Часть 4

Церемония посвящения новых членов Корпуса королевских стражей длилась уже второй час, из-за чего мои пятки начинали потихоньку гудеть. Я так и знала, что не стоит надевать каблуки, но мама была непреклонна. Мы с Калебом стояли на пьедестале позади моих родителей, принимавших клятву верности от новоиспеченных стражей. Мне стоило больших трудов уговорить отца позволить Калебу находиться с нами в этот торжественный момент, а не среди высшей знати, как это бывало раньше. В конце концов, он член нашей семьи. И мне надоело, что в такие важные для нас моменты он всегда оставался в стороне.  – И все-таки красивая церемония, да? – спросила шепотом я, наклоняясь к Калебу. Он не ответил. Я с удивлением посмотрела на него и не сдержала улыбки: Калеб как завороженный следил за происходящим и, казалось, даже не дышал. Ему всегда нравилась эта церемония и вообще имидж королевских стражей. Он проникся ими, когда несколько лет назад впервые отправился с моей семьей в турне по стране, где наша личная охрана, естественно, сопровождала нас на каждом шагу. Кодекс велел им быть тихими и немногословными, что добавляло шарма в глазах народа. И в глазах Калеба. После той поездки он много говорил о своем желании однажды стать королевским стражем и с надеждой смотрел на моего отца, но тот всегда отвечал уклончиво.  Я думала, что с тех пор желание Калеба поугасло, но теперь я отчетливо видела, что ошибалась.  – Калеб? – тихо позвала я и аккуратно коснулась его предплечья. Он вздрогнул и резко повернул голову в мою сторону. – А?  – Ты так смотришь на них… Все еще хочешь стать стражем? – спросила шепотом я. Калеб отвел глаза и густо покраснел – вплоть до кончиков ушей.  – Я… ну, я… – замялся он, а потом отмахнулся: – Рейна, давай потише, а то нас могут услышать. Его Величество будет недоволен. Я не стала настаивать, и мы оба снова повернулись лицом к публике. Мысленно я пообещала себе после обязательно поговорить с отцом о посвящении Калеба в королевские стражи.  И когда через пару дней мне наконец удалось найти для этого минутку в плотном графике короля, я получила решительный отказ. – Но почему?! – возмутилась я, чувствуя, как от негодования начинает гореть лицо. – Потому что еще рано об этом думать. Ему только 16 лет. Кроме того, я приготовил для Калеба иную роль… – начал было отец, но я даже не хотела слушать. – И какую же? Ты повторяешь это уже несколько лет, но никто до сих пор не знает, что же это за роль такая! – взорвалась я. – И знаешь, почему? Потому что ее нет, и ты все врешь! Ну почему ты так ему не доверяешь?! Что он такого сделал? Не выдержав, отец с силой ударил кулаком по столу и прокричал:  – Довольно, Рейна! Ты забываешь, с кем говоришь! Если я о чем-то умалчиваю, значит так надо для блага всех нас! От резкости в его голосе на глаза мои навернулись слезы. Увидев их, отец мгновенно смягчился: – Я доверяю Калебу, иначе бы не позволял вам проводить столько времени вместе. Просто пока рано принимать такие решения. Но когда час настанет, я обязательно обсужу этот вопрос с тобой. Хорошо?  Новая волна возмущения захлестнула меня: значит, никакой иной роли нет, и отец просто не хочет делать Калеба королевским стражем. Равно как и не хочет называть мне причину. Едва сдерживая гнев, я выдавила тихое: «Хорошо», присела в реверансе и пулей выскочила за дверь его кабинета.  Такая несправедливость душила меня. Я отчаянно боролась с комом слез, подкатившим к горлу, дабы не разрыдаться прямо на глазах у прислуги, снующей по коридору то туда, то сюда. Одна из фрейлин, о чем-то переговаривавшаяся со стражником, заметила мое состояние и поспешила узнать, что случилось, но я быстро прошла мимо нее и не нашла в себе силы хоть что-то ответить. Мама бы наверняка была мной недовольна: наследница Его Величества, дочь великой династии, и такая несдержанность. Она с детства учила меня, что на моем лице всегда должна быть дежурная улыбка, вне зависимости от моего истинного настроения. Но сейчас мне было плевать на эти правила. Мне хотелось не видеть никого и ничего.  Калеб перехватил меня за несколько поворотов до моих покоев.  – Эй, что случилось? – спросил он, с тревогой заглядывая мне в глаза. Я не хотела ему рассказывать, ведь мнение моего отца много значило для него. Конечно, Калеб и без того видел, что король относится к нему отстраненно и прохладно, но зачем лишний раз напоминать ему об этом? – Ничего, я просто… Читала грустную книгу, – ответила я первое, что пришло на ум. – И она тебя не только расстроила, но и напугала, раз ты так неслась по коридорам? – усмехнулся Калеб. Понимая, как нелепо звучит моя ложь, я грустно вздохнула и опустила взгляд. – Я… прошу, не обижайся, я не хочу сейчас об этом говорить. Калеб на мгновение замолчал, а я не решалась поднять голову и посмотреть на него, потому что знала: на его лице сейчас наверняка отчетливо читается обида и грусть. Но уже через несколько секунд он сказал:  – Хорошо. Мне уйти?  – Нет! – выпалила я и неосознанно схватила его за предплечья. Калеб удивленно смотрел на меня. Поняв, что сделала, я покраснела и медленно отпустила его. – Побудь со мной? Я проверю, кто сейчас в комнате прислуги, и позову тебя, – сказала я. Калебу запрещено было входить в мои покои – как и мне в его. Правила дворцового этикета в принципе запрещали любому представителю мужского пола находиться со мной наедине – кроме отца, разумеется. Но мы с Калебом нашли лазейку еще в детстве, когда очень не хотелось прерывать очередную увлекательную игру или разговор: я впускала его к себе через ход для прислуги, который вел в мои покои через скрытую в стене дверь. О нашей шалости знала только моя няня и главная горничная, которые покрывали нас уже много лет и провожали Калеба ко мне так, чтобы никто другой во дворце об этом не узнал. Конечно, няня не сразу решилась на этот шаг, но, когда я в очередной раз со слезами на глазах умоляла ее сжалиться, она заставила меня пообещать, что все наши встречи будут только дружескими. Тогда я даже удивилась такой просьбе – а какими еще могут быть эти встречи? И только спустя много лет я стала догадываться, что няня имела в виду. Но все это все равно казалось мне полной чушью – Калеб мой друг, почти как брат. Им всем не о чем беспокоиться. – Хорошо, я тогда пройдусь дальше, чтобы не привлекать внимание, – сказал Калеб и пошел прочь от двери моих покоев, неспеша прогуливаясь вдоль увешанных старинными картинами стен и внимательно их изучая. Когда я вошла в свою комнату, то тут же позвала прислугу. Через мгновение ко мне вышла Дана – самая младшая из горничных.  – Чем я могу помочь, Ваше Высочество? – робко спросила она. Я принялась лихорадочно придумывать причину, по которой ее можно было бы спровадить куда подальше и заодно узнать, кто еще находится в комнате для прислуги.  – Ты одна? – начала я. – Нет, Ваше Высочество, со мной еще Маргарет и Тия, – ответила Дана. Черт, аж трое. Ну же, Рейна, думай! – У меня будет задание для вас троих, – начала я, попутно продолжая отчаянно соображать. – Слушаю?  – Ты… э-э-э… Отправляйся к почтовикам, проверь, не прислали ли на мое имя что-то, – сказала я, стараясь звучать как можно более убедительно. – Сию минуту, Ваше Высочество, – ответила Дана и присела в реверансе. – Маргарет пусть… принесет мне с кухни мой любимый пирог, мне сказали, он уже готов, – продолжила я. – А Тия…  Я замолкла, не в силах придумать третье задание. Ну же, Рейна!  – А Тия… э-э-э… Пусть снесет мой любимый костюм для верховой езды в прачечную, вчера я в нем вымазалась в грязи, – выпалила я и бросилась к шкафу с одеждой, откуда поспешно достала нужный комплект. В прачечной, наверное, удивятся идеально чистому костюму, но это уже потом. Сейчас мне нужно было любой ценой спровадить всех трех прочь из комнаты. Пока не вернулся кто-то еще. – Все ясно? – спросила я, с напускной строгостью смотря на Дану. Та, сжавшись под моим взглядом, кивнула, присела в реверансе и поспешно удалилась. Я бросилась к двери для прислуги и прислонилась к ней ухом: вот Дана передала мои слова остальным горничным, вот послышался шорох, шаги, негромкие переговаривания, а после все стихло. Я осторожно приоткрыла дверь и позвала:  – Есть кто?  Ответом мне была тишина, нарушаемая пением птиц, проникавшим в помещение через приоткрытое окно. Я быстро прошлась к выходу, открыла дверь в основной коридор и тихо позвала:  – Калеб?  Тот появился словно из ниоткуда – а точнее, из-за спины большой статуи, стоявшей неподалеку. Я жестом приказала ему подойти. И когда мы вернулись в мои покои, я спросила:  – Тебя никто не видел?  – Нет, – улыбаясь, ответил Калеб.  Я быстро вернулась к двери для слуг, нажала на нужные кнопки на панели в стене, и прямо в воздухе возникло силовое поле, которое служило звукоизоляционным щитом. Еще пара нажатий, и в двери послышался щелчок – я закрыла ее со своей стороны.  Калеб, как обычно, разместился на большом диване, который стоял у окна напротив моей кровати. Я судорожно задернула шторы и зашипела на него: – Куда ты развалился, а если бы тебя увидели? Балкон спальни родителей совсем рядом, если мама и какая-нибудь из горничных... – Брось, я все проверил, – отмахнулся от меня Калеб. – Когда?! За ту секунду, что шел до дивана?  – Да. Там чисто, не переживай. Я закатила глаза и села на кровать, обхватив себя руками. Адреналин, который бушевал в моей крови каждый раз, как я протаскивала Калеба в свою комнату, начинал постепенно угасать, уступая месту недавнему разочарованию и возмущению.  Мне было жаль Калеба. И обидно за него. Что-то мне подсказывало, что отец никогда не позволит ему стать стражем, как бы я ни упрашивала. И мне вдруг захотелось хоть как-то предотвратить ту боль, которую это решение наверняка принесет Калебу в будущем. – Скажи, ты все еще хочешь стать королевским стражем? – спросила я. Улыбка мгновенно сошла с его лица, уступая место стеснению. Не сразу, но он ответил: – Да. – Почему? Они ведь всю жизнь проводят рядом с моей семьей без права самим распоряжаться своим временем и возможностями. Словно цепями прикованы. Жизнь такая интересная, неужели тебе не хочется узнать разные ее грани? – спросила я. Калеб робко улыбнулся. – Нет, мне достаточно той жизни, что я проведу рядом с то… – он на мгновение осекся, а потом продолжил: – С вами. Но это, конечно, если твой отец позволит. Сердце мое кольнула жестока правда, которую я уже знала. – Ну представь, ты женишься на какой-то знатной даме… – начала было я, но Калеб тут же перебил меня: – Ой, это вряд ли. Кто в здравом уме захочет пойти за сына мятежника? – Ты наш приближенный, почти член семьи. Поверь, от невест не будет отбоя, – усмехнулась я. – Так вот, ты женишься на самой прекрасной даме королевства, но из-за должности стража не сможешь уделять ей должного внимания, будешь постоянно отсутствовать дома. Какая жена это вытерпит?  – Мне, если честно, больше нравилась традиция, когда королевские стражи помимо клятвы верности принимали еще и обет безбрачия. Это как-то добавляло им шарма. Поэтому думаю, что если стану стражем, то останусь холостым, – улыбаясь одним уголком губ, сказал Калеб и задумчиво посмотрел в окно. – Но ты ведь всегда хотел нормальную семью, – сказала я. Калеб грустно усмехнулся, опустил голову, с мгновение рассматривая свои штаны, а потом поднял на меня полные серьезности глаза и тихо сказал:  – Ты и есть моя семья, Рейна. Другой мне и не нужно.  