Глава 19. Семейная реликвия

Альфред Ридли не просто любил театр — он и сам видел себя актёром в пьесе, которая непозволительно долго длится. Или всю жизнь, или с тех пор, как ему даровали высокий титул. Как и Гиланерис, он контролировал каждое слово, каждое движение. Но, в отличие от эльфа, не из страха разоблачения, а потому, что любовался собой. Зеркалами служили все остальные. Почти все. Эд и не думал раболепствовать — на вопросы о своём «образовании» отвечал в граничащей с панибратством манере. — То есть... — герцог, опустившись в одно из обитых красным бархатом кресел в первом ряду, принял самую расслабленную позу из возможных. — Вы не читаете с нотного листа? — Толку в чтении этом? — Хардинг фыркнул. — Нот всего семь, господин. Записать их можно хоть буквами. Главное — поймать! Они ж везде летают. А я все свои мелодии помню и чужих никогда не игрывал. Эдгар, опираясь спиной об основание сцены, чувствовал себя намного лучше теперь, когда ему дали возможность говорить о музыке и не останавливали. Главное, чтоб о принцессе не проговорился. «Если он вообще помнит о ней, — Чарли вздохнул. — Я всю дорогу помнил, да сегодня чуть не послал её к лесным троллям, а уж Эд после встречи с колдуном вполне мог забыть обо всём, кроме дурацкого эликсира» Нет, для большой благородной миссии они не подходят. Наверное, проблема в том, что никто не хотел принцессу по-настоящему выручить. Эд отправился на миссию из чувства вины перед Элинор, Элинор — из-за амулета, который сейчас неизвестно у кого, а Чарли — из-за Эда. И никто из них не представлял себе, как много станет вокруг лжи. — Резонно, — только и нашёл, что сказать герцог. — Ну а вы, — он оглянулся на Чарли, — знаете нотную грамоту? Менестрель, возвращаясь в настоящее из воспоминаний, кивнул. — Я изучал её, Ваша Светлость, однако композитор с меня никакой... Хотя, может... «Не может. Все мелодии, которые сочинил ты сам, — отрезал внутренний голос, — Эд считает слабыми» Чарли замялся, и Хельга, стоявшая до этого момента молча в проходе между рядами кресел, воспользовалась паузой. — Ваша Светлость, я могу быть свободна? — спросила она. — Ты будешь полезнее здесь, — отчеканил Альфред Ридли тоном, не терпящим возражений. Затем крикнул так громко, что у Чарли едва не заложило уши: — Джулиан! Ты уснул там, лентяй?! Из-за тяжёлого, тёмно-синего занавеса послышалось: — Так вы ж молчите, а я сигнала жду! — Джулиан что-то уронил прямо себе на ногу. — Ай-й, зараза!.. Сию секунду, хозяин! Мальчик, — а это, судя по голосу, мог быть только мальчик лет двенадцати, — закончив что-то передвигать, убежал за кулисы, и вскоре занавес раздвинулся. Взорам менестрелей открылась сцена домашнего театра. Сначала взгляд Чарли приковало живописное полотно в её глубине, на котором была изображена морская даль, а потом он заметил главное. На сцене стоял мольберт! По разные стороны от него — стулья с округлыми спинками и мягкими сиденьями. Герцог решил испытать каждого из них отдельно?.. Ну что ж, пускай. Если в музыке оставались ещё сферы, где Чарльз Бланк чувствовал себя неуверенно, то, держа в руках кисть, он всегда знал и что, и как рисовать. Был не менее свободен, чем Эд, выстраивающий в гармонии свои ноты! И тут Чарли сможет себя показать. — Думаю, вы понимаете, — герцог, видно, заметил, как оживился второй из менестрелей, — что сейчас произойдёт. Однако я всё-таки позволю себе дать разъяснения. Я давно ищу художника, способного если не превзойти другого мастера, то подражать ему в точности. Тот мастер, как никто, умел отобразить на холсте живую, неиспорченную душу... Альфред Ридли умолк, словно опомнившись, а Чарли пришлось подумать о тухлой рыбе — лишь бы скрыть от герцога радость, которая охватила его. Искусство. Вот ниточка, за которую имеет смысл тянуть, чтобы вывести «хозяина» на откровенность. Для этого придётся день ото дня впечатлять Ридли талантами и быть начеку. Других вариантов нет. Главное — самим не раскрыть все карты. Но как разузнать об амулете? Не станет же герцог без причины хвастаться артефактом перед ними. А если он всё-таки ничего не крал?.. — Кхм, довольно предисловий! — Его Светлость подался вперёд и указал на сцену. — Хельга, садись вон туда, позируй. Не беспокойся, это займёт от силы полчаса, без тебя ничего не рухнет. А вы, Чарльз, напишите