Глава 12. Выступление

Когда Нижний город остался там, где ему и полагается из названия, Чарли понял, почему отец Гиланериса уделил в своём рассказе столько внимания террасам — в их создание вложено слишком много усилий как с эльфийской стороны, так и с гномьей. Сколько же камня нужно было поднять наверх, чтобы возвести эти мощные подпорные стены!.. Только гномам под силу такая задача. Но вот дома знатных особ строили и украшали явно мастера-эльфы. И если у подножия горы здания выглядели просто богатыми, — по скромному мнению Чарли, как представителя человеческой расы, — то в Верхнем городе... Было почти невозможно поверить, что они — не мираж и не вырезаны из тонкой бумаги кем-то очень дотошным и терпеливым. От обилия белого цвета казалось, будто вокруг раскинулись северные льды или облака. Но кто бы мог придать им столь причудливую и изысканную форму? Они были абсолютно разными, словно каждое здание отражало натуру своего хозяина. Во всяком случае, так хотелось думать Чарли. Ещё одно отличие Верхнего города от Нижнего заключалось в том, что здесь дома располагались не так близко друг к другу: их было меньше, а простора — больше. Именно поэтому Верхний город изобиловал парками. Через один из парков Чарли, Эд и Гиланерис шли по направлению к Башне Магов. — А это кто? — Эд окинул взглядом очередную мраморную статую. — Мужик или баба? — Да хватит уже, — раздражённо шикнул Чарли на него. Один раз пронесло, и всё равно продолжает нарываться. — Разве не видишь, что мужчина? Судя по всему, учёный или опять-таки маг. На постаменте каждой из статуй имелись надписи на эльфийском языке. Гиланерис иногда посматривал на них и переводил, но чаще узнавал выдающегося эльфа по внешности. — А, ну этот снова из Ордена Солнца, — сообщил он. — Сейлан Алькерс. Я читал его книгу о пространственной магии. Парк принадлежал Башне Магов, которая в действительности являлась школой магии. Входить сюда разрешалось всем без исключения, чем пользовались жители Нижнего города, отдыхая под сенью деревьев, выведенных местными волшебниками — у них были широкие кроны и листья самых необычных цветов. Пока женщины общались в тени, дети сновали по дорожкам, кормили рыб в пруду и постоянно видели перед собой статуи волшебников. По словам Гиланериса, расчёт был тонким: даже если большинство из малышей не свяжет потом свою жизнь с магией, кто-то да заинтересуется. Самые любопытные уж точно. И правда, какой-то ребёнок прямо на глазах у менестрелей начал обводить пальцем символы родного языка, которого пока не знал, протиснувшись между Эдом и постаментом. Хардинг наконец оставил статую в покое. И, обернувшись, спросил, отчего-то запинаясь: — Так... вот этот и другие... померли все? — Если кто-то и погиб от несчастного случая, нам о таком не скажут, — Гиланерис повёл плечом. — Не имею понятия, как у вас принято... Но это — не памятники павшим, а... награда для тех, чей вклад в сохранение и изучение законов магии признан достаточно весомым. — Ты очень хорошо знаешь многих из них, — волнение, охватившее вдруг Эда, передалось и Чарли. На ум пришла эльфийка, возможно, убитая Дитмаром. — Ты... тоже хотел учиться в этой школе, да? На лице Гиланериса отразилось что-то вроде тоски по безвозвратно утраченному. — Хотел, но больше не хочу, — юноша поманил их за собой. Площадь уже виднелась впереди, за деревцами, похожими на осины. — Кто поздно изъявляет желание учиться, должен прийти подготовленным. Я отыскал мастера, который на покой ушёл. Из лунных, доброго старика... У него, конечно, заскоки случались, но азы он мне преподал. Историю я учил сам. А потом обо всём сообщил папаше — что подаю прошение на имя архимага. Не получилось ничего. — Почему? — Чарли представил себе на секунду, будто ему в детстве запретили учиться рисовать. Отвратительное чувство! — Не приняли прошение? — Я его даже не написал, — Гиланерис досадливо отмахнулся. — Папаша поднял такой шум, что соседи сбежались. Так он и захворать мог, а мне оно надо? Нет. И мантии тогда уж не надо, пускай я был бы в ней хор... — Так вы ж не болеете! — Эд перебил его и осёкся. — То есть... я слыхивал, что не болеете. — Верно, — кивнул Гиланерис. — Болезни, опасные для гномов и людей, нам не угрожают, но эльф может умереть от старости, истощения, кровопотери или серьёзных ранений на поле боя. А ещё — от разбитого сердца. Что смешного? Эд, прыснув, состроил серьёзное лицо. — Да ничё... — В общем, — Гиланерис резко откинул волосы назад, — папаша сказал, отпустит куда угодно, только не в Башню. А это мне подходит. Я ведь собираюсь путешествовать по миру, между прочим. Настоящим магом мне не быть, но все остались довольны — и я, и он. Чарли наконец понял, что было не так и почему оно