Часть 3

Первой в моем помутненном сознании вспыхнула боль: несильная, но жутко неприятная, похожая на ломоту при простуде и проникшая, кажется, в каждую мышцу и кость. После через глухую пелену просочились звуки: странный гул и тихий шум словно от оборудования. Рефлекторно я захотела открыть глаза, но не смогла – веки мои, казалось, налились свинцом и отказывались подчиняться. Мне захотелось подвигать конечностями, чтобы вернуть себе контроль хотя бы над ними, но вдруг до ушей донеслись едва различимые голоса. Замерев и затаив дыхание, я вся обратилась вслух, пытаясь расслышать хоть что-то. – Сынок, она... надавить на жалость, сыграть на том... вы когда-то были дружны... ты знаешь... это все ложь. Я не сомневаюсь в тебе, – говорил плавный, почти трепетный голос, который в следующее мгновение стал в разы громче и резче: – Заставь ее страдать за каждый день, что они терзали тебя. За каждый день, что украли у нас. Пусть эта тварь кричит так громко, чтобы слышал ее подлый отец! А я буду рядом, здесь, за стеной.  Сердце мое предательски сжалось от страха. Все еще не открывая глаз, я уже знала, кто сейчас находился со мной в комнате. Отец, поднявший мятеж против моей семьи, и его сын, взятый нами в заложники после окончания первой гражданской войны в качестве гарантии мира.  Люциус и Калеб. Все долгие годы, что мы росли вместе, я предпочитала думать, что мой отец спас Калеба, привезя его к нам. Предпочитала игнорировать тихий едкий голосок, шептавший, что отец насилу вырвал маленького мальчика из рук его семьи подобно тому, как дерево с корнем вырывают из земли.  И с чего я решила, что Калеб навсегда об этом забыл?  Может, в этом и есть причина его перемены? Его жестокости?  Он ведь не тронет меня?... Где-то совсем рядом зашуршали одежды вперемежку с глухими удаляющимися шагами – и кто-то покинул помещение, где я оказалась, под громкий щелчок закрывшейся двери. Повисла тяжелая, звенящая тишина. Но Калеб был здесь – я чувствовала его присутствие. Сердце мое бешено колотилось, разгоняя кровь и требуя больше воздуха, но я боялась дышать слишком глубоко и громко. Боялась привлечь к себе внимание, будто это могло мне как-то помочь.  – Не притворяйся, мы давно знаем, что ты пришла в себя, – сказал Калеб и медленно подошел ближе.  Что я испытывала? Страх – перед тем, что он мог сделать со мной? Или просто волнение от неведения и невозможности предугадать следующие события? Иными словами – боялась ли я его? Нет. Все еще нет. Калеб не причинит мне вреда. Это все – фарс. Он должен подать мне хоть какой-то знак, чтобы я не боялась. Обязательно.  Я открыла глаза и подняла голову, ища его взглядом. Зрение не сразу свыклось с ярким освещением, а после я различила серые металлические стены, усыпанные датчиками вперемежку с диодами, черный, натертый до блеска пол из глянцевого материала, такой же черный потолок, увешенный камерами слежения, но главное – большое темное стекло в половину одной из стен, за которым – я сразу это поняла – была рубка наблюдения. Я же была прикована к металлической стойке, повторяющей форму человеческого тела и поднятой почти вертикально. Я попробовала дернуть руками и ногами, но тщетно – они оказались закованы в специальные держатели, которые тут же больно впились в мои запястья и щиколотки. Калеб стоял совсем рядом со мной у небольшой сенсорной панели, от которой к моей стойке тянулись несколько десятков черных проводов. На экране мелькали различные цифры, символы, а в центре – крутящийся вокруг своей оси силуэт женского тела. Это… я?  – Калеб, что происходит? – с опаской смотря на окно наблюдательской рубки, спросила я. – Сейчас я буду задавать тебе вопросы, и в твоих же интересах отвечать на них правду и без промедления, – сказал Калеб, не глядя на меня и продолжая что-то настраивать на панели. – Если ты попытаешься соврать мне или о чем-то умолчать, тебе будет больно. Ты поняла? Я не сразу нашлась с ответом. Казалось, мой мозг отказывался воспринимать всерьез смысл услышанного. Нет, это просто не может быть правдой. Черт возьми, не может! И сейчас я это докажу.   – Посмотри на меня, – сказала я тихо, но так, чтобы только он мог меня услышать. Калеб проигнорировал мои слова.  – Посмотри на меня, Калеб, – повторила я.  Снова ничего. – Посмотри на меня! – воскликнула я, не выдержав. Наконец он медленно поднял на меня глаза – по-прежнему холодные и отстраненные. Я жадно впилась в них взглядом, ища хоть малейший намек на то, что все это – неправда. Будь то едва уловимое движение бровью, краешком губ, головой – что угодно, что говорило бы: «Не бойся, я не причиню тебе вреда».  – Ты поняла меня? – спросил он. – Калеб, это я. Рейна, – тихо сказала я, с надеждой улыбнувшись. – Ты не узнаешь меня?  Едва заметно дернув головой, Калеб все же не отвел взгляд и продолжил смотреть мне в глаза. Но не с интересом или вопросом, нет. С холодной, окаменелой ненавистью, которая, казалось, принадлежит даже не человеку, а машине, созданной лишь для того, чтобы убивать.   Спустя несколько мгновений, словно разглядев в моих глазах все, что ему было нужно, Калеб опустил голову и нажал что-то на панели. Послышался звук включения, и у самого основания стойки заплясали искры тока. К горлу моему подкатила паника. – Ты собираешься пытать меня? – спросила я, уже совсем плохо сдерживая страх в голосе.  – Все зависит от тебя, принцесса, – без всякой усмешки сказал Калеб, а потом снова поднял на меня глаза: – Итак, мы получили сведения, что твой отец ведет переговоры с правительством соседней планеты. Они вступят в войну?  Я знала, что мне нужно контролировать свое лицо, чтобы ни одним движением мышц не выдать свою осведомленность. Но этот вопрос настолько удивил меня, что я не сдержалась и все же округлила глаза. Откуда Ордену об этом известно? Эти переговоры ведутся в строжайшей секретности, и только несколько человек во всем королевстве знают о них... Неужели Орден завербовал кого-то настолько близкого к моему отцу? От этой мысли у меня засосало под ложечкой.  Прекрасно осознавая, что своей реакцией я выдала себя с головой, я все же попыталась хоть как-то спасти положение: – Мне ничего об этом не известно. Отец... никогда не позволял мне присутствовать при этих переговорах и не рассказывал о результатах, – стараясь придать своему голосу твердости, сказала я. Калеб, все это время не сводивший с меня глаз, недобро прищурился.  – Я повторю в последний раз: если ты попытаешься меня обмануть, ты пожалеешь об этом, принцесса. Говори правду, – медленно проговорил он, чеканя каждое слово. – Я не вру, я правда ни о чем не знаю... – ответила я, выдерживая его пристальный взгляд, а потом добавила почти шепотом: – Калеб, пожалуйста, ты ведь... Я знаю, ты не способен причинить мне вред. Губы его дрогнули в почти злобной усмешке, от которой у меня сердце ушло в пятки. – И с чего вдруг такая уверенность, принцесса? Думаешь, за годы плена у меня развился стокгольмский синдром? – с издевкой в голосе сказал он. Я опешила от его слов. О чем он говорит? Какой стокгольмский синдром?...  – Нет, я... Но он не дал мне договорить, резко подняв руку в воздух. – Довольно. Я даю тебе последний шанс. Соседняя планета присоединится к войне?  – Калеб... Я едва успела уловить взглядом движение его руки над панелью прежде, чем все мое тело пронзила адская боль. Казалось, сами кости начали плавиться внутри, поджигая мышцы, а за ними и кожу. Я не сдержала крика, что тут же отразился от черных стен чудовищным эхом. Перед глазами моими на несколько мгновений потемнело, а после все резко прекратилось. Из секундного полуобморока меня вырвал громкий крик:  – Отвечай мне!  Я не заметила, когда он успел подойти ко мне вплотную. Так, что между нашими носами оставалось не более пяти сантиметров. – Отвечай! – прокричал он мне в лицо. Сердце мое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди от шока и недавно пережитой боли. Я с ужасом смотрела на Калеба, больше не в силах сдерживать животный страх, что сдавил мои легкие, норовя лишить всякого кислорода. Мое тело все еще подрагивало от пережитого разряда тока, хотелось вырваться, закрыться, защититься, но я не могла пошевелить ничем, кроме пальцев. От этого чувство паники только усиливалось. – Я ничего не знаю! Прекрати! – прокричала я в ответ, чувствуя, как по щекам побежали предательские слезы.  – Лжешь, принцесса, и я заставлю тебя говорить, – прошипел он и направился обратно к панели. – Нет! – только и успела выкрикнуть я прежде, чем тело снова пронзила адская боль. На этот раз она длилась дольше. Я кричала, извиваясь на стойке и задыхаясь от слез вперемежку с адреналином. Это просто не могло быть реальностью. Это сон. Сейчас я проснусь. Пожалуйста, пусть сейчас я проснусь!... – Я снова повторю свой вопрос, – донесся до меня голос Калеба, когда полуобморок слегка рассеялся. – Они вступят в войну? О чем твоему отцу удалось с ними договориться?  Нет, это все происходит взаправду. И это делает со мной он – Калеб.  Прозрела наконец, дура? Ты ведь видела, на что он способен. На что ты надеялась?  Он – твой враг. И ты ему – враг. Которого он не пощадит.  Ты в ловушке. И сама же позволила себя в нее заманить. Теперь тебе отсюда не выбраться. По крайней мере, живой.  Но я все еще могу сделать хоть что-то. И это – остаться верной своей стране.  Глаза мои, казалось, вот-вот вспыхнут – такими горячими они ощущались. Слегка раскачиваясь на стойке из-за тяжелого дыхания, я подняла на Калеба взгляд из-под полуопущенных от слабости век и бесцветно усмехнулась.  – Я ничего не знаю, а даже если бы знала – не сказала бы.  – Она лжет! – вдруг послышался почти визгливый мужской голос откуда-то из динамиков. Калеб слегка наклонил голову набок, смотря на меня. Секунда, две, три... Он словно изучал меня, выражение моего лица, мою реакцию. Вдруг он перевел взгляд вбок, куда-то в пустоту, будто задумавшись о чем-то.  Или вспомнив?... – Калеб, – тихо позвала я. И он резко перевел взгляд обратно на меня, еще сильнее прищурившись. – Я заставлю тебя говорить, принцесса. Нет, я не буду умолять. Я выдержу. Пусть сойду с ума от боли или умру – ни он, ни его сумасшедший отец не услышат моей мольбы. Я не доставлю им такого удовольствия.  Я успела сжать зубы за мгновение до того, как мое тело пронзил новый разряд тока. Я разрешила себе кричать, чтобы эта адская боль переносилась легче.  Если это вообще было возможно. – Говори, – спокойно произнес Калеб, остановив пытку. – Пошел к черту! – прошипела я, уже плохо различая черты его лица из-за пелены перед глазами. Снова разряд.  «Еще! ЕЩЕ!» – послышался где-то на фоне визг Люциуса. – Отвечай мне! – прокричал Калеб. В ответ меня вырвало прямо на пол. Сознание начало стремительно угасать, но еще несколько раз на мгновение прояснялось, словно из последних сил цепляясь за реальность.  Постепенно боль практически перестала ослабевать даже когда Калеб прекращал подачу тока. Мне казалось, что она въелась в мое тело и уже никогда меня не оставит. А может, она была здесь всегда?... Где-то вдали послышался детский смех. Он становился все громче и громче, а чернота стен перед глазами сменилась светом солнечных лучей.  – Потому что я всегда буду на твоей стороне, – раздался сзади моей черепной коробки голос Калеба-подростка.  Это... галлюцинация?  – Лжец, – прохрипела я, уже не в силах даже открыть глаза.  – Что ты сказала? – послышался голос другого Калеба где-то спереди. – Ты солгал мне... – горько усмехаясь, выдавила я.   Послышались быстрые приближающиеся шаги, а после в лицо ударили судорожные слова:  – В чем?!  Собрав в кулак последние силы, я с трудом разлепила горячие веки. Калеб стоял почти вплотную ко мне. Наши взгляды встретились. – Ты обещал всегда быть на моей стороне, – прохрипела я. – Я больше не твоя шавка, принцесса, – тихо процедил он. – Ты никогда ей не был. Ты был моим... – начала было я, но губы уже переставали слушаться, а яркий свет перед глазами стал стремительно сменяться тьмой. – Кем?! – тихо и сдавленно, словно сдерживая себя, спросил Калеб, обжигая дыханием мой нос. – ...моим солнцем, – ответила я и потеряла сознание.