её портрет. Если мне понравится, обсудим первый заказ и сроки сегодня. Холст заблаговременно натянули на подрамник и покрыли грунтом — повезло, хотя бы с этим не пришлось возиться. — Госпожа, — сказал Чарли, запоминая пропорции лица Хельги Хьюз, которая послушно заняла отведённое ей место, — развернитесь слегка влево. Нет-нет, влево с вашей стороны. Ага. Прекрасно... Да-да, правильно. Не переживайте. В распоряжении художника были не только холст и виноградный уголь, но и приличный опыт рисования женских профилей — они получались особенно хорошо и быстро. Зачем усложнять себе задачу? Чарли наметил необходимые линии: овал головы, крест линий глаз и носа, шея. Лоб, нос, губы и аккуратный подбородок. Первые минут десять Чарли делал всё машинально. Думал не о портрете, а о том, чего потребует герцог от Эда. Вслушивался как мог в их беседу, но звуки стали тише. Работа, как в старые добрые времена, начала его затягивать. Вдохновение было ни при чём: Чарли опять показалось, что он встречал Хельгу раньше. А ещё, что он поймёт, где именно, когда закончит набросок. Тени залегли под верхними веками, на крыле носа, под скулой и подбородком. Волосы Чарли рисовал пятнами, лишь наметив. Тушевал аккуратно, не пальцем, а тканью. «Где я тебя видел, госпожа Хьюз?» — Я... что-то сделала не так? Взгляд женщины излучал умиротворение на портрете и озадаченность в реальности. Она не понимала, отчего на неё смотрят придирчиво, даже зло. — Всё в порядке, — бросил Чарли и вернулся к работе. Наклон плеч, квадратный вырез платья, обрамлённый кружевом — всё это появилось, а разгадки по-прежнему и не было. «Ну и чёрт с тобой. Видел, не видел — какая разница? Надо меньше думать о всякой ерунде» Менестрель оценил плоды своих трудов. Нужно больше чётких линий. Ресницы, снова контур губ... — Я закончил, Ваша Светлость. Он, отложив уголь, вытер руки всё тем же куском ткани. В целом набросок неплох — получился бы отличный портрет через пару недель. — Так скоро? — Альфред Ридли достал из кармана камзола часы на цепочке, проверил время и округлил глаза. — И четверти часа не прошло, друг мой... Виновен герцог в пропаже амулета или нет, Чарли не хотел бы ни в каком из миров называть его своим другом — было в этом человеке что-то опасное, хищное. Перед мольбертом мужчина застыл, как перед прыжком дикий зверь. Лицо его было непроницаемым, он прищурился. — Признаю, вы превзошли мои самые смелые ожидания, — на удивление атаки не последовало. Герцог с улыбкой обратился к экономке: — Хельга, милая, посмотри! Вылитая ты. При слове «милая» женщина просияла так, что любые сомнения отпали — бедняжка или влюблена, или испытывает материнскую привязанность к человеку лет на десять себя старше. В любом случае, печальная картина. — Очень достойно, Чарльз, мой друг, — в карих глазах Альфреда Ридли вспыхнул настоящий интерес. — Вы уловили суть, характер нашей Хельги. Она строга лишь внешне, а под бронёй — нежность, забота, сострадание. Главнейшие женские добродетели! Хельга опустила голову. Зачем говорить такое? Вроде и комплимент, а издёвка будто. — В чём дело, милая? — Его Светлость либо продолжал насмехаться, либо не догадывался, что поставил экономку в неловкое положение. — Не нравится портрет? — Напротив!.. — встрепенулась женщина. — Он замечательный... Просто я... для меня никто такого не делал, никто... меня не рисовал. Очень красиво. — Нравится — забирай, — хохотнул Альфред Ридли, накручивая на палец усы. — Я бы... — Хельга застенчиво улыбнулась. — Я бы отправила его отцу и сестре. Чтобы вспоминали меня чаще. — Воля твоя, — герцог пожал плечами. — Отправим вместе с корреспонденцией в ближайшие пару дней. — Я, если позволите, доработаю набросок, — спешно вставил Чарли. — Обещаю, к вечеру будет готово. Скажите только, куда занести. Хельга, поблагодарив художника, растерялась, ибо сама не знала, где окажется вечером: она ночует во дворце, когда дел невпроворот, однако на хозяйственном дворе есть у неё собственный дом. Исходя из описания этого дома, по дороге в театр Чарли видел его. — Заглянете к ней перед тем, как нанести визит мне, — постановил герцог и довольно улыбнулся. — Вечером, ровно в восемь жду вас у себя, не забудьте. Покажу портрет кисти того мастера, чьи полотна для меня всегда были чем-то... — он помедлил и произнёс с