было не так! За глаза эльф называл отца «папашей», и это не вязалось с той заботой и нежностью, которую Анедрион проявлял по отношению к сыну, и в целом с атмосферой у них дома. Значит, Гиланерис и впрямь способен обижаться всерьёз и надолго. Наверное, для него вот такая... почти грубость — способ с обидой справиться, не делая больно родителю. А у родителя, как всегда, своя правда. Ну конечно! Анедрион упомянул «большую беду», говоря о желаниях детей. Он пытается защитить сына, запрещает ему сделать что-то рискованное. Всё это — звенья одной цепи. Падение с высоты, крылья... Может, крылья — часть изобретения, приводимого в действие именно магией? Дельная мысль, да только Чарли и думать о ней забыл, когда они вышли на площадь. Башня Магов отличалась от любого другого здания в Вилантосе не только цветом, но и формой. Если бы не балконы, которые её опоясывали, подобно золотой ленте, Чарли бы решил, что огромный кусок обсидиана просто торчит из земли. Башня не пугала, а скорее завораживала, притягивала. Из окон её струился мягкий золотой свет, у самого купола клубился серебристый туман. Всё дополняли магические кристаллы, дрейфующие в воздухе — от них тоже исходило слабое свечение. Точно такие же кристаллы находились в каждом из четырёх углов площади. Вероятно, они должны были начать светиться в полную силу с наступлением вечера — а до него осталось не так много времени. Разум художника тут же заполнили образы — закат, россыпь звёзд на ночном небе, полная луна... Чарли не мог оторвать взгляда от этой мрачной красоты. По счастью, Гиланерис его восторга не разделял и снова задал менестрелям направление, потащив их куда-то сквозь толпу за руки. Недалеко от ступеней, ведущих к воротам Башни, волшебницы гадали всем желающим, что привлекало женщин и девушек. Некоторые из них, впрочем, вместе с мужчинами, соревновались в стрельбе из лука. Лавок со всякой мелочью, конечно же, не было. Вместо них — служащие Башни, к которым изредка приводили детей, чтобы проверить на наличие магического дара. За всем этим Чарли успел понаблюдать, стоя на мраморном помосте. Его обычно занимала некая госпожа Келлария со своей арфой. Сегодня она почему-то не смогла прийти — вот никто и не высказался против выступления странствующих менестрелей. Гиланерис поступил правильно, испросив разрешения у стражников-магов — некоторые эльфы всё-таки поглядывали на них... словно на самозванцев. «Привыкли к чудным звукам арфы, — усмехнулся Чарли в мыслях. — Что ж с вами теперь будет?» Публика собралась неизведанная, вот уж право. За исключением одного слушателя — ему понравилось заранее. Гиланерис стоял в первом ряду, но и он казался прямо-таки в воду опущенным. Чарли предположил, что всему виной миниатюрная девушка, которая безостановочно щебетала что-то, повиснув на руке эльфа. Нетрудно догадаться: это Аэлира, та самая сестра Кантериона. С нею должна была состояться «встреча». Только вот Гиланерис особенно счастливым не выглядел — старался не смотреть на неё, даже когда она беззастенчиво заглядывала ему в лицо. В голову Чарли устремились новые образы, теперь более подходящие для стихов: свет и тень, радость и тоска, встреча и прощание. Ерунда, какая же ерунда! Эльфийский город слишком сильно влиял на него. Ещё чуть-чуть — и он за перо возьмётся, чтоб писать о любви. Какой-нибудь чужой любви, своей-то нет. Всё не вовремя, не к месту!.. Да ещё и Хардинг будет злиться. А Чарли смертельно устал от ссор и криков. — Как условились, начнём с «Купца». Их труппа заставила говорить о себе Меренберг и окрестности не только благодаря музыке Эда. Они всё делали наоборот, бросая вызов вкусам общества. В том числе и выглядели «не так». Мэри никогда не одевалась соблазнительно, предпочитая для выступлений одежду с мужского плеча, а Эд вместо того, чтобы хоть немного привести себя в порядок, ещё больше взлохмачивал волосы — и те торчали в разные стороны, словно он побывал в драке всего пару минут назад. Хардинг как раз закончил «причёсываться» и подошёл к другу, чтобы вручить ему инструмент. Чарли покорно принял мандолину, зажал нужные струны и принялся ждать сигнала. — Почтеннейшая публика, — Эд прогремел голосом, который унаследовал от отца-вояки, — просим немножечко внимания! Мы расскажем вам несколько историй. Если придутся по душе, выступим на бис. Если нет — слетим с ваших бесконечных лесенок вниз! Кто-то в толпе хохотнул. Эд подал знак, и мандолина зазвучала. Сразу же за ней вступила лютня. Раздался голос Эда, и Чарли улыбнулся — когда брат поёт для всех, а не на репетиции, даже самое осточертевшее старьё приятно слушать. «Купца» Чарльз Бланк написал лет в восемнадцать и уже давно им не гордился. А содержание песни было следующим:

