исчезло. Мэй выглядела плохо. Мышечная масса пропала, и ноги казалось бы, превратились в две спички под безразмерным пуховиком. Сгорбленная, слишком бледная, с волосами в неряшливом пучке и телефоне зажатом между тонких пальцев. Смотря на экран, она ждала кого-то или чего-то, не поднимая глаз, так и не замечая внимательного взгляда на себе, который знал её лучше, чем она сейчас знала себя. Его пальцы скользнули на кнопку слева. Раздался гудок.  Ноль реакции. Её лицо не изменилось. Всё тот же потухший взгляд, все те же поджатые губы. Не открывая глаз от экрана, она клацнула клавишей. Отклонить. «Абонемент недоступен». Сорок метров между ними показались ему непробиваемой стеной. Стоило ли пробовать пробиться сквозь бетон? Зачем? Таких девушек в Токио двадцать. И не единиц, а миллионов. Красивых, интересных, умных. Упёртых, самостоятельных, язвительных. Сильных, целеустремленных, с огнем в глазах. Она не особенная. Да и огонь в её глазах давно потух. Осталась лишь оболочка, не более, и то — измятая, как обертка давно забытой на столе конфеты, когда-то сладкой, а теперь никому не нужной. Объект был всё еще на виду, но к нему уже никто не тянулся.  Нужно ли тянуться к человеку, утонувшему в вине и сожалении? Нужно ли интересоваться человеком, не интересном даже в собственном отражении? Нужно ли пробиваться сквозь стену, возвышающейся между ними? Нет. Найдет другую. Такую, что придет к нему. Такую, что не сломается. Такую, что слижет кровь с костяшек его пальцев. Ему не нужны слабачки.  Фары разрезали пространство. Чёрная иномарка притормозила у входа. Водительская дверь выпустила Юнпэя наружу и тот в два шага обошел машину сзади, намереваясь открыть дверь дочери своего босса.  Ран, стряхнув серый пепел в белый сугроб у ног, выпрямился. Мозг приказывал: хватит мерзнуть, пора уезжать. Логика стучаласьсь изнутри, но дверь давно была заперта на ключ. С тех пор, как в его жизни появилась Мэй, тело подчинялось не разуму, а отклику чувств. По лицу скользнуло детское, почти хулиганское выражение, такое, как бывает, когда делаешь глупость, наперед зная, что пожалеешь, но всё равно делаешь. Растянув губы в улыбке, он быстро набрал сообщение и отправил туда, откуда ответ не приходил уже почти неделю. От кого: Ран. «Негоже принцессам смотреть под ноги. Посмотри вперед.» Заминка, в которой, казалось, задержалось само время - снег завис в падении, свет сместился к фигуре напротив, и затем Мэй резко вскинула голову, смотря перед собой, не на него, а в него. Он встретил её взгляд спокойно с уверенностью, что не почувствует ничего. Всё перегорело.  Смятение. Удивление. Дрогнувшая губа, на которой красной коркой подсохла старая рана-напоминание.  Воздух вышибло из лёгких, будто получив кулаком под дых. Холод перестал существовать, шум улицы исчез. Остались лишь её глаза и это нелепое расстояние в сорок метров. Нет, он ошибся.  Ничего не перегорело.  Она, сделав короткий шаг в сторону, словно отступая от него, замерла, а затем резко собралась, как перед прыжком в холодную воду, и юркнула в салон прогретой машины. Дверь мягко захлопнулась. Прошло пару секунд, не более, но машина успела скрыться за поворотом, оставляя за собой след шин на снегу и ощущение пустоты внутри, будто что-то снова ускользало. Ран не успел бы догнать. Сорок метров, полных сугробов усложняли задачу. Однако, не смотря на логику, он все-равно завел мотор мотоцикла и, одним движением оседлав транспорт, рванул с места. Колеса расшвыряли снег в стороны.  Вот она, их роль: убегающий и догоняющий. Игра, в которую казалось, он играл прежде. Вечно ускользающая Мэй Акияма и упорно ищущий её Ран Хайтани.  Снег больно бил в глаза, заставляя щуриться, но он не смел оторвать взгляд от задних фар впереди.  ...Когда же всё началось?  Впервые он встретил её у ворот той школы. Светловолосая пигалица в короткой юбке, рьяно пытающаяся защитить свою подругу, такую подругу, что и врагу не пожелаешь. А она, обычная школьница, посмела угрожать ему, королю Роппонги. Глупая, но чертовски смелая.  