горькой усмешкой: — Чем-то волшебным. Хельгу наконец отпустили, и она в спешке покинула театральный зал. Чарли немного завидовал ей, освобождённой. Он уже скучал по запаху навоза и близости конюшен. Какая всё-таки забавная ирония! Прозвище Маркиз приклеилось к нему примерно день на третий после того, как Чарльз Бланк попал в приют. Маркизом он оставался годы спустя, для своих друзей. Но сейчас, в дорогой одежде, в роскошных залах, ему было тоскливо и неуютно. Он был здесь лишним, хотел обратно. Но куда? Допустим, принцесса ошиблась и нет в Империи её сокровища, но герцог отпустил Эда и Чарли, а колдун — не убил. В Меренберге без амулета делать нечего. Горе-авантюристов узнают, притащат к королю, казнят. В Соммецию уйти? Там пришлось бы начинать всё с нуля. Как и на Севере... Нет, Север — это слишком. Уплыть на острова или дальше? Их Континент не единственный, мир огромен, что охотно подтверждают купцы и путешественники из-за океана. А ведь ещё Вилантос есть, там хорошо. Точнее, хорошо было с Ветерком, которого они должны заманить к Дитмару и обменять на Элинор. Замкнутый круг, дурная бесконечность. — Теперь вернёмся к музыке, — герцог хлопнул в ладоши, и менестрель дёрнулся от неожиданности. — Видите ли, друзья, мне давно хотелось привнести в высокое искусство ту искру, которая есть в народных песнях. Простые люди заслуживают, чтобы их услышали на самом верху. И вы оба, надеюсь, поможете мне воплотить в жизнь одну идею. Чарли с тоской посмотрел на свою мандолину — инструменты им сегодня не пригодятся. Как же надоели прирождённые ораторы с великими идеями! — Через полтора месяца в «Золотой Луч» приедет императорская чета, — продолжил герцог, широкими шагами измеряя сцену. — Её Величество хочет в этом году отпраздновать день рождения вдали от суеты, и мне выпала честь принимать у себя высоких гостей. Естественно, я обеспечу все виды увеселений. Но императрица... Не нужно обладать даром предвидения, чтобы догадаться, в чём дело. Её Величество — поклонница оперного театра, которая ищет новизны и устала от сюжетов о благородных рыцарях и всепобеждающей любви. Герцог, в свою очередь, мечтает объединить высокое искусство и народное, низкое. Чарли и Эд, по его мнению, застряли где-то между этими двумя берегами — кто, как не они, способен справиться с такой задачей? Правда, работать придётся вместе с музыкантами, приглашёнными из Императорского Театра. — Да раз плюнуть, Твоя Светлость! — Эд, недолго думая, согласился. — Напишем всё, сделаем! Будет веселье, императрица ваша живот надорвёт от смеха! — О нет, друг мой, — герцог прекратил метаться по сцене, остановившись у мольберта. — Опера должна быть серьёзная, трагическая. К сожалению, я не сочинитель и могу лишь задать вам направление. Это должна быть история о человеке, который жил честно, любил только одну женщину со всей страстью, уверенный, что их будущее ничего не омрачит... Но его подставили те, кому он доверял. Он лишился доброго имени, и даже возлюбленная предала его... Голос Альфреда Ридли был ровным, словно он зачитывал список блюд из праздничного меню, предварительно наевшись досыта. — Он создаёт себя заново и выбирает месть каждому, кто обрёк его на страдания, — ещё раз взглянув на портрет Хельги, мужчина кивнул сам себе. — Да, что-то вроде того. Зритель должен видеть его боль и агонию, должен разделить с ним эти чувства, пережить крах... Ну, не мне вам объяснять, вы сами понимаете. Времени мало, но ведь и плачу щедро. К концу лета приедут артисты из столицы, у вас будет время притереться, так скажем... Прислушивайтесь к ним, у них достаточно опыта. — А концовка какая нужна, Ваша Светлость? — Чарли заданное направление нравилось всё меньше и меньше. — В чём мораль? Герцог оторвал взгляд от портрета, несколько раз моргнул. И, заведя руки за спину, подошёл к менестрелям. — Хм... — опустив глаза, в раздумьях он жевал губу, и это заставило Чарли вновь вспомнить, что перед ним человек с низов. — Честно говоря, друг мой, я не знаю, какой должна быть концовка пьесы. Оставлю её на ваше усмотрение. Мораль... Подняв голову, герцог смотрел не на Эда и Чарли, а сквозь них. — Мораль, пожалуй, в том, — голос мужчины стал ниже, он заговорил медленнее, — что в мире нет... К сожалению, нет ни судьбы, ни богов. И нет никакой справедливости, кроме