«Однажды на ярмарку прибыл купец

Из дальней заморской страны,

Товары привёз, что таких никогда

Не видели, в общем-то, мы.

Стал продавать, за них недорого брать,

И вскоре у лавки столпился народ.

Толкался, шумел, на солнце пыхтел.

Что скажешь — торговля идёт.

Даже если ничего не надо,

Мимо не пройдешь.

Очень жаль, что эта радость —

Просто ложь!

И стар здесь, и млад смог найти

Для себя какую-то ценную штуку.

Да только никто не знал, что купец

Их всех обрекает на муку.

На следующий день иностранец исчез,

Как будто его не бывало,

А жизнь в нашем городе стала другой,

Ни дня не прожить без скандала.

Даже если ничего не надо,

Мимо не пройдешь.

Очень жаль, что эта радость —

Просто ложь!

Все те, кто купил что-нибудь у него,

Как будто лишились покоя.

То в драку полезут, то плачут навзрыд.

Поди разбери, что такое!

Менялись соседи у нас на глазах,

А мы не могли им помочь,

Когда же опять приехал купец —

Ему наподдали и выгнали прочь.

Даже если ничего не надо,

Мимо не пройдешь.

Очень жаль, что эта радость —

Просто ложь!

Заморские вещи пропали тотчас

Из кошелей и сундуков.

Исчезли платки, испарились игрушки,

Как морок из бедных голов.

Соседи не помнили ничего,

А время ушло вперёд.

Украл проходимец не только деньги —

Украл жизни целый год!

Даже если ничего не надо,

Мимо не пройдешь.

Очень жаль, что эта радость —

Просто ложь!»