***

На этот раз я пришла в себя резко, словно вынырнув из воды, и первое, что неосознанно попыталась сделать – это пошевелить руками. Оказалось, они больше не были скованы, напротив – свободно лежали поверх... постельного белья? Несколько раз поморгав, чтобы вернуть фокус зрению, я оглядела себя: на мне была хлопковая ночная рубашка молочного цвета с коротким рукавом, по грудь я была укрыта одеялом, а под шеей ощущалась довольно мягкая, но упругая подушка. Взгляд мой прошелся по рукам: кожа на них местами была покрыта большими сине-желтыми синяками – последствиями ударов током. Кисти в местах соприкосновения с металлическими держателями были в красных, уже начавших синеть линиях. Я живо представила, как сейчас, должно быть, выглядят мои ноги, но не стала срывать с себя одеяло – меня одолевала болезненная слабость. Я подняла глаза и принялась изучать пространство вокруг, прогруженное в полумрак. Светлые стены, у моей кровати – медицинское оборудование и лампа-ночник, служившая сейчас единственным источником слабого света, большой комод у противоположной стены, и две двери: одна, должно быть, выход, а вторая – в санузел... Комната, в которой я оказалась, была похожа на медицинскую палату. Здесь было и окно, в которое дул ночной ветер, едва заметно играя задернутыми занавесками. Значит, снаружи была улица, и можно попытаться хоть как-то узнать, где я нахожусь. Но едва я собралась встать с кровати, как одна из дверей резко распахнулась, впуская в комнату яркий, режущий глаза холодный свет. На мгновение в проеме замерла темная фигура, одетая в мантию, а после, закрыв за собой дверь, плавно, даже грациозно прошла вглубь комнаты по направлению ко мне.    – Здравствуй, дитя. Как ты себя чувствуешь?  Я узнала его голос быстрее, чем сумела сфокусироваться на его лице. Люциус. От того, насколько правдоподобно в его голосе звучали забота и доброта, мои внутренности сжались в холодном спазме. Я внимательно вгляделась в его лицо: как всегда бледное, но точеное, словно вырезанное из самого светлого мрамора. Его немного раскосые глаза фиолетового цвета сейчас искрились теплом, а тонкие, но фигурные губы были растянуты в самой доброжелательной улыбке. Вокруг них квадратом с мягкими углами была выбрита едва заметная бородка, а темные прямые волосы были зализаны назад. Зрение не подвело меня, он действительно был одет в мантию – темно-фиолетового цвета с бежевым узором, а под низом черный атласный костюм из свободных брюк и такой же рубашки, перетянутой поясом.   Я неоднократно смотрела его публичные выступления – безусловно, талантливые, даже виртуозные. Но только сейчас, наконец встретившись с ним лицом к лицу, я поняла, почему так много людей пошли за ним. Казалось, что он и не человек вовсе. А кто-то, подчинивший себе саму темную материю, кому достаточно всего одного взгляда, чтобы безошибочно считывать мысли и чувства людей вокруг. Но я знала, что это напускное. Он хочет, чтобы все именно так про него и думали. Поэтому я насилу приказала себе унять дрожь и отключить все эмоции. Ибо именно они – его пища. – Что вам нужно? – спросила я.  Люциус хмыкнул, подошел к моей кровати и сел на ее край.  Я еле поборола желание вскочить и броситься прочь.  – Я пришел справиться о твоем здоровье, вчера Калеб пусть и не оправдал всех моих ожиданий, но все же… доставил тебе определенный дискомфорт, – начал Люциус, не сводя с меня пристального, но по-прежнему невероятно доброжелательного взгляда. – В конце концов, какой с тебя будет прок, если ты сломаешься после первого же допроса. У меня на тебя большие планы, девочка.  По моему позвоночнику пробежал холодок.  – Что вы с ним сделали? – спросила я сквозь сжатые в ненависти зубы.  – Умилительно, что тебя его судьба волнует больше своей. Почему же, интересно? – все так же тепло улыбаясь, спросил Люциус, не сводя с меня пристального взгляда.  Я с вызовом посмотрела на него в ответ и повторила: – Что вы с ним сделали? В ответ Люциус лишь самодовольно усмехнулся и принялся не спеша разглядывать мое лицо, ненадолго задерживаясь на каждой детали, словно смакуя. Когда он взглядом дошел до шеи, то резко вернул его к моим глазам и сказал: – Что ж, я планировал поведать тебе об этом позже, но раз ты настаиваешь, я не буду тебя томить, – мягко сказал Люциус и повернул голову к окну.  