той, которую устанавливаешь ты сам. Если бы мимо пролетела сейчас муха, Чарли бы услышал. Он скосил глаза на Эдгара — братец чесал бровь, напрягая извилины. Менестрель надеялся, что сейчас они оба думают об одном и том же. Кто угодно скажет, что закон и справедливость — вещи разные. Увы, король считает иначе. И император. Покажи любому Его Величеству такую пьесу — он решит, ты критикуешь власть, выступаешь против него. Подобное король может простить разве что шуту. Но в том и загвоздка, что шут всегда на стороне короля, даже когда указывает ему на несправедливость. Король об этом не забывает, потому казнить шута для него — позор. Альфред Ридли мало похож на шута и уверен, что ему разрешат такую вольность. Или император его очень ценит, или всё гораздо печальнее. «Очередной сумасшедший, — сочувственно подсказал внутренний голос. — Крепитесь! Вдруг что — он всю вину на вас свалит» — А музыканты те, столичные... — Эд прочистил горло. — Они сочинять вместе с нами будут? — Сочинять будете вы, они — помогут, если надо. Например, запишут созданные вами партии по всем правилам, — Альфред Ридли, давая понять, что самая важная часть разговора окончена, начал спускаться со сцены. — Я также вызову сюда певцов, между которыми вы распределите роли в пьесе. Оперное пение отличается от привычного вам. Вы послушаете их, а после решите, что заимствовать, а что нет. Ха-ха, знаете, есть такая забавная штука — колоратура... Герцог ещё невесть сколько блистал бы перед молодёжью своими познаниями в области музыки, но государственные дела не могли ждать — вторая встреча завершилась. Менестрели шли обратно той же дорогой, через парк. Он уже не пустовал, как утром. Садовники подстригали траву и кусты, служанки копошились в оранжерее, собирая фрукты. И всё-таки здесь было менее людно, чем на хозяйственном дворе. Пока они не вернулись туда, следовало всё обсудить, не затягивая. Вообще, по душам они в последний раз разговаривали слишком давно. Чарли уже сомневался: а не исчезла ли связь между ним и Эдом вовсе? — Тебе не кажется, что... — Кажется! — Эд чуть было не заорал на всю округу, но вовремя зажал себе рот ладонью. — Чёрт... Кажется, ещё бы, — понизив голос, он принялся шептать Чарли на самое ухо: — Усатый про себя пьесу хочет. Тот мужик — это он!.. Его баба предала, друзья предали, а он успокоиться не может, горемыка. Он ещё сказал, мол, не знает, какой конец — жизнь-то его не кончилась пока. Связь была на месте — Чарли непроизвольно заулыбался, слушая выводы друга. — Думаешь, наш хозяин... — он поудобнее перехватил завёрнутый в сукно портрет, который нёс под мышкой. — Всем отомстил?.. Или не сумел и хочет сделать это на сцене, понарошку? Понарошку лучше, чем по-настоящему. Даже если ты отомстишь за убийство, к жизни никого не вернёшь и сам в убийцу превратишься. Герцог — не шут, это ясно. Убийца ли? Он забрался на вершину — и путь к власти мог быть каким угодно. Не обязательно честным. «Жил честно, любил только одну женщину» — вот как он описал самого себя, вот в какую правду о себе верит. Остальное счёл неважным. — Хрен знает, — брезгливо наморщил нос Эд. — Вряд ли, братец. Он того... трусоват. Говорю тебе, даже курицу зарубить не сможет, лопни моя селезёнка. Какая ж тут месть? Вот он и фантазирует, в своём золотом коробе сидя. Чарли молча кивнул — у него не было весомых аргументов против данной версии. На хозяйственном дворе кипела жизнь. Конюхи выводили на прогулку лошадей, в кузнице тоже шла работа, прачки развешивали бельё, загораживая проход. Двор стал похож на палубу корабля. Но самым главным препятствием оказалась не качка, а откормленные куры, как ни странно: двое поварят ловили с намерением зарубить. Об одну из птиц Чарли споткнулся — почти упал лицом вниз, запутавшись в простыне. От гнева прачек менестреля спас Эд, ухвативший его за воротник камзола. Портрет госпожи Хьюз чудом избежал столкновения с землёй и спустя какие-то пару минут стоял на подоконнике, в главной комнате дома. Чарли не собирался откладывать работу на потом — сразу начал искать в заплечном мешке уголь. — А что герцог у тебя ещё спрашивал? — полюбопытствовал, будто невзначай, он. — Я старался слушать, но... — Разное, — Эд, не выпуская из рук лютни, в сапогах улёгся на кровать, печально скрипнувшую под его весом. — Кто родители