Затем он её увидел вновь в городе-миллионнике, где пересечься дважды — не просто удача, почти что судьба. Тонкие шпильки, мягкая шубка, блестящие глаза. И запах, блять, запах, который не дал оторваться ни на сантиметр. В том затхлом коридоре, он стоял, как вкопанный, словно прикованный к ней самим временем.  Прибавив газу, он вспомнил Хеллоуин. Ран знал, что она в клубе. Бармен давно всё доложил — в городе мало золотоволосых хафу, её было легко узнать и отличить от толпы. Хайтани направлялся туда с чётким планом — затащить в постель, добиться желаемого и поставив галочку возле имени, забыть. Однако, она оказалась подружкой Риндо. Возможно, они даже нравились друг другу. Это уже неважно. Ран всё испортил, и сделал он это целенаправленно. Его брату не нужна девушка с мерзким нутром и грязным прошлым.  Рану не нужна девушка с мерзким нутром и грязным прошлым. Так почему же он и дальше не мог перестать думать о ней? Почему даже избив тех отморозков до полусмерти и подбросив её домой, всё равно вернулся и закончил начатое? Просто за то, что посмели тронуть то, чего он не смел касаться.  Мэй Акияма. Невыносимая Мэй Акияма. Она почему-то решила примерить маску справедливости и бороться за правду, скрытую за смертью какой-то шлюхи. Ран не возражал, предугадывая, что она прекрасно сыграет нужную ему роль и добьется внимания от Даичи Сакамото. Мэй со временем раскрывалась, отвечала, показывая острые клыки, как у маленького зверька. Невыносимо-холодная возле перил балкона, невыносимо-притягательная на раковине отеля, невыносимо-права у машины с разбитыми окнами.  Всё всегда сводилось к одному — Мэй. К её глазам, коже, волосам, в которых он прятался после ночи, разделенной на двоих. Ночи, полной её тихих стонов, его шумного дыхания, царапин на его спине и укусов на её плечах. Ночи, полной её понимания. Ночи, полной его покоя. Когда же всё началось?  В день, когда он увидел ее впервые, двенадцать лет назад? Принцесса в розовом платье, замок, волшебная поляна и плевать, что все было ненастоящим. Все, кроме ее смеха, задевающего что-то внутри него и взгляда, под которым он чувствовал себя личностью, а не всего лишь деталью сломанной семьи.  Или всё началось двадцать шестого мая, в день, когда чужая женщина променяла свою жизнь на будущее двух никому не нужных отпрысков прогнившей системы? Её мама умерла, оставив после себя серебряную заколку, теперь спрятанную во внутреннем кармане кожаного плаща. Её дочь осталась, как напоминание, как рубец на гладкой коже, как трещина на зеркале. Мэй — как причина, как ошибка, как единственное, что имело вес.  Он не откажется от неё, а ей не удастся спрятаться от него. Их судьбы давно переплетены, всё предначертано заранее. У его жизни очень специфический юмор. Рука скользнула по рулю, прибавляя скорости. Мотоцикл сравнялся с чёрной иномаркой, теперь едя по встречной полосе. Окно сбоку было затонировано. Фары напротив ослепили глаза. На него несся грузовик. Пытаясь увильнуть с пути, мотоцикл на секунду занесло вбок, но и этого хватило, чтобы потерять скорость. Ран нагнал машину уже когда та остановилась у здания полиции. Его брови дрогнули в удивлении, но он не сбился с пути. Затормозив у заснеженной лестницы, парень поддел ножку байка, приводя тот в стоящее положение, и перекрыл собой путь в здание.  Мэй стояла перед ним, молчаливая статуя. Лицо не выражало ничего, кроме каменной уверенности. Её вид он расценил по-своему:  — Решила меня в полицию сдать?  Глаза напротив на миг расширились, выдавая удивление, а затем она отрицательно мотнула головой. Из губ вырвалось короткое:   — Себя.  ….что?  