С мгновение он молчал, слегка прищурившись, а потом начал свой рассказ:  – Выкрасть Калеба было непросто, мы готовили эту операцию много месяцев. Решили все скрыть под диверсией, о которой тебе прекрасно известно. Все получилось, мы смогли забрать Калеба, правда, он серьезно пострадал и несколько дней провел в беспамятстве от боли. Но как бы там ни было, я был рад, что он вернулся, что он снова дома. Однако мое счастье длилось недолго. Потому что на третий день своего беспамятства он вдруг начал звать во сне… тебя. Люциус оторвал взгляд от окна и перевел на меня – все еще невероятно теплый и приветливый. Губы его дрогнули в усмешке, и он продолжил:  – Сначала я не мог разобрать, что он бормочет. Но потом все отчетливее слышал: «Р-рейна, Р-рейна». Прошли еще сутки прежде, чем он наконец не очнулся. И каково было мое разочарование, когда вместо радости от воссоединения с отцом я увидел в его глазах лишь настороженность и холод. Не было никаких сомнений: он сразу меня узнал. Видимо, вы каждый день внушали ему, какой я монстр. Я объяснил, что мы его спасли и он снова дома, но первым его вопросом было: «Что с Рейной? Она пострадала?».  Люциус замолчал, опустив голову и потирая переносицу. Несколько секунд он смотрел в одну точку перед собой, а после вновь поднял на меня глаза – но теперь полные презрения и жгучей, лютой ненависти.  – Я спросил, почему его это волнует. И оказалось, что мой сын воспылал к тебе горячей любовью за то время, что был вашим пленником, – сказал он, и каждое его слово, казалось, сочилось ядом. – Только услышав, что ты жива и никто тебя не трогал, он наконец открылся для разговора. Спешу тебя огорчить: несмотря на все ваши старания, он хотел понять меня и был рад вернуться в свой настоящий дом. Я видел это в его глазах, слышал это в каждом его вопросе о нашей семье, о прошлом. И я был счастлив. Пока в один момент не спросил, что полезного для нашего дела он узнал за все время, что провел в вашем плену. И тогда Калеб отказался выдать хоть что-то, что могло навредить твоей семейке. Навредить... тебе.  Он говорил, что мне проще сразу его убить, но он никогда не поставит твою жизнь под угрозу. Я не верил своим ушам, пытался вразумить его, напомнить, с кем именно он жил все это время, но тщетно. Это и правда было что-то глубинное, что-то, что простыми разговорами не вырвать из его сердца… Но я не собирался проигрывать, не собирался снова отдавать его вам. И решился на отчаянный шаг, чтобы освободить его. Очистить от той погани, которой вы загадили его душу.  – Ч-что вы сделали? – тихо спросила я, чувствуя, как внутри все холодеет. Глаза Люциуса сверкнули – то ли гордостью, то ли яростью.  – Я выкорчевал из его головы и сердца все, что было связано с тобой. Мы прозвали это «ритуалом очищения». И ритуал этот длился долго – несколько темных мучительных месяцев... Сначала я хотел обойтись малой кровью. Сказал ему, что ты была рада его смерти и приказал моим людям сфабриковать видео якобы с видеокамер в вашем дворце, где твой цифровой двойник говорит, что без Калеба жизнь наконец-то стала лучше. То же самое сделали и про всю твою семью с разных ракурсов и в разных обстоятельствах… Но он не поверил. И тогда я решился на отчаянный шаг: приказал каждый день накачивать его специальными веществами, чтобы мозг стал более восприимчив, и показывать эти видео из раза в раз. В этом состоянии он становился более разговорчивым, поэтому я быстро узнал, что, оказывается, твой отец с самого начала относился к нему предвзято. Как и ко всему, что он считает недостаточно чистым и безупречным по сравнению с его августейшей особой. После долгих бесед со мной Калеб в конце концов выпустил на свободу всю свою ненависть к нему. А затем и ко всему вашему вшивому королевству.  