мои, где я бывал, как про этот его оперный театр узнал. — И как ты ответил? — Так и ответил, как Ветерок раньше Ингвару, — цокнул языком Эд. — Про сестру твою, которой нет в природе, фрейлину принцессы. Ты меня за полудурка принимаешь. А я помню, зачем мы здесь, лопни моя селезёнка! В голосе названного брата Чарли различил обиду, однако не пожалел, что задал именно этот вопрос — теперь ему было спокойнее. — У тебя мысли есть, как искать... безделицу нашу? — добравшись до угля, он запихнул мешок в шкаф. — Время-то уходит. Вместо Эда ответила лютня — братец перебирал струны, глядя в потолок. Чарли сел на вторую кровать, ближе к окну, расположил на коленях портрет и вполголоса продолжил: — Ты тогда сказал, что нам нужен пожар, но я считаю, это излишне. Отвлечь всех и правда надо, но для этого сгодится день рождения Её Величества. Если к тому времени узнаем, где спрятана безделица... — А если он её не спрячет, — Эд повернул голову, смотря на Чарли снизу вверх, — что тогда? Вдруг он её спёр, чтобы на день рождения подарить этой тётке? Я так понял, они... вроде как пара. Хотя она замужем! Да, именно это и подразумевает под собой статус фаворита императрицы — неверность, на которую все закроют глаза. — Ну, знаешь... — протянул Чарли, добавляя новые штрихи к портрету. — Такое тоже может быть. Во всяком случае мы должны... — Я предлагаю вот что, — Эд перебил его, опять уставившись на потолочные балки. — Без Ветерка не рыпаемся. Он умнее нас вместе взятых, с ним совет держать будем. А пока давай решим, какой финал у пьесы про усатого. — Ладно, ладно, как скажешь, — внутри у Чарли всколыхнулась надежда на то, что братец передумает «жертвовать» эльфом ради бессмертия. — А над концовкой и думать нечего. Пусть страдалец обманутый в конце раскаивается, рыдает, пеплом голову посыпает. Слезами горю не поможешь, но иначе такой мрак будет, что хоть в петлю полезай. — Чё это мрак? — Хардинг оставил в покое струны и положил инструмент рядом с собой. — Мне усатый не по душе, но он правду говорит. И про богов, и про справедливость. В жизни оно так и есть, а нам пора бы уже писать серьёзные вещи, братец, а не басенки для детей. Я считаю, в конце пьесы мужик и должен в петлю лезть. Ну или пусть кровью истечёт. Рука Чарли, перешедшего наконец от прорисовки волос к складкам на платье, дрогнула — вместо ровной линии получилась огромной длины закорючка. — И когда ты такой нежный сделался? — Эд хмыкнул. — Будто у нас нету мрака! В «Переполохе» гости весь дом разгромили, в «Оборотне» оборотень с деревенскими себя ищет и ту девку убивает... — Не убивает он её, — Чарли закатил глаза. — Как бы она мёртвая это всем рассказывала? Убежала она, в сотый раз повторяю. — Не важно, — отмахнулся Эд. — Советник вообще был вражеским шпионом, а русалка топит моряков... Ну это я знаю, ты скажешь, дед твой своими глазами... У нас полно такого! Только, Чарли, взрослеть надо, взрослеть! Людям нужны не выдумки, а правда жизни... Сдерживая ругательство, услышанное прошлой ночью во сне от двойника, Чарли развернул «Хельгу» лицом к Эду. — Тогда и ты заканчивай врать, — процедил он, сжимая подрамник так, что побелели костяшки пальцев. — Ты не для людей взрослеть собираешься, а для неё! Тебе и на оперу плевать было, пока она не заикнулась, что ей такое нравится. Упрёк попал точно в цель — Эд подскочил на кровати, вытянулся в струну и угрожающе зыркнул на друга. — А тебе не насрать?! — вскинутый подбородок заставил Чарли вспомнить, что перед ним сын самого деспотичного человека в Меренберге после Алоизия Девятого. — Она вдова, мы с Элли разбежались. Чё не так? Ты... Ты чё, тоже глаз на неё положил?.. Хардинг-младший, как ни прискорбно, и мудр, и до невозможности глуп — если большинство знакомых считает его идиотом, их нельзя винить. — Ничего я не положил, она мне не нравится... в этом смысле, — произнёс Чарли едва не по слогам. — И не понравится, даже если мы с ней останемся последними людьми на земле. Знаю, у тебя наоборот обычно, но я не могу даже представить себя с кем-то, кто выглядит... ну как... как... — Как? — Эд насупился. — Она не дурнушка! Я, может, никого красивее в жизни ещё не видел! — Да она... почти как я! — Чарли поднял портрет, чтобы тот оказался возле его лица. — Вот! Просто... бр-р! Так что выдыхай, не собираюсь я красть