Ближе к концу, когда припев был спет трижды, Чарли сделал неутешительный вывод: барабанов не хватало. Эду их отсутствие не мешало ничуть: он и перед гоблинами бы выступил, отдавая всего себя если не публике, то музыке. Чарли не чувствовал себя настолько же свободным, когда на него смотрели сотни глаз. И не хотел, довольствуясь ролью второго плана. Тем более, что роль позволяла быть настороже. К счастью, им не грозили позор и бегство — эльфы неплохо приняли «Купца», и дальше всё пошло по накатанной. Кто-то ушёл на «Переполохе» — степенным госпожам, естественно, не нравилось такое. А вот дети, которых они уводили с собой, чуть не устроили бунт. Все, кто остался, были довольны — не зная, как танцевать под столь ритмичную музыку, покачивали головами в такт. Те, кто помладше, просто начинали прыгать на месте или кружиться вокруг своей оси, то и дело наталкиваясь на соседей. Выступление нельзя было назвать одним из лучших, но и провала не случилось. Более всего Чарли обрадовался, когда увидел, что Гиланерис «ожил». Он обнял Аэлиру, но в танец вместе с ней не пустился — слишком увлекли его обещанные страшные истории. В том числе про оборотня. Эльф смотрел на менестрелей, как на чудо, и Чарли это льстило. Гиланерис вызывал много противоречивых чувств, но главным из них была всё же симпатия. Ничем не обоснованная, к концу дня она полностью вытеснила все сомнения. День, признаться, выдался долгим не только из-за репетиции и выступления — он попросту не спешил заканчиваться. Впрочем, к «Фрегату», который попросили исполнить на бис, Чарли понял: здесь вечереет гораздо раньше. Далеко они забрались... Как выбираться отсюда — до сих пор непонятно. Когда небо потемнело, свет от магических кристаллов стал ярче, а воздух — прохладнее, публика отпустила их. Эд, вдоволь наскакавшись по помосту, взмок и с трудом волочил ноги. Чарли помог ему спуститься. Принимая сдержанную похвалу от эльфов, друзья начали искать Гиланериса, взглядами. Эдгару требовалось минут пять в лучшем случае, чтобы прийти в себя. Во время этой передышки к ним и подошёл брат Аэлиры. — Не зря я тебя спас от солнечного удара, малец, — Кантерион посчитал свою шутку удачной и басисто рассмеялся. — Отменные песни. Музыка, конечно, очень бойкая, но... Люди торопятся вечно, а значит, и музыка должна быть такой. — Спасибо, мы старались, — менестрель впился пальцами другу под рёбра. Лишь бы Эд смолчал! Намёк на скоротечность жизни их расы получился слишком непрозрачный. — А как вы узнали, где будет проходить выступление? Мы тогда вам не сказали. Чарли вообще это не интересовало, но перевести тему иначе не получилось. Повезло, что Эд ничего не понял или слишком устал для... переполоха. — Мне часто говорят, что я тугодум, — ответил эльф с улыбкой. — Что весь ум ушёл в рост да в мышцы. Но я не совсем дурак. Понял, чего Хитрюга добивался. Решил немного проследить. Ну, вдруг наворотят чего с сестрёнкой моей. И вот... — он посмотрел за спину Чарли, — всё равно потерял их. — Чем тебе Ветерок не нравится? — как назло, Эд счёл нужным присоединиться к беседе. — Думаешь, сестру твою обидит? Ещё утром Чарли не смог бы представить себе, что Хардинг будет защищать честное имя одного эльфа перед другим. — Ветерок?.. — Кантерион моргнул. — А... Гиланерис. Да нет. Скорее она его обидит, — и сдавленно засмеялся. — Аэлира — девочка балованная, как принцессу воспитали. Привыкла, что ей достаётся всё, чего не попросит. Только есть вещи, которых наша семья не одобрит никогда. Если тётушка и кузина их застукают раньше меня, будет плохо. — Аристократы вы или