Люциус на мгновение опустил взгляд на мою шею, потом грудь, живот – и обратно. А потом снова посмотрел мне в глаза и продолжил все с тем же ядом в голосе:  – Но не к тебе. Ты оставалась нерушимой крепостью в его голове и сердце, что бы я ни говорил, что бы я ни делал. Когда я пытался вразумить его и объяснить, что ты не можешь отличаться от своей семейки – насквозь прогнившей и упивающейся собственной властью, – он уверял меня, что ты другая, что он спасет тебя. И тогда я призвал на помощь своих шаманов, которые погрузили Калеба в наркотический сон и с помощью гипноза попробовали внушить новые воспоминания о тебе. Это было опасно, мой мальчик мог сойти с ума, но в конце концов все обошлось. И у нас получилось: уже после первой попытки он больше не заливался соловьем о том, какая ты прекрасная и невинная, а лишь растерянно молчал, когда мы спрашивали о тебе. Тогда мы решили повторить этот ритуал несколько раз, пока он окончательно не перестал отличать уродливую реальность от новых воспоминаний, что мы подарили ему. Люциус снова замолчал, на этот раз чтобы насладиться моей реакцией. А я лишь во все глаза смотрела на него, не веря своим ушам. Не веря, что кто-то может быть настолько жесток по отношению к собственному ребенку. Мне хотелось рвать на себе кожу, лишь бы не чувствовать горечи от осознания, что моя семья, мы это допустили. Что не защитили Калеба и повелись на глупый обман с диверсией. Почему мой отец не спас его, раз догадывался, что это не просто пожар? Почему позволил этому случиться?… – Оставался лишь финальный штрих, – снова заговорил Люциус, не сводя с меня глаз. На губах его застыла почти кровожадная улыбка: – Существующие воспоминания о тебе. Они продолжали камнем висеть у него на груди и не давали всплыть наверх, к свободе. И тогда я начал уверять его, что все это – обман. Что много лет твоя семья готовила из него оружие против нас, с помощью тех же веществ внушая ложные воспоминания, чтобы вызвать у него преданность и лояльность, а потом отправить назад к нам и сделать двойным агентом. Ты бы видела, как он плакал у меня на руках, благодаря за то, что я очистил его разум от этой заразы. И ведь так оно и есть. Я вытравил из него всю ту чушь, что вы навязали…  – Мы ничего ему не навязывали, мы любили его как члена семьи… – начала было я, а потом осеклась, ужаснувшись собственному голосу – мертвому, пустому, лишенному всякой надежды.  Мое сердце бешено колотилось где-то у самого горла, руки, покрывшиеся холодным потом, дрожали, судорожно сжимая одеяло. Фантазия тут же изобразила Калеба, прикованного к той же пыточной стойке, что и я недавно, – измученного, одурманенного, не отделяющего реальность от бреда… С красными, опухшими глазами, сухими губами, дрожащими руками и абсолютно безжизненным взглядом… Затем картинка сменилась, и передо мной вдруг возник образ Калеба с записи казни губернатора Марелии. Теперь я получила недостающий пазл и поняла, кого я видела. Это был не мальчик, что защищал меня от ночных кошмаров и грозы. Это была лишь его оболочка, а внутри… Жив ли он? Или навеки погребен под тяжестью страданий и навязанных иллюзий?  По щекам моим побежали слезы. Горло сдавили рыдания. И мне было плевать, что враг упивается моей слабостью. От бессилия я сжимала и разжимала кулаки, все тело кричало и зудело от желания вскочить, помчаться куда угодно и сделать хоть что-нибудь, чтобы исправить, спасти, уберечь… Но я ничего не могла сделать.  Ничего.  – Зачем вы все это мне рассказываете? – захлебываясь отчаянием и ненавистью, прохрипела я. – Не боитесь, что я все ему расскажу и ваш морок спадет?  Люциус рассмеялся моей угрозе. Да я и сама понимала, как нелепо она звучит.  – Теперь он никогда тебе не поверит. Но ты права, что я не просто так поведал тебе обо всем. Как я уже сказал, у меня на тебя большие планы, дорогая, – мурча, словно сытый кот, сказал Люциус. – Я не буду раскрывать тебе все карты сразу, детали мы обсудим позже, но если коротко, то от тебя потребуется быть умницей и послушно сыграть ту роль, которую я для тебя заготовил.   Люциус сделал паузу, испытывающе смотря на меня. Я молча выдержала его взгляд, уже зная, что он скажет дальше.  – Но если ты откажешься, то все, через что по твоей вине прошел мой сын, случится и с тобой. И будь уверена, я вдоволь на тебе отыграюсь за моего мальчика.  Сердце мое, на удивление, даже не дрогнуло от его угроз.  – Почему сразу не перепрошить меня, как его, и дело с концом? – спросила я.  – Понимаешь ли, Калеб продемонстрировал уникальную стойкость и силу во время этих ритуалов, – не без самодовольства в голосе объяснил Люциус. – И когда я принимал решение о том, стоит ли их проводить, у меня не было никаких гарантий, что он в итоге не повредится рассудком или вообще останется жив. Но в его случае я не мог не пойти на этот шаг, ибо я должен был спасти моего мальчика.  – Потому что настоящий он, преданный моей семье, вам был просто не нужен, – фыркнула я, отводя взгляд в сторону.  Люциус пропустил мои слова мимо ушей:  – С тобой же я не могу так рисковать, сумасшедшая или мертвая ты для меня бесполезна. Но будь покойна: если ты проявишь упрямство, то я непременно залезу в твою аккуратную миленькую головку, дитя. И ты станешь моей марионеткой. Если, конечно, выживешь.  С мгновение я невидящим взглядом рассматривала точку на комоде у противоположной стены, пытаясь осмыслить все, что сейчас услышала. Но Люциус не позволил мне погрузиться в размышления:  – Что ж, теперь позволь я тебя оставлю. У меня еще много дел, а тебе нужен отдых. Завтра я снова тебя навещу, и мы обсудим более детально наше… сотрудничество. За дверью всегда дежурит охрана и служанки, так что… – Люциус сделал многозначительную паузу, а потом продолжил: – Ты можешь обращаться к ним по любой нужде. Чувствуй себя как дома, моя милая. И доброй ночи.  С этими словами он поспешно встал и, шурша мантией, вышел прочь из комнаты. Немигающим взглядом я продолжила смотреть на комод, и только спустя несколько минут поняла, что все это время в моей голове не было ни единой мысли. Только тихий шум. Я оказалась на самом дне. По собственной вине — что непростительно для единственной наследницы престола. Я позволила заманить себя в ловушку, как наивного ребенка. Но был ли у меня шанс избежать этого? Когда-нибудь я вернусь к этим размышлениям, но сейчас мне нужно думать, что делать дальше.  Тело пронзила фантомная боль — воспоминание о том, что со мной сделал Калеб. О пытках, которым он меня подверг. И пусть теперь я знала, что стало причиной его жестокости и отстраненности, это нисколько не умаляло моей горечи. Мне казалось, что-то оборвалось во мне навсегда. Что-то светлое, почти святое, что казалось незыблемым.  Жив ли ты еще, Калеб? Или я больше никогда не увижу и не услышу тебя настоящего? Тело снова непроизвольно дернулось от страшных воспоминаний, перед глазами возникло лицо Калеба — бесстрастное, холодное, лицо убийцы.  А после вспомнился его секундный взгляд в пустоту — словно на мгновение он выпал из реальности и впал в замешательство.  «Кем?!» — раздался в моей голове яростный крик, в котором только сейчас я расслышала нетерпеливое жгучее любопытство. Нет, — жажду истины.  Или я хотела ее слышать?… Я встала с кровати, подошла к окну и аккуратно отодвинула занавеску. Моему взору открылся спящий каменный город, в котором почти не было света — только в некоторых окнах мерцали свечи или камины. Видимо, Орден все еще не мог позволить себе использовать электричество круглосуточно. Какая ирония, Люциус. Уже много лет ты обещаешь людям светлое будущее и мнишь себя мессией, но до сих пор не смог обеспечить своим последователям такую простую вещь, как бесперебойная подача электроэнергии. Или это твой очередной хитрый психологический ход по промыванию их мозгов?  Как бы ты ни старался запугать меня, я не собираюсь становиться твоей марионеткой, Люциус, о нет. И раз уж я здесь, то сделаю все, чтобы разорить твое насквозь прогнившее осиное гнездо.  И я не отдам тебе Калеба без боя. Истинные воспоминания невозможно стереть. Их можно заглушить, подавить, исказить, но полностью стереть — ни за что. Ты заплатишь своей жалкой жизнью за все страдания, что причинил мне, ему и всему нашему королевству.  Я стану твоей погибелью, чертов ты псих. Даже если это будет стоить мне жизни.