Мои глаза вмиг наполнились слезами. Он не заслуживал такой несправедливости!... Идея пришла ко мне в голову мгновенно. – Раз ты уже все решил, а я не против, тогда чего тянуть? Отец может думать что угодно и сколько угодно, ждать его я более не намерена. Давай проведем свою церемонию посвящения? Я член королевской семьи и имею полное право и полномочия на то, чтобы посвятить тебя в стражи, – выпалила я. Калеб во все глаза смотрел на меня, пытаясь осознать смысл услышанного. – Ты уверена? А если отец узнает? – наконец спросил он. – То ничего не сможет сделать, и ему придется просто смириться, – раздраженно ответила я. – Рейна, я… – начал было Калеб, вставая с дивана, но я жестом прервала его. – Все решено. Через несколько дней проведем церемонию. Королевским ювелирам хватило этого срока, чтобы изготовить для нас двоих медальоны наподобие тех, что носили мой отец и члены королевской стражи в знак единства. Это был важнейший элемент традиции – чтобы символ взаимной преданности носил еще и монарх, ведь когда корпус был создан много веков назад, король стоял не над стражами, а считался первым среди равных. Лишь спустя полтора века неизбежно стала вырисовываться четкая иерархия, но изначальный церемониал и символизм остались незыблемы до сих пор.  «Вместе до конца», – гласила гравировка на каждом из медальонов. Но на наших с Калебом экземплярах я попросила ювелиров написать: «Вместе навсегда». Мне не хотелось и думать о том, что у нашей дружбы с Калебом хоть когда-то может быть конец. В тот же день, когда медальоны были готовы, мы спустились в старый амфитеатр на подземных этажах дворца. Это было единственное более-менее торжественное место, где нас точно никто бы не увидел, потому что сюда просто никто никогда не спускался – разве что смотритель раз в неделю. Я надела свой лучший наряд в цветах моей семьи, а Калеб облачился в новый военный костюм, отшитый как раз совсем недавно для участия в парадах.  В амфитеатре было темно – хоть глаз выколи – и царила мертвая тишина, нарушаемая лишь эхом от наших шагов и приглушенных голосов. Хорошо, что мы взяли с собой фонарь. Едва я подумала о том, что понятия не имею, как здесь и что работает, Калеб юркнул в какую-то каморку у самого входа и принялся что-то бормотать себе под нос. – Что ты делаешь? – спросила я, следуя за ним. – Мы когда-то были здесь с мастером Риксом, он учил меня ориентироваться в условиях полной темноты. И заодно показал, как работает старый световой механизм. Погоди минутку, сейчас я все сделаю. Посвети мне, – ответил Калеб и принялся шарить по старым, давно покрытым пылью панелям с кнопками и рычагами, словно наощупь вспоминая нужную комбинацию. И уже через несколько минут послышались щелчки, потом гул проснувшегося генератора – и в сцену амфитеатра ударили несколько прожекторов снежно-белого света. – Прошу! – жестом приглашая меня к выходу из каморки, сказал Калеб, самодовольно улыбаясь. Я шутливо толкнула его в плечо, чтобы слишком не зазнавался, и направилась к сцене. Обычная церемония посвящения королевских стражей всегда длилась долго, чтобы каждый из участников мог проникнуться моментом. Но сейчас времени у нас было мало: в любой момент прислуга или родители могли понять, что мы пропали с Калебом вдвоем, и тогда шума не оберешься. Поэтому мы поспешно встали друг напротив друга в центре сцены: я, нарочито выпрямив спину, подражая моему отцу на недавней церемонии, а Калеб опустился на одно колено, как того требовала традиция. Глаза его, еще несколько минут назад блестевшие озорством, теперь были полны серьезности и благоговения. Он ожидающе смотрел на меня снизу вверх, и мне вдруг подумалось, что если бы на то была моя воля, он бы простоял так всю свою жизнь. И был бы доволен. Отогнав эту неожиданно-высокомерную для меня мысль, я прочистила горло и начала по памяти зачитывать речь, которую церемониймейстер произносил на каждом посвящении стражей. Наверняка, я пропустила какую-то часть, но это было сейчас не столь важно. Главное было произношение торжественных клятв, и я видела, что Калебу тоже не терпится наконец перейти к этому этапу. – Вступая в корпус, ты оставляешь позади старую жизнь и идешь в новую. С каких слов ты начнешь этот путь? – спросила я. Калеб на мгновение опустил голову, сглотнул и снова посмотрел на меня: – Пусть мои слова будут высечены на камне. Твоя воля станет моей волей, твоя кровь станет моей кровью, твои враги будут моими врагами. Клянусь, что не будет для меня иной королевы, кроме тебя, отныне и до конца моих дней.  Я размеренно кивнула в знак принятия клятвы, достала из кармана накидки один из медальонов и надела его Калебу на шею. Тот взял его в руку, по традиции прислонил ко лбу, но, когда возвращал его на грудь, вдруг замер и внимательно присмотрелся. – Ты изменила гравировку? – спросил он. – Да, – слегка смутившись, ответила я. – Тебе не нравится? – Нравится, конечно, – усмехнулся Калеб и снова посмотрел на медальон. Спустя пару мгновений молчания он вдруг произнес:   – Что ж, тогда я тоже хочу внести некоторые коррективы в церемонию. Я улыбнулась:  – Какие?  – Слегка изменим клятву. Давай еще раз. Калеб прочистил горло, приосанился и начал:  – Пусть мои слова будут высечены на камне. Твоя воля станет моей волей, твоя кровь станет моей кровью, твои враги будут моими врагами. Клянусь, что вовеки не будет для меня иной королевы, кроме тебя… – здесь Калеб на мгновение замолчал, отведя в сторону взгляд, но потом снова посмотрел мне в глаза и с уверенностью сказал: – В мыслях и сердце. На последних словах он взметнул правую руку к виску, коснувшись его сложенными вместе указательным и средним пальцем, а потом опустил ее к груди в районе сердца, задержав в горизонтальном положении. Я с восхищением посмотрела на него. Теперь у нас была своя, особая клятва и жест. И это меня безумно радовало. – Пусть мои слова будут высечены на камне, – начала свою клятву я. – Твоя честь станет моей честью, твоя боль станет моей болью, твое счастье станет моим счастьем. Клянусь… Тут я запнулась, пытаясь придумать продолжение под стать тому, что придумал Калеб. Но у меня всегда было гораздо хуже с фантазией, чем у него. Я невольно принялась рассматривать амфитеатр в поисках хоть чего-то, что могло натолкнуть меня на мысль. Мой взгляд скользил по каменным ступеням и трибунам, которым было уже несколько сотен лет, которые были свидетелями разных эпох и жизней, но продолжали стоять, нерушимые и лишь слегка потускневшие из-за многолетней пыли. Я вдруг представила, как на этой трибуне гудит толпа – чудовище переменчивое и дикое, порой безобидное, но порой и жестокое, заставляющее даже самых сильных духом делать страшный выбор.  