любовь твою. Если хочешь, сам отнесёшь ей это. Не желая больше тратить время и силы на набросок и Хельгу в любом виде, Чарли добавил ещё каракулей по контуру — туда, где рукава и лиф платья. Блондинки и вправду никогда не нравились ему — за исключением Аэлиры. Но она эльфийка и чужая невеста, поэтому не считается. У Мэри волосы были русые. У Кейт, с которой он два раза ходил на свидания, — медно-каштановые. — А вот и отнесу, — Эдгар, забирая портрет, огрызнулся очень уж неуверенно. — Её дом здесь, поблизости, да? — Да. У стены дома куст розовый должен быть, — Чарли положил кусочек угля на подоконник. — Найдёшь. Только сейчас он почувствовал — тело просит пощады. Менестрель снял верхнюю одежду, неудобные туфли с пряжками. Лёг на кровать, отвернулся к стене и сказал, придавая голосу ту уверенность, с которой двойник Чарли в параллельном мире разговаривал со своим Эдом: — Стихи для оперы буду сочинять, если мужик раскается. Погружаясь в сон, он не придал значения тому, что Эд не ответил. Когда же проснулся, то был в доме один. Поняв, кто он, где находится и что вечер наступил, Чарли вылетел наружу как ошпаренный, попутно одеваясь. Он не удосужился проверить, есть ли в доме часы и просто молился на бегу высшим силам, чтобы успеть. Как оказалось, не зря. Один из лакеев успокоил менестреля — до назначенного времени осталось двадцать минут. Входя в кабинет Его Светлости, Чарльз Бланк уже восстановил дыхание, привёл в порядок и одежду, и мысли. Он был готов к сложностям, необычному заказу, очередному представлению с герцогом в главной роли... Но герцог был не в самом подходящем настроении для спектаклей. — Вы пунктуальны, друг мой, — мужчина поднялся из-за рабочего стола, подошёл к книжному шкафу. — Это прекрасно, потому что времени у нас мало. Чарли подумал, что сейчас Его Светлость достанет одну из книг в красной обложке. И ошибся. Книга была либо ключом, либо рычагом, а весь шкаф — потайной дверью в маленькую тёмную комнату. Комната, впрочем, быстро наполнилась тёплым светом: герцог зажёг несколько подсвечников. Обстановку внутри можно было назвать аскетичной. Никаких гобеленов, росписей на потолке и стенах. Софа, стол, стул... На столе стопка листов пергамента, маленький складной мольберт, уголь. Хозяин подготовился, ну конечно же. — Сегодня вы сделаете набросок моего портрета, — пояснил герцог, кивая на принадлежности для рисования. — Утром я полагал, что буду позировать регулярно и наблюдать за тем, как движется работа. Увы, я должен вернуться в столицу и провести там несколько недель. Вы будете предоставлены сами себе. Прошу сюда. С противоположной стороны от стола стояли два манекена. Их менестрель сначала принял за стражников. На одном действительно был старый доспех стражника, а на втором — парадный мундир. Тёмно-синий, с серебристыми эполетами. Чарли не разбирался в военных рангах своей страны, а в имперских тем более, так что определить звание владельца формы не смог. — Изобразить меня вы должны в этом мундире. Если для наброска нужно, я его надену, — из голоса герцога исчезли яркие эмоции, от которых веяло притворством. Он был предельно собран и серьёзен. — Нужно? — Да-да, — Чарли подобная смена тональности на миг сбила с толку. — А сколько у меня времени в запасе сегодня, Ваша Светлость? — Сегодня — сколько пожелаете, — герцог принялся снимать мундир с манекена. — В том углу — портрет, который должен стать вашим ориентиром. Взгляните. Нет средства лучше, чем свечной свет, для определения возраста картины — он проникает в каждую трещинку, делая её видимой. Дневной свет сглаживает неровности и скрывает недостатки, но зато не превращает голубой в зелёный: сейчас море на портрете неизвестной девушки выглядело именно таким. Чарли дал бы портрету лет пятнадцать-двадцать. Очертания гор, корабли с мечтами, тёмная драпировка, наполовину закрывающая арочный проём — всё на фоне было выполнено сглаженными мазками и призвано оттенить фигуру девушки. Даже платье из дорогого шёлка было написано глуше, чем овальное лицо с чётко очерченными скулами и высоким лбом. Тёмные волосы, волнами ниспадающие по плечам, плотно сжатые губы, прямой взгляд, горделивая осанка... В отличие от многих юных госпож, которых довелось рисовать Чарли, эта не стремилась подчеркнуть свою красоту и заигрывать со