чё? — Эд с вызовом посмотрел на здоровяка перед собой. Значит, всё расслышал про «торопящихся» и не мог оставить этого просто так. — Отец Ветерка сказал, они ещё выше живут. И ходу туда нет! А вы все, любезный, внизу. Чарли беззвучно выругался. Здоровяк безвреден, переживает за сестру и за Гиланериса! На кой его подзуживать? — Ну да, — пожал широкими плечами Кантерион, — Правитель высоко сидит, как и положено. А мы — из рода воинского. Дед был... Да это вам ни о чём не скажет. Если мы и богаче кого, то не настолько, чтобы вровень с вельможами стать. Эд мигом присмирел, услышав слово «воинский». Чарли наконец расслабился, — одной неприятностью меньше! — но тут его перенесло в прошлое. Точнее, в утро бесконечного дня. — Гиланерис, стой! Стой! Я тебе не верю, ты всё придумал!.. Разница была лишь в том, что кричала совсем юная особа — голос её ломался, она едва не плакала. Прежде, чем Эд и Чарли отыскали источник звука, Гиланерис уже стоял позади Кантериона — прятался от преследующей его девушки. И, видимо, Ветерок спятил, коль не хочет знаться с такой красавицей! Все эльфийки, которых Чарли увидел здесь, были красивы, но она... Что говорить, даже Эдгар вытаращился на Аэлиру в немом изумлении. Из-за маленького роста она могла бы сойти за подростка, но только если не присматриваться. Всё, от фигуры до плавности движений, приковывало взгляд — и неважно, что сейчас она пыталась обойти как-нибудь своего брата, чтобы всыпать тому, кто её довёл до слёз. Кантерион добросовестно выполнял возложенные на него обязанности живого щита, однако в какой-то момент Аэлира оказалась рядом с Гиланерисом наступила ему на ногу. Юноша сцепил зубы, зашипел, но ни слова не произнёс. Зато девушке было, что сказать. — Не верю! Ничему из этого не верю!.. — она судорожно всхлипнула, вытирая слёзы, скопившиеся в уголках зелёных глаз. — Ты... ты всегда... всегда говоришь не то, что на душе! Боишься любви, думаешь, это слабость. Хочешь от меня отделаться! Но ты меня любишь, и чувства эти всё равно будут с тобой, даже если уйдёшь!.. Чарли настолько привык к разборкам Эда и Элинор, что «насилие», коему подвергся Ветерок, его не удивило. Все влюбленные ссорятся. Элинор тоже много Эду выговаривала, но слова Аэлиры были пропитаны не обвинениями и злобой, а любовью. Любовью самозабвенной, отнюдь не детской и... безответной? Хотя Чарли не знал ничего об этой девушке, он сострадал ей. — Так, ладно... — Гиланерис поморщился. Нога всё ещё болела. — Начнём с того, что ты права. Мои чувства страшат меня. Прими я их, Аэлира, никакого другого смысла в моей жизни, кроме тебя, не будет. Безупречное и бледное в свете кристаллов лицо Аэлиры залил румянец. Ещё бы! Ей признались в любви. Правда бесстрастный тон Гиланериса всё портил. — Иногда мне кажется... — юноша сделал шаг к ней и протянул руку, желая коснуться серебристо-золотых волос, однако передумал, — что остаться с тобой — самое правильное решение. Аэлира не шевелилась. Затаив дыхание, она ждала, что же будет дальше. Вместе с нею ждали и невольные свидетели объяснения. Кантерион понуро ковырял сапогом каменную кладку, Эд сильнее навалился на друга — сказывалась усталость. Сам Чарли не знал, что лучше: узнать, чем всё закончится, или остаться в неведении. Они сейчас... буквально в замочную скважину подглядывают. — Я бы тогда пошёл по тому пути, который указала ты, стал бы кем угодно ради тебя, — каждое слово давалось ему непросто. Чарли не узнавал жизнерадостного юношу, который врезался утром в Эда и смеялся со всего подряд. — Но мой путь давно определён. Я не сойду с него. Тебе