Вдруг недостающие слова клятвы сложились в голове будто сами собой. – Клянусь никогда не посрамить твою преданность и всегда быть на твоей стороне – в мыслях и сердце, – сказала я и повторила жест Калеба. Получилось не очень благозвучно и, возможно, по-детски просто, но… Именно с тем смыслом, что я хотела. Слегка дрожащими руками я достала из кармана второй медальон и надела его себе на шею.  *** На следующее утро меня разбудил громкий стук в дверь. Спала я чутко, поэтому проснулась сразу – и тут же ощутила, как сердце разгоняется в тревоге. Лишь спустя несколько мгновений я наконец осознала, что ко мне… Стучат? К пленнице? – Войдите, – крикнула я. В комнату неуверенно вошла девушка, одетая в простое холщовое платье цвета мокрого асфальта. Каштановые волосы на ее слегка опущенной голове были убраны в строгий узел, из которого выбивалось несколько прядей челки. Девушка подошла ко мне, присела в некоем подобии реверанса и сказала: – Доброе утро, миледи. Меня зовут Лилиан, меня прислали помочь вам собраться. Я опешила от ее вежливого тона и пусть неумелой, но все же попытки соблюсти правила этикета. Здесь? В логове фанатиков-анархистов? Что за фокусы, Люциус? – Для чего собраться? – спросила я. Все еще не поднимая головы, девушка ответила: – Верховный правитель приглашает вас на трапезу. Мне велено помочь вам причесаться и одеться. В доказательство своих слов она слегка приподняла сверток с одеждой, что все это время держала в руках. Из-под потертой ткани чехла выглядывало что-то темно-фиолетового цвета, расшитое серебром. Я не сдержалась и приподняла правую бровь в удивлении… и скептицизме. – Что ему нужно от меня? – спросила я. – Н-не знаю, миледи. Мне о таком не сообщают, – слегка дрожащим голосом ответила девушка. Повисла неловкая пауза. Закусив нижнюю губу, я снова уставилась на сверток в руках Лилиан, раздумывая, как поступить. Это наверняка какая-то уловка, но… Нет, вряд ли эта одежда пропитана ядом, потому что у Люциуса и без того была не одна возможность меня убить, зачем ему делать это сейчас? Но и вряд ли он хотел просто отобедать со мной… На ум пришли его вчерашние слова о сотрудничестве. Да, наверное, он хотел поговорить именно об этом. Но к чему такое… человеческое отношение? Я ведь пленница, дочь его врага и ходячее олицетворение «режима», с которым он борется уже много лет. Я ожидала чего угодно – грязной робы, скотских условий жизни без воды и еды, принуждения выполнять самую отвратительную работу в качестве искупления за «грехи» моей семьи – но не личной служанки, обращения на «вы» и персональных нарядов. Я никак не могла увязать одно с другим, отчего моя тревога усилилась. Но, осознав, что пауза слишком затянулась, я все же сказала: – Хорошо, с чего начнем? Девушка наконец подняла на меня глаза – большие, глубокие, карего цвета с зеленым отливом и… отчетливо читающимся страхом. Она боялась не меня, нет. Она просто боялась. Всего вокруг. Я не раз встречала такой взгляд у людей, которые чудом бежали с оккупированных мятежниками территорий: опустошенный, но одновременно жутко поблескивающий от воспоминаний об ужасах, которые уже нельзя было стереть из памяти. Такие люди вздрагивали от каждого шороха, предпочитали больше молчать, нежели говорить, и впадали в ступор от любого вопроса, на который не знали правильного ответа. Я невольно задержала взгляд на лице Лилиан и принялась рассматривать его. Болезненно-бледная кожа, что шелушилась на лбу и в районе век, легкие тени, залегшие под глазами, сухие губы со следами надкусов… По ней было видно, что она мало спала и недостаточно ела, но все же она была красива: точеные черты, аккуратный слегка вздернутый нос, большие ресницы… На вид ей было не больше 20 лет. Лишь на два года младше меня. – Давайте я развешу платье и помогу вам с волосами. Я умею плести некоторые прически, – краснея под моим изучающим взглядом, сказала Лилиан. – Да, спасибо, – ответила я, ощущая легкий укол стыда за свою беспардонность. – Только сначала я умоюсь. Когда я вернулась из ванной, Лилиан уже развесила подготовленную для меня одежду на дверце шкафа. Это было простое, но элегантное платье темно-фиолетового цвета А-силуэта со сдержанным декольте, свободной юбкой и длинными свободными рукавами, вышитыми серебряной нитью. Меня удивляли сразу две вещи: откуда в здешних местах такие наряды и почему Люциус выбрал для меня платье именно в фиолетовом цвете – главном в символике ордена? За время моего отсутствия в комнате также появился стул и передвижная стойка на колесиках с множеством отделений, где, вероятно, хранились парикмахерские принадлежности. Лилиан, вооружившись расческой, стояла у стула и рассеянно смотрела куда-то в пространство перед собой. Заметив меня, она пригласила меня сесть и спросила: – Будут ли у вас пожелания по прическе, миледи? Я могу убрать часть на затылке в узел из косичек, но оставшиеся волосы будут распущены. Или, например, можем все убрать назад, оставив только челку… – Делай так, как тебе удобнее. Мне без разницы, – прервала ее я. Лилиан на мгновение растерялась, но потом тихо произнесла: – Как пожелаете. На сборы у нас ушло чуть больше получаса. И когда я попросила у Лилиан зеркало, чтобы осмотреть свой внешний вид, то ужаснулась глубоким темным ямам под моими глазами и красноватым белкам, в которых явно лопнули несколько сосудов. Должно быть, всему виной сильнейшее напряжение во время пыток … Меня снова охватила фантомная боль. Но я прогнала ее так же быстро, как поддалась. Я не позволю ей меня контролировать. – А мы будем наносить макияж? – спросила я у Лилиан. Раз уж Люциус захотел