зрителем. Или с художником, который явно провёл за работой не один месяц. Он, бесспорно, мастер своего дела. Однако всё это, — баланс света и тени, текстура ткани, тонкие переходы вместо контрастов и резких бликов, — не было чем-то волшебным, как выразился герцог. — Я смогу за ним повторить, — Чарли отвернулся от портрета, поймав себя на абсурдной мысли, что и эта девушка ему знакома. — Хотя это нелегко. Герцог, застёгивая мундир, вновь расщедрился на похвалу: — Ваша решимость, Чарльз, мне нравится. Можете приступать. Чарли приступил незамедлительно. Изобразил герцога в анфас, в профиль, вполоборота — «натурщик» не торопил, не менял позу по своему желанию, не философствовал вслух, что позволило художнику уйти в работу с головой. По ощущениям, — которым Чарли доверился, ведь ему в глаза будто пригоршню песка швырнули, — работа заняла больше часа. Первый набросок особенно приглянулся герцогу. — За основу возьмёте этот, — сказал Альфред Ридли и поднялся на ноги. — Для работы нам предоставят всё необходимое. Я уже отдал распоряжения. — Благодарю вас, Ваша Светлость. Чарли тоже собирался встать, когда герцог остановил его. — Не торопитесь. Нужно добавить ещё одну деталь. Разминая затёкшие ноги, мужчина пересёк комнату. Его целью был шкаф из чёрного дерева с резными колоннами по бокам. На поясе герцог носил целую связку ключей — одним из них открыл дверцу. Что происходило дальше, рассмотреть мешала спина Его Светлости. — Вы когда-нибудь рисовали военные ордена или украшения? — спросил герцог, будто ощущая на себе чужой взгляд. — Украшения, — Чарли зашуршал набросками, согнувшись над столом, — приходилось. Ордена... нет, не припомню. Пять шагов — и герцог был у менестреля за спиной. Он потянул вперёд руку, держа что-то в кулаке, а потом его пальцы разжались. — Ч-что?.. — у Чарли перехватило дыхание. — Прошу прощения... Ваша Светлость. В-вы незаметно подкрались, я испугался!.. Ох. А это... что? Он прекрасно слышал, как герцог приближается, и знал, что перед ним. Просто отказывался верить, одновременно ища оправдания своему испугу, который был скорее восторгом. На цепочке, раскачиваясь из стороны в сторону в нескольких дюймах от носа Чарли, висел овальный медальон. Серебряная оправа с растительным орнаментом, в центре — драгоценный камень, редкий фиолетовый рубин. Примерно так и описывала принцесса Луиза свой амулет. — Возьмите, рассмотрите хорошенько, — герцог опустил украшение на поверхность стола. Цепочка, выпущенная из пальцев, издала одинокое «звяк». — Это семейная реликвия, она для меня очень важна. «Я этого не достоин, безымянный бог, но ты опять на моей стороне. Помоги ещё раз! Пусть он ничего не заметит! Пусть не заметит, как я волнуюсь...» Чарли потянулся за украшением и взял его — движение вышло не слишком медленным, но и не резким. Коснулся гладкой поверхности камня, и вдруг... — Проклятье!.. Огромного труда стоило не метнуть амулет в стену — внутри камня вспыхнула искра и тотчас растаяла. — О нет, это не проклятье, а магия, — смех герцога был хриплым и грустным. — Но как же вы правы, друг мой... Амулет недавно использовали, вот он и подаёт признаки жизни. Не бойтесь, он совершенно безопасен. А Луиза утверждала, дескать, ничем на вид не отличается от обычных украшений! — Раз вы так говорите, Ваша Светлость... — Чарли прочистил горло. — Что я должен сделать? — Нарисуйте несколько эскизов новой оправы — и можете быть свободны, — Альфред Ридли, утомившись сидеть, прилёг на софу. — Я думаю превратить его в брошь. «Несколько эскизов! — менестрель усмехнулся. — Может, ещё сходить неизвестно куда и найти неизвестно что?» В случаях, когда заказчик не мог определиться, каким предстанет на портрете, Чарли прибегал к помощи образов и поз, проверенных временем. С брошью поступил так же: на первом эскизе рубин обрамляли две ветви лавра, на втором от камня во все стороны расходились языки пламени разной длины — вот тебе и золотые солнечные лучи. Третий эскиз получился скромным: — никаких излишеств, только ободок в виде зубьев шестерёнки, с фактурой под сталь. Все три эскиза Чарли нарисовал быстро, а в перерыве между вторым и третьим сделал ещё один набросок, демонстративно смяв как неудачный — на нём артефакт принцессы был изображён без изменений. Чарли подсчитал количество звеньев в цепочке, прикинул