нужен кто-то намного лучше меня. Жители Нижнего города расходились по домам, в небе зажигались звёзды. Мир и благодать, как сказал бы дядя Клайв. Но тем больнее было смотреть на Аэлиру да и на Ветерка тоже — их трагедии никто не замечал. Внутри кого-то может умереть целая вселенная, а окружающим невдомёк. — Что ж, — Аэлира, обхватив себя за плечи, вскинула подбородок. Слёзы продолжали скатываться по щекам, но в позе девушки проявилось нечто воинственное. — Хорошо... Кантерион! — повелительно, пусть и дрожащим голосом, позвала она брата. — Будь добр, сними с него подвеску. Тот не сдвинулся с места. — Ты заигралась, — покачал головой Кантерион. — Вообще, назад требовать подарок... — Возьми, — Гиланерис без постороннего вмешательства расстегнул цепочку и снял украшение. — Так правда будет лучше. Внезапно со стороны столов, за которыми до сих пор восседали гадалки, послышались женские голоса: — Аэлира! — Сестрёнка! На помощь спешили тётушка и кузина. Кантерион замахал на них руками, — дескать, ложная тревога, — однако женщины приближались с неумолимостью снежного оползня. — Проклятье... — провёл ладонью по лицу Кантерион. — Сейчас начнётся. — Не начнётся, — отрезала Аэлира. И крикнула родственницам: — Уже иду! Иду! Как только подвеска опустилась на её ладонь, Аэлира преобразилась. Вместо влюблённой, избалованной девчонки теперь перед Гиланерисом была действительно принцесса — настолько невозмутимо она держалась. Лишь покрасневшие глаза выдавали истинное положение дел. — Желаю тебе, Гиланерис Фаорде, пройти свой путь до конца. И чтобы владыка Зармиан не отказал в помощи. Говорят, он доверяет только тем, с кем водит дружбу. Сказав это, она решительно направилась к родственницам. Эльфийки были настроены защищать младшую, но поумерили пыл, обменявшись с нею парой фраз. Аэлира увела их за собой. — Пронесло, хвала Предвечному, — Кантерион хотел было улыбнуться, но сдержал порыв и с беспокойством спросил Гиланериса: — Правда уходишь? Почему? Слушай, я же пошутил... А Зармиан тебе для чего? — Для скорости, — юноша, прежде напоминавший ледяное изваяние, теперь больше походил на мечущееся пламя. — И не надо притворяться. Все вы, — он приблизился к Кантериону, ткнул его пальцем в грудь, — будете завтрашний день отмечать как праздник. Думаешь, я не знаю, почему половина города меня ненавидит? Чтобы посмотреть в глаза брату Аэлиры, Гиланерис чуть ли не запрокинул голову. И хотя он был ниже, ярость, что прорывалась изнутри, заставила рослого собеседника сглотнуть. — Да кто тебя ненавидит?.. — Кантерион попятился. — Не я! А если кто-то и предвзят к тебе, то не из-за твоего характера, а просто из-за... из-за... — Из-за дурной крови, — продолжил за него Гиланерис с такой болью в голосе, что Чарли сам ощутил её. — Что за нравы у нас? Судить сына по грехам родителей... Для всех вас я — дитя порока, — он расправил плечи, — но мои родители всё равно поженились бы. Они оба — достойные эльфы, и никто не имеет права... — Чего?.. — ошарашенно выдохнул Кантерион. — К-как ты сказал?.. — Опять издевается, — Гиланерис сказал куда-то в темноту. И сразу после — обратился к менестрелям: — Пойдём, друзья. Завтра вставать рано. Чарли встряхнул Эда, который успел задремать стоя. — А? Где? Чё происходит?.. Очень хотелось бы получить ответ на последний вопрос. В голове мозаика не складывалась никак. Родители не поженились, владыка для скорости, предопределённый путь... Чарли словно видел очередной сон — в этом сне переплелось всё, что было. И всё, чего не было. Может, завтра станет понятнее. Или он хотя бы выспится.