играть в придворный протокол, пусть делает это до конца. – Таких указаний у меня не было. Только платье и прическа, – бледнея, тихо ответила Лилиан. Я снова посмотрела на себя в зеркало. Но прежде, чем мне на ум пришла хоть одна догадка, Лилиан открыла дверь и пригласила меня пойти за ней. И я повиновалась. Мы оказались в коридоре, выполненном преимущественно в темно-серых оттенках – вкупе с плохим освещением и местами грязным потертым полом они создавали впечатление, будто мы находились в старом военном бункере. Мимо нас то спокойно проходили, то торопливо пробегали разные люди: кто-то одетый в блеклые одежды как Лилиан, а кто-то облаченный в строгую, словно с иголочки сшитую военную форму ордена. И разница между этими людьми ощущалась такая, будто они прибыли с разных планет: одни светились самодовольством и сытостью, а другие словно боялись лишний раз оторвать взгляд от пола и с трудом передвигались. Но и те, и те во все глаза смотрели на меня, то тихонько переговариваясь между собой, то злобно усмехаясь, то провожая бесцветным взглядом. Мы долго шли по длинным витиеватым коридорам, пока в один момент не остановились перед большим лифтом. Лилиан нажала на кнопку вызова, и мы принялись ждать. Я подняла глаза вверх к табло отслеживания этажей, и обомлела, увидев число «34». Здесь минимум 34 этажа?! Насколько я знала из донесений шпионов, штаб-квартира ордена не была небоскребом. Значит, большая часть спрятана под землей? Мое воображение сразу же изобразило гигантский муравейник с множеством ответвлений и кипящей жизнью внутри — только вместо насекомых в нем были люди. Я поежилась. Послышался тихий звонок, и лифт открылся. Мы зашли внутрь, и я первым делом осмотрела кнопочную панель. 67 этажей! Боги милостивые, это же настоящий подземный город! Наверняка, чем ниже уровень, тем хуже дела со связью, поэтому чтобы связаться с внешним миром, нужно пройти наверх… А вдруг некоторые наши агенты потому и раскрыли себя, что слишком рвались на поверхность, чтобы передать нам сообщение, и тем самым обратили на себя ненужное внимание? Лилиан нажала на кнопку с цифрой «0». И уже через несколько мгновений мы вышли на нужном этаже: все еще темно-сером, как предыдущий, но уже более чистом, ухоженном и украшенном гобеленами в фиолетовых оттенках и со слоганом ордена: «По заслугам». Лифт располагался прямо у начала длинной ковровой дорожки, что вела к высокой двери черного цвета, изрезанной непонятными узорами. Это была пародия на парадный зал? Удивительно, что Люциус не вывесил здесь свои экзокостюмы и оружие в качестве экспонатов. Я думала, у «нового мессии» уже должен быть собственный музей имени самого себя… Лилиан жестом пригласила меня следовать за ней и направилась к черной двери на противоположном конце коридора. Внимательно рассматривая все вокруг и стараясь углядеть любую деталь, которая в будущем была бы для меня полезна, я пыталась не поддаваться волнению и тревоге от предстоящей встречи с Люциусом. Но сколько бы я ни уводила свои мысли в другую сторону, я все равно ощущала себя как никогда бессильной и глупой. Это заставляло мою кровь закипать и стыть в жилах одновременно. Уже через несколько минут Лилиан постучала в большую дверь, и та мгновенно приоткрылась, но так, что я не видела, кто за ней. — Миледи прибыла на завтрак по приказу Верховного правителя, — робко сказала Лилиан. В следующее мгновение она едва успела отскочить в сторону, потому что дверь широко распахнулась, и в проеме показался пожилой мужчина в простом, но элегантном костюме, какие обычно носят метрдотели. Смерив меня оценивающим взглядом, он фальшиво улыбнулся и сказал: — Прошу, миледи, проходите. Я посмотрела на Лилиан, но та уже встала у ближайшей колонны и замерла, опустив взгляд в пол. С мгновение поколебавшись, я все же направилась за мужчиной и оказалась в просторной столовой, которая была выполнена в черном и серебряном цветах и буквально блестела чистотой и новизной. Посередине стоял длинный черный глянцевый стол и всего два стула – по одному у каждого конца. Накрыто было так же только на двоих. Одна из стен, казалось, практически целиком состояла из окон в пол. Остальные три были украшены колоннами и красивыми картинами с изображением… различных сцен сражений и бунтов? Да, кажется, некоторые из них я встречала в учебниках по истории в разделах, посвященных революциям и восстаниям, некогда сотрясавшим наше королевство. Губы мои тронула презрительная улыбка: Люциус, видимо, ставил себя в один ряд с главными бунтовщиками прошлого и гордился, что продолжает их дело. – Миледи, присаживайтесь, – отодвигая для меня один из стульев, сказал пожилой мужчина. Я повиновалась. Через мгновение ко мне подлетел робот-официант и начал было наливать в бокал вино, но я успела прервать его и попросила воды. Не хватало мне еще лишаться ясности рассудка. Когда бокал наполнился до краев, в зале снова повисла тяжелая тишина, нарушаемая теперь только звуком моего собственного дыхания. Спустя несколько минут я не выдержала и спросила у мужчины, который все это время словно статуя стоял у двери: – Чего мы ждем? Где Люциус? – Верховный правитель прибудет с минуты на минуту, ожидайте, – ответил тот и снова замер, вытянувшись по струнке настолько, на сколько позволяла старость. Я снова презрительно усмехнулась. Люциус хотел показать мне, кто здесь хозяин. Как будто я и так не понимаю, где оказалась. Мне вдруг стало интересно, он все это делает из желания потешить свое самолюбие и гордыню или потому что хочет меня запугать? Какой бы ни была истинная причина, пока что все выглядело просто смешно. Вдруг мой взгляд, все это время внимательно изучавший интерьер столовой, зацепился за картину, на которой был изображен… Калеб, державший голову губернатора Марелии. Эта картина была нарисована кистью, но в точности повторяла сцену с той самой фотографии. Глаза Калеба на полотне буквально горели яростью и