Она не врала. Черт возьми, она не врала. Непоколебимость зеленой глади была почти осязаемой. Поджав губы, она сделала шаг в сторону, и за нею тут же появился Юнпэй. Ран оценивающе скользнул по нему. Ударить в лицо, сбить с ног, повалить на землю — шаги просты, но невозможны в исполнении, когда перед тобой не человек, а двухметровая скала, завернутая в строгий костюм. Защищать Мэй — его работа. Ран это понимал. Не уважал, нет, но понимал. У него самого была схожая работа: не дать Мэй себя угробить. Правил ноль, график был круглосуточный, а зарплату отказывались выплачивать. Начальник долбоёб.   — Знаешь, что делают в тюрьме с такими девочками, как ты?  Она замерла на первой ступеньке. Теперь они были одного роста.   — Дело не в том, что ты удалась мордашкой, — он невольно зацепился взглядом за разбитую губу. Продолжил спустя секунду: — и не в том, что твое место желает занять любая.  Мэй слушала, не поворачиваясь в его сторону. Взгляд был направлен прямо вперед. Свет над словом «полиция» казался почти нимбом. Решение было принято, и никто не отберет у неё это право. Даже тот, ради которого она приняла это решение.   — Дело в том, что посади животное в коробку — а все заточенные люди звереют, — и оно со временем забудет о небе. В коробке появятся свои законы и своя иерархия, базирующая не на деньгах, как в твоем маленьком мирке, а на силе — на том, чего в тебе нет.  В ответ, она резко повернулась в его сторону и вздернув подбородок, процедила:   — Как раз это у меня есть. — Пауза. — Силы нет у тебя. Легко ведь оставаться моральным калекой и не замечать дерьмо вокруг, когда сам вырос в болоте, вместо нормального «мирка». И, как бы там ни было, — она отвернулась, продолжив шаг. В такт каблукам прозвучало окончательное: — Я не намерена валяться в этом дерьме.  Ран и не сразу почувствовал, как пальцы сжались в кулаке, только услышал, как перчатка со скрипом натянулась. Он проводил её затылок тяжелым взглядом, а затем, склонив голову набок, окликнул. Когда Мэй повернулась, он вытащил из кармана что-то и подкинул в воздух со словами:  — Тогда закопай себя поглубже.  Мэй словила маленький предмет. Карта памяти. Грамм пластика — тонна сожаления. Отвернувшись, Ран чётким движением запрыгнул на мотоцикл. Ей так и не удалось словить выражение лица, в миг скрытом под шлемом. А выражало оно злость. Именно злость. На себя и свои чувства, на неё и её надменный характер, словами режущий по больному. Не сбавляя чёткого шага, Мэй направилась к дежурному. Молодой парень за двадцать, увидев приближение, тяжело вздохнул. Эта школьница топтала порог полицейского участка каждый день, упрямо прося принять письменное признание вины в убийстве. И теперь, в который раз, она снова заносит нотариально заверенное письмо со своей печаткой и словами:  — Я пришла подать заявление. И в этот раз у меня есть доказательства своей вины.  Парень, уже приготовившийся в который раз выкинуть бумажку, осекся и внимательно посмотрел на протянутый ему предмет. Карта памяти? Помявшись на месте, он все-таки рвано попросил следовать за ним к компьютеру. Он, как дежурный, не имел права принимать показания, но мог провести к одному из полицейских на вечерней смене. Первым попавшимся был мужчина под сорок по имени Такаши Ито, и Мэй невольно вздрогнула, услышав знакомую фамилию. Глубоко в душе она всё еще надеялась найти Аото, пусть тот и не появлялся ни дома, ни в больнице, где лечилась его бабушка. Реальность хлестко била пощечиной — его уже давно не было в живых. Она пропустила мимо ушей приветствия и любезности. Её взгляд был всё еще прикован к бейджику на чужой полицейской форме. Воображение рисовало Аото в этой же полицейской форме. Наверное, он бы стал хорошим детективом. А вместо этого он стал кормом для червей. Всё из-за неё.  — Девочка, прекрати пудрить нам мозги и мешать работать, — прозвучал мужской голос. — Ты отвлекаешь нас от реальных фактов.  Она моргнула, осоловело всматриваясь в лицо напротив, пока не додумалась посмотреть на экран компьютера. Там, по идее, должна была находиться запись. Запись того, что произошло первого января на парковке заброшенного торгового центра. Если повезет, в хорошем качестве. Вместо этого на неё смотрел плюшевый мишка своими чернющими глазами-пуговицами. Мишка был обмазан чем-то красным и липким, что в другой вселенной могло бы притвориться кровью, но в этой было просто кетчупом. Над «убитым» мишкой красовалась драматичная надпись «R.I.P.».  