её длину, размеры камня и оправы, скопировал узор на ней — плавный, текучий, симметричный. Ни одного человека не рисовал он с таким вниманием, как металлические завитки. Для чего? Да хоть... чтобы после этой «встречи» остались доказательства! Доказательства того, что не всё в их истории безнадёжно. — Знаете, а ведь вы — первый за годы, кого я впустил сюда. Это не просто комната, это... сокровищница моего сердца. — Это большая честь, — заканчивая третий эскиз, Чарли меньше всего жаждал душевного разговора с герцогом. — Я не заслуживаю... — Оставьте, — Его Светлость посмотрел на собеседника сквозь пальцы правой руки, которой прикрывал лицо. — Здесь моё прошлое, моё будущее и... самое ценное. Сюда я сбегаю от мира. У вас было такое место? Опять пахнуло Дитмаром. Колдун, прежде чем поймать их в ловушку, тоже изливал душу. — Да, Ваша Светлость, — Чарли понимал, что играет с хищником, не имея другого выхода. — Раньше мы с Эдом часто забирались на крыши домов в центральном квартале и смотрели на звёзды. На самом деле в то время звёзды были лишь предлогом для Эда — он использовал каждую минуту в компании Чарли, чтобы пересказывать ему легенды о рыцарях, битвах с драконами и том, как Рикард Острый Клинок защищал всех кого ни попадя. — Хорошо, когда есть, с кем помолчать, созерцая красоту природы, — протяжно выдохнул герцог. — Такие люди — большая редкость. — Я полностью согласен с вами, Ваша Светлость, — Чарли, дорисовав последний зубец шестерёнки, обрамляющей камень, скромно улыбнулся. — И благодарен судьбе за моих друзей. Герцог предпочёл третий эскиз и разрешил Чарли забрать их все — не совсем понимая, зачем ему столько «забракованных». Между шестью листами пергамента несложно было спрятать седьмой, единственно важный. Сворачивая их в свиток, менестрель с удивлением обнаружил: у него даже не вспотели ладони. На амулет Чарли не собирался больше смотреть, чтобы не вызвать подозрений, но всё-таки посмотрел — когда Альфред Ридли надел его себе на шею. Те из слуг герцога, кто зажигает фонари около дворца и в парке с наступлением вечера, представить себе не могли, как высоко оценил их труд Чарльз Бланк со своим никудышным зрением — до хозяйственного двора он добрался без происшествий, ни разу не споткнувшись и ни во что не врезавшись. Завидев в окнах дома у конюшен свет, с быстрого шага перешёл на бег — не терпелось увидеть лица друзей после того, как он им покажет «семейную реликвию». Такого никто из них точно не ожидает! Чарли будто опьянел от радости. Ему хотелось кричать, балагурить, сломать что-нибудь. — Вы там оборзели, устрицы трюмные?! Открывайте! И выражаться фразами собственного деда — виной тому была запертая дверь. — Добрый вечер, — на пороге Чарли встретил Гиланерис. — С тобой всё в порядке? — Добрейший! — менестрель без лишних слов отдал эльфу свиток и закружился по комнате в весьма условном подобии народного танца. — Угадай, где я был и что я там видел! — Боюсь себе представить, — юноша переводил взгляд со свитка на Чарли и обратно. — Кстати, пока помню... Эд просил передать, что... будет писать какую-то пьесу без тебя. Новость не омрачила момента. — А где... где он? — Чарли, запыхавшийся, рухнул на пол и раскинул руки в стороны. — Здесь, — голова Эда высунулась из соседней комнаты. — И я рядом спать с тобой не лягу, предатель. Чарли обессиленно рассмеялся, — ну и жестокая месть! — а затем сказал эльфу: — Ну давай, посмотри. Гиланерис развернул свиток, пригляделся внимательно к изображению на пергаменте. — Красиво, — наконец произнёс он. — В том смысле, что у тебя получается красиво, а не в том, что герцог красив... Вообще, он похож на стервятника. — Плевать на усатую рожу! Ты смотри дальше, — Чарли приподнялся на локтях. — Лист по счёту четвёртый. — Чё там? — Эд вспомнил, что не разговаривает с названным братом без посредников. — А, Ветерочек? Губы Ветерка изогнулись в привычной хитрой улыбке. — Это то, о чём я думаю? — спросил он Чарли, роняя остальные листы за ненадобностью. — Да чё он притащил, лопни моя селезёнка?! — Хардинг порывался покинуть своё убежище, но гордость не позволяла, видимо, оказаться близко к «предателю». — Не томи, Ветерок! Чарли ответил и Ветерку, и вместо него: — Наша волшебная безделица — только нарисованная. И мне известно, где герцог хранит настоящую.