были, пожалуй, самым ярким элементом на всем холсте. Я вспомнила его взгляд во время пытки. Сначала холодный и безразличный, потом свирепый, потом на мгновение отчаянно-любопытный, а потом снова свирепый… Калеб никогда не был жестоким. Да, он был отличным воином, блистая на каждой тренировке, был достаточно упрямым и импульсивным, но жестоким – никогда. Каждый раз, как мы приезжали в бедные кварталы или регионы, его глаза полнились слезами от жалости к жителям. Перед каждой такой поездкой он на свои сбережения собирал несколько контейнеров еды и игрушек для местных детей, по мере возможности отправлял помощь и будучи в столице. Он любил животных, его никогда не смущали и не раздражали ничьи слезы, он было готов помочь любому, кто попросил бы об этом… Люциус изменил и отравил его воспоминания, заставив считать черное белым, а белое – черным. Но могут ли такие манипуляции зародить в человеке то, чего в нем никогда не было? В данном случае – нечеловеческую жестокость?... Вдруг на противоположном конце столовой громко открылась большая дверь – под стать той, через которую зашла я. Люциус на мгновение застыл в проеме, внимательно осматривая помещение, а потом неспеша направился к столу, шурша темно-фиолетовой мантией. – Ах, дитя мое, ты уже здесь. Здравствуй, – сказал он, усаживаясь на стул напротив меня. Робот-официант мгновенно оказался рядом и налил в его бокал вина. – Хорошо ли тебе спалось? – спросил Люциус, жестом благодаря робота. Снова этот до ужаса доброжелательный тон и искреннее тепло в глазах. Я не сразу нашлась с ответом. Точнее, я не сразу совладала с бешенством и презрением, накрывшими меня с головой. На мгновение отведя в сторону взгляд и сглотнув, я наконец сказала: – Да, благодарю. – Ты, должно быть, голодна. Сейчас мы это исправим, – улыбнулся Люциус и громко хлопнул в ладоши. В ту же секунду в одной из стен открылись несколько замаскированных дверей, из которых вылетели с десяток роботов-официантов, нагруженных тарелками с едой. Все это было до смешного похоже на то, как проходили приемы пищи у моей семьи. Я ожидала увидеть не менее изысканные блюда, чем у меня во дворце, поэтому не сразу осознала, что на красивой, отливающей серебром посуде была самая простая еда вроде каши, похлебки и незамысловато приготовленного мяса. Заметив мой удивленный взгляд, Люциус пропел: – Мы здесь, увы, не можем позволить себе деликатесы, к которым ты привыкла. И хоть я занимаю должность верховного правителя, ем все равно то же, что и остальные. От его самодовольства, пропитавшего буквально каждое слово, меня замутило. Недолго думая, я задала самый главный вопрос, занимавший мои мысли все это время: – Еще немного, и у меня сложится впечатление, будто вы пытаетесь угодить мне. Сначала одежда, прическа, личная служанка, потом извинения за скудность меню… Еще вчера вы пытали меня, а сегодня приглашаете за свой стол. К чему это все? Люциус еще шире улыбнулся, сделал глоток вина, нарочито-медленно поставил бокал на стол и сказал: – Так уж мы люди устроены, что, не познав зла, мы не можем ценить доброту. Я хотел, чтобы ты хорошенько запомнила, куда ты можешь вернуться, если не станешь сотрудничать. – Это не сотрудничество, это шантаж, – процедила я. – Называй это как хочешь, дитя мое. Для меня главное, чтобы ты поняла суть нашей сделки. Ты ведь ее поняла? – спросил Люциус и слегка наклонил голову вбок, улыбнувшись. На долю секунды мне показалось, что под этой улыбкой он скрыл раздражение. Сжав челюсть, я опустила голову, смотря на свои руки. Взгляд задержался на красных следах на запястьях, выглядывавших из-под рукавов платья. В голове мелькнули образы вчерашнего допроса – и снова отозвались фантомной болью по всем теле. Я невольно сжала кулаки и зажмурилась, пытаясь отогнать непрошеные воспоминания. Но они, казалось, вцепились в мое сознание мертвой хваткой. О да, Люциус безусловно знал, что делал. Я солгу, если скажу, что вчера мне не было больно. Мне было ужасно больно. И от одной мысли о том, чтобы испытать это снова, у меня холодели внутренности. Хотелось сжаться в комок и забиться в самый дальний и незаметный угол реальности, чтобы там меня точно никто не нашел. Позволю ли я этому древнему животному страху взять надо мной верх? А насколько это необходимо? Я намеревалась выбраться отсюда и по пути если не разрушить это место, то хотя бы нанести ему серьезный урон. Вряд ли мне удастся это сделать, если я все время буду проводить в пыточной. Я должна сыграть в игру, которую предлагает мне Люциус, чтобы попутно провести свою. Это мой единственный шанс на спасение. И это не трусость… Не трусость!... – Поняла, – стараясь придать своему голосу как можно более подавленное звучание, сказала я, все еще не поднимая головы. – Что-что? Не слышу, – чуть громче обычного переспросил Люциус. В словах его отчетливо звучало веселье. – Поняла! – выпалила я, поднимая голову. Наши взгляды встретились: мой – полный жгучей ненависти, и его – самодовольный и пристальный. Он упивался моей злобой и бессилием, отчего ухмылка на его губах стала еще шире. Как мне хотелось стереть ее с его лица. Как мне хотелось стереть его самого с лица земли. И именно в этот момент я вдруг впервые осознала, что все-таки есть у Люциуса и Калеба что-то общее – и это глаза. Глубокие, переливающиеся как сам космос и, что главное, способные по щелчку выразить любую эмоцию, блестяще маскируя истинные чувства. В детстве Калеб почти никогда не кривил передо мной душой – кроме редких случаев, когда его охватывала печаль, которую он так не хотел мне показывать. И ему всегда удавалось одурачить меня – пока я не повзрослела и не стала чуть более проницательной. Или это он стал «поддаваться» мне, желая, чтобы я знала, что у него на сердце? Мне отчаянно захотелось спросить у него об этом. А после в груди растеклась жгучая горечь от осознания, что вряд ли я получу ответы на свои вопросы – по крайней мере, пока. Из