Мэй снова посмотрела на лицо напротив, которое с каждой секундой становилось всё хмурее, словно собирая в себя плохое настроение всего полицейского участка. Её, совершенно очевидно, провели вокруг пальца. Причём не вокруг какого-нибудь одного, а именно среднего.  Она выпорхнула из здания. Достоинство осталось где-то внутри стен полицейского участка. Теперь все считали её сумасшедшей. Что, в общем-то, было справедливо. Вселенная обожает справедливость. А еще, вселенная любит бить по самолюбию.   — Где оригинал? — спросила она у Рана, который всё еще опирался об свой мотоцикл. Приблизившись в шлему, потребовала громче: — Где видео?   — Какое видео? За зеркальным стеклом шлема не было видно выражения лица, но знала — он смеется. И не просто смеется, а над нею. Прикусив губу, она объяснила:   — Сам знаешь, какое. То, на котором я… Её перебили так резко и беспардонно, что слова сами потерялись где-то в горле. Ран потянул её на себя и прижал к груди, не давая высвободиться. Нет, он не удерживал силой, наоборот — всего лишь придерживал выше талии. Не вульгарно, не по-хозяйски. Так просто и одновременно необычно. За её спиной мгновенно выросла тень Юнпэя. Тяжелый взгляд телохранителя буквально сверлил лоб Хайтани. Сняв шлем, Ран выпустил его из рук. Предмет плюхнулся вниз, тут же утонув в хрустящем снеге. Подцепив зубами край перчатки, он снял её и бросил следом. Рука зарылась в загривок на женской шее, сжимаясь у корней волос. Натянул, слабо, незаметно для чужого глаза. Мэй, пытавшаяся собрать мысли в кучу и понять, что, черт возьми, происходит с её сердцем, бешено стучащем об грудную клетку, задержала дыхание. Ран снова посмотрел на её охранника, словно проверяя выдержку её верного пса. На лице появилась легкая ухмылка и стала острее, когда Юнпэй показательно накрыл ладонью кобуру на поясе. Но Ран упорно игнорировал угрозу, исходящую от скалы в костюме.  — Видео будешь снимать в моей постели, — выдохнул в ухо, наслаждаясь замешательством на её лице. Продолжил уже резче: — К ней же прикую наручниками, если тебе так хочется поиграть в игру «заключенная и надзиратель».  — Ты же ведь не шутишь, — вырвалось тихое, неверящее. Мэй оттолкнулась от его груди, рвано вдохнув холодный воздух, и не моргая, продолжила: — Ты ведь и правда не можешь по другому. Почему так сложно понять, что я тоже — человек со свободой выбора и что мне делать со своей жизнью, решать только мне и никому другому?  Ответом было безапелляционное:   — Не тогда, когда ты изо всех сил пытаешься угробить свою жизнь.  Мэй молчала. Он, наверное, был прав, как и всегда. Мэй была для него наивной девчонкой, не понимающей цену собственной жизни. Она бы согласилась: чужую жизнь оценить легче. Вот чего стоит смерть Сакамото? Ни копейки. Её, наоборот, должны благодарить за устранение угрозы общества, а Мэй стояла и непонимающе хлопала ресницами.   — Знаешь, Мэй, — он вдруг улыбнулся, смотря на неё из-под прикрытых ресниц: — Я умею по-другому, но просто не хочу. Как ты там сказала, — он сделал вид, что задумался, а затем щелкнул пальцами, как будто вдруг вспомнил брошенное ему: — «Вырос в болоте». Поэтому и не потащу тебя следом за собой.  Глаза, почему-то, щипало, а взгляд размывался. Часто моргая в попытках сфокусироваться, она только теперь заметила, что не щеках из ниоткуда появились две дорожки. Слезы? Её слезы? Жалеет ли она себя? Да, каждодневно. Но слезы были вызваны отнюдь не этой эмоцией, а чем-то другим, таким, что заставляло чувствовать давление в груди, пришедшее вместе с пониманием, что во врем её смерти, Ран говорил совсем другое: 

«Ради тебя я лез вверх, ломал себя, становился тем, кого ты якобы хотела, но затем я понял: всё это время, ты оставалась внизу, в своём болоте. Так зачем мне кто-то, кто хуже меня?».