размышлений меня вырвал голос Люциуса: – Замечательно. Но знай: я был бы глубоко опечален, если бы мне пришлось снова отправить тебя в темницу. Да, я дал волю своему гневу, когда велел Калебу причинить тебе боль, но ты должна меня понять. Все-таки твоя семья причинила моей столько страданий… Но я не получаю удовольствия от ненужной жестокости. – То есть, вы хотите сказать, что все ваши зверства – не следствие ваших неуемных амбиций и жажды власти, а лишь вынужденная мера? – саркастически усмехаясь, спросила я. – Разумеется. Они необходимы, чтобы построить новый справедливый мир. Если бы существовал иной путь, я бы безусловно выбрал его. Но пока ни один правитель не может обойтись без жестокости, и все мы вынуждены идти на эту сделку с совестью, – ответил Люциус. – Не все правители жестоки, – сказала я. Он снисходительно рассмеялся, слегка наклонив голову вбок: – Да что ты? И кто же у нас не жестокий правитель? – Мой отец, – с гордостью выпалила я. Люциус еще сильнее рассмеялся, откидывая голову назад. Его смех целую долгую минуту эхом отлетал от стен столовой, звеня у меня в ушах и заставляя внутренности холодеть. – Твой отец… – все еще посмеиваясь, наконец сказал он. – Скажи мне, дитя, когда Его Величество повесил всех моих сторонников времен первого мятежа, а меня оставил в живых – это была не жестокость? Когда он отнял у меня моего сына, моего единственного ребенка, чтобы тем самым надеть на меня намордник, – это была не жестокость? Он замолчал, словно давая мне осознать услышанное. Но едва я открыла рот, чтобы ответить, он продолжил: – Когда он позволяет своим прихвостням из крупных технологических компаний наживаться на бедняках и изгонять их из их домов – это не жестокость? Когда он закрывает глаза на преступления богачей, потому что жертвами оказываются простые люди без покровителей, – это не жестокость? Снова пауза. Люциус злобно сощурился и, едва заметно дернув верхней губой, медленно подался вперед. – И когда он заставил целую провинцию умирать от голода, в том числе ни в чем не повинных детей просто потому, что местные фермеры устроили стачку, – это не жестокость? Я хорошо помнила, как дворцовый учитель рассказывал мне о причинах первого мятежа Люциуса. Всему виной было чудовищное наводнение, что разрушило большую часть энергетических объектов в юго-западном регионе. Чтобы как можно скорее начать их восстанавливать, правительство повысило налог на землю для некоторых провинций, в том числе провинции Гвенель, из-за чего местные фермеры устроили забастовку. Они не только отказывались платить, но и перекрыли поставки провианта в пострадавшие районы. После разгона стачки, которая рисковала перерасти в настоящее восстание, отец не стал преследовать зачинщиков, но ввел для провинции дополнительный налог, чтобы хоть как-то компенсировать убытки государства. Но эти меры лишь усугубили положение местных жителей, которые якобы стали еле сводить концы с концами и голодать. Хотя королевская власть и тогда, и сейчас считает, что всему виной был заговор знати, которая специально удерживала провизию и деньги, чтобы снова накалить обстановку. Я помню фотографии членов той знати, которые были отправлены за решетку по обвинению в измене. Отец наказал их большими тюремными сроками. Но было уже поздно: воспользовавшись отчаянием гвенельцев, Люциус поднял их на бунт, к которому вскоре стали присоединяться жители других регионов. Так и началась первая гражданская война, которая в итоге закончилась поражением восставших. Нет, сказки Люциуса на меня не подействуют. Мой отец всегда делал и делает все, чтобы наши подданные жили в достатке, он боролся с коррупцией и несправедливостью с первых дней своего правления. Если где-то система дает сбой, то это не его вина. Он не может во всем быть идеальным. Но он старается, он всегда прислушивается к парламенту и простому народу. Я лично присутствовала на этих встречах, я видела, как у отца всегда болит сердце за наших людей и как он старается найти любую возможность сделать их жизнь лучше. – Налогами мой отец дал возможность гвенельцам искупить вину, ведь из-за их эгоизма другие регионы оказались на грани голода, – ответила я. – А в чем виноваты умершие от голода гвенельские дети? Они не выходили на улицы, не участвовали в забастовках. Но плакали и дрались за малейшую буханку хлеба, которую только могли достать. И я видел это, дитя мое. Собственными глазами, – сказал Люциус, плохо скрывая гнев. – Это… – начала было я, но после запнулась, понимая, что именно чуть не произнесла. «Это были вынужденные жертвы», – пронеслось у меня в голове. И все внутри сжалось от ужасного осознания. – А мой сын? В чем виноват мой сын, на долгие годы лишившийся дома и семьи? – продолжил Люциус. И снова попал в мое самое беззащитное место. Ибо у меня не было достойного ответа на этот вопрос. Ответа, который успокоил бы мою собственную совесть. Я опустила голову, ненавидя себя за поражение в этой словесной битве. Повисла звенящая тишина. Я отказывалась ставить знак равенства между моим отцом и этим чудовищем. Но былой уверенности и покоя на душе у меня больше не было. – Я знаю, что ты не сможешь сейчас дать мне единственно правильный ответ на все эти вопросы. И я не буду настаивать. Я подожду, когда ты сама к нему придешь, – снова заговорил Люциус, но на этот раз гораздо тише и мягче. – Я также не намерен держать тебя взаперти и вести себя так, как вы ведете себя с нашими братьями и сестрами. Ты будешь жить наравне с другими членами ордена, выполнять посильную тебе работу, есть с нами за одним столом. Я не хочу убеждать тебя в правильности наших взглядов, ведь ты убедишься во всем сама. Смотри и слушай внимательно, дитя мое. И ты увидишь, что мы вовсе не чудовища, которыми вы нас считаете. Мы простые люди, что хотят справедливости. Только и всего. Не в силах придумать хоть какой-то ответ, я снова промолчала, по-прежнему смотря куда-то под