Слова били по ушам, как церковные колокола. Били и били, пока она с детальной чёткостью сравнивала этих двух: Рана, оставившего её в болоте — одну, по колено в грязи, с пустыми руками и ещё более пустым взглядом — и Рана, который оттолкнул её руку, когда она уже протягивала её, готовая идти следом, готовая тонуть вместе, потому что разве не так поступают те, кто… Один бросил её тонуть. Другой отказался позволить ей утонуть вместе с ним. Только один из них был готов уйти на дно в одиночестве, чтобы она осталась на берегу.  Колокола продолжали звонить. — Любишь же ты плакать, принцесса, — сказал он спокойно, пройдясь подушечкой пальца под её глазами. — Куда пропал твой смех? Смотря на лицо, полное умиротворения, граничащего с мечтательностью — того самого выражения, которое носят люди, видящие что-то прекрасное там, где другие видят лишь пустоту — она с каждым слогом всё сильнее хмурила брови. Слова не складывались в смысл. Какой смех? О чём он? — Я же встретил тебя давно. Так давно, что и сам забыл, что та часть моей жизни когда-то существовала. Сердце пропустило удар. Мэй выдохнула, или попыталась выдохнуть, но воздух застрял где-то на полпути: — Не понимаю… — Поверь, я тоже не понимаю, — парировал он. — Но ты продолжаешь появляться в моей жизни, как чёртовое напоминание того, что я не был способен действовать более решительно. Напоминание того, что был слабым и беспомощным, брошенным всеми, как ненужная вещь. В живот уперлось что-то холодное — ладонь, с зажатым в ней предметом. Серебряная заколка с узором цветка. Точно такая же заколка была у…  Память — штука жестокая. Она может спать десятилетиями, свернувшись калачиком в дальнем углу сознания, а потом проснуться от одного-единственного прикосновения и вцепиться в тебя с такой силой, что невозможно вдохнуть. — …откуда у тебя это? Тонкий, сломленный голос, вырвавшийся из её горла, не принадлежал почти тридцатилетней женщине. Это был голос девочки, сидящей у свежевскопанной могилы своей матери. — Откуда у тебя это? — повторила она. Он молчал. В тишине звенели колокола. Мэй сделала шаг назад. Земля под ногами словно уходила, превращаясь в то самое болото, засасывающее её с неумолимой медлительностью. — Что ты наделал, Ран? Вопрос повис в воздухе, не найдя ответа. Наверное, стоило попытаться понять произошедшее, но происходящее не укладывалось в голове, точно пазлы, не подходящие друг другу по размеру. Колокола в голове били с такой силой, что заставляли её хвататься за уши, только чтобы заглушить этот звук. Тщетно. Звук исходил не извне, а внутри черепной коробки, от которых никуда не деться. Каждый удар — это секунда, когда реальность переписывает себя заново. Колокола всё били. С таким звуком рушился её мир. Она не слышала его слов. Не слышала объяснений, каких-то фактов, сводок новостей. К чему? Голос не может быть громче колоколов.  Кольцо, подаренное ним, тянуло руку вниз, как якорь. Давило, мешало. Хотелось снять его и выбросить. Хотелось избавиться от всего этого. Пальцы сжались и рванули украшение. Металл соскользнул с кожи. Бросив кольцо в снег между ними, она подняла взгляд.   — Никогда больше не приближайся ко мне.  Он не ответил ничего, а так много хотел сказать. Когда стоит промолчать, слова льются потоком, а когда нужно говорить, они застревают где-то в горле. Почему? Потому что Вселенная обожает моменты откровения, которые ломают людей пополам. Его искренность не просто сломала, а разрушила всё на мелкие осколки, которые невозможно собрать обратно. И теперь, сейчас, пытаясь выдохнуть эти пару слов, — те самые, которые он обдумывал всю дорогу, — он не успел. Просто не успел. Время — сука. Оно дает тебе целую эпоху, чтобы найти правильные слова, а потом отбирает последнюю секунду, когда они наконец нужны.  — Это мое желание, — её голос был ровным, холодным, мёртвым. — А ты дал мне слово его исполнить.  Слово — якорь, который теперь тянул вниз его.