стол. – А теперь вернемся к нюансам нашего сотрудничества, не против? – мгновенно повеселев, спросил Люциус. Столь стремительная перемена в его голосе заставила меня все же поднять на него взгляд. Люциус небрежно коснулся бокала с вином и принялся бездумно его потирать, не сводя с меня глаз. – На допросе Калеб пытался узнать у тебя, о чем твой отец договорился с правительством соседней планеты. Но, увы, ответа мы так и не услышали. Я даю тебе второй шанс. Расскажи все, что тебе известно, – сказал он. И без того раздавленная, я сглотнула, отгоняя подступающую панику и призывая на помощь последние остатки холодности разума. Сказать правду или солгать? И насколько эти сведения стоили того, чтобы рисковать ради них возможностью заполучить хоть немного доверия Люциуса? Да, соседняя планета согласилась поддержать нас. Из-за затянувшейся гражданской войны некоторые регионы оказались буквально на грани голода, поэтому помощь извне должна была сильно улучшить наши позиции. Насколько мне было известно, пока что она будет заключаться в отправке провизии и оружия, но никак не солдат. А значит, если ситуация на поле боя и будет меняться в нашу сторону, то еще очень не скоро. Поэтому… Можно ли считать эти сведения не столь критически важными? И тут меня осенило. Люциус мог узнать о переговорах только от кого-то, кто сам на них присутствовал – ведь все велось в условиях строжайшей тайны. Значит, ордену уже было известно обо всех договоренностях, и сейчас… Люциус просто хотел проверить, насколько можно доверять мне или своему шпиону? Это был мой шанс усыпить его бдительность и показать, что я сломалась. Поэтому я сказала: – Соседняя планета поможет нам провизией и вооружением, но прямого участия в конфликте принимать не будет. Как и поставлять свою помощь через официальные каналы. – А как же будут вестись поставки? – спросил Люциус. – С помощью нанятых контрабандистов, – ответила я и опустила голову, пытаясь изобразить сожаление. – Хорошо… Хорошо, – откидываясь на спинку своего стула, сказал Люциус. Повисла пауза. Я украдкой посмотрела на него: сощурившись, он что-то рассматривал в окне и гладил пальцами свои губы, явно о чем-то задумавшись. Но он не выглядел удивленным. Вероятно, моя теория о кроте в рядах советников отца была верной. Тогда кто именно это был? Я должна была узнать это любой ценой и найти способ отправить сообщение домой... – Видишь, не так уж сложно сотрудничать с нами, дитя мое, – выныривая из своих размышлений, сказал Люциус, снова улыбаясь. – А теперь давай закрепим начатое? Скажем так, покончим с остатками недоверия между нами. Сердце мое ушло в пятки. Но глупо было надеяться, что ему больше ничего от меня не понадобится. – О чем вы? Люциус еще шире улыбнулся – так, что теперь его улыбка была больше похожа на злобный оскал. А потом сказал, медленно растягивая слова: – Ты принесешь публичные извинения перед Калебом за все те муки, которые ему причинила твоя семья и лично ты. С этого начнется твоя новая жизнь среди нас. У меня похолодели руки, а по позвоночнику пробежал сноп мурашек. Он толкал меня к точке невозврата. Хотел, что я собственными руками забила последний гвоздь в гроб настоящих воспоминаний Калеба. – Что?... – только и смогла выдавить я. – Мы проведем специальную церемонию, которую постараемся показать на каждом телеэкране королевства. Ты встанешь перед ним на колени и попросишь прощения, дитя. Как он того и заслуживает, – по-прежнему улыбаясь, сказал Люциус. Я с ненавистью посмотрела на него, ощущая, что никакая выдержка уже не поможет мне сдержать слова, отчаянно рвавшиеся из моего горла. Пусть продолжит пытки. Но я никогда этого не сделаю. Словно прочитав мои мысли, Люциус добавил: – И если ты вдруг вздумаешь отказаться и благородно пожертвовать собой, то учти, жертв будет чуть больше, чем одна. Он что-то нажал на своем электронном браслете, и из едва заметного голограммера посередине стола появилось изображение… спящей в позе эмбриона девушки. Она дрожала от холода, на ее оголенных руках и ногах отчетливо виднелись кровоподтеки, волосы были спутаны и спадали на лицо. Первые несколько секунд она не двигалась, но потом вдруг зашевелилась, смахнула в бок несколько прядей, и я мгновенно ее узнала. Это была Лора. – Знай, дитя мое, твоя подруга и ее солдаты будут страдать за каждую твою ошибку. А когда их жизни начнут казаться тебе незначительными на фоне того, что я буду просить тебя сделать, ты будешь возвращаться в пыточную, – наслаждаясь слезами, выступившими на моих глазах, сказал Люциус. – Вы хотели дать мне возможность проникнуться вашей идеологией, но это будет сложно сделать с хомутом на шее, – процедила я, чувствуя, как дрожат руки. Лора. А я ведь забыла о ней. Ни разу не вспомнила за все это время. Стыд вперемежку со страхом захлестнули меня с головой. – Я не дурак, Рейна. И прекрасно знаю, что ты не сдашься, пока не перепробуешь все способы добиться своего. Поэтому знай: если ты попытаешься снова вскружить Калебу голову слезливыми рассказами о вашем прошлом, как это было на допросе, или просто злоупотребишь моим гостеприимством, я найду способ наказать тебя. Я посмотрела на изображение спящей Лоры, зависшее в воздухе. – Церемония состоится уже завтра. Мои люди тебя подготовят. А сейчас рекомендую все же позавтракать, потому что силы тебе сегодня еще понадобятся, – сказал Люциус и, сделав очередной глоток вина, встал из-за стола. – На этой ноте я тебя оставлю, дитя. У меня еще много дел. Как поешь, тебя проводят до твоей комнаты. И он многозначительно кивнул куда-то в сторону. Я проследила за его взглядом и только сейчас заметила того самого пожилого мужчину, который встретил меня у дверей в столовую. Оказывается, он все это время стоял здесь на том же месте. – До свидания, Рейна, – тепло улыбнувшись, сказал Люциус, и направился прочь из столовой. Стоит ли говорить, что мне так и не удалось заставить себя хоть что-то съесть?