3. Mindflayer [NC-17]

      Они со старшиной условились не разговаривать об этом. Даже в слюнявых бормотаниях под сто грамм.       Знать об этом кому-то, кроме них троих, не обязательно. Они скрепили обещание кровавым рукопожатием. Но будь оно нарушено однажды (что, конечно, было невозможным), что с них взять? Кому кидать в них камень? Они, конечно, солдаты, герои, но у каждого человека есть потребности. Война людей меняет. Достаёт потайные желания наружу, вскрывает их, как перезревший гнойник. Звания, высокие положения выделяют тебя среди десятков сотен таких же бритоголовых приматов, но в корне своём ты остаешься всё той же биомассой, которую слепил сам Господь.       Ладно. Это всё лирика. Оправдания. А дело-то в чём.       Их взвод специализировался на разведках в лесах. Вышестоящие покумекали и добавили к этому охрану объектов, на которые недавно удалось продвинуться и закрепить за их стороной. Человек их и так было немного, а с круглосуточным патрулированием территорий и вовсе по одному-двое ходили. Благо спокойное место было, до этого они то по болотам, то по минным полям. Сейчас-то прям курорт.       В один из дней спокойствие нарушилось, когда в кабинет забрёл ефрейтор и доложил, что около заброшенного склада на западе он обнаружил женщину.       Они со cтаршиной переглянулись.       Бред какой. Дурак совсем. Высечь бы его за такие насмешки.       Они женщин не видели уже с полжизни, наверное. Медсестры, пилоты Гаттермэнов, снайпера — это-то не женщины были. Солдаты. Бесполые. Без мягких мест, за которые так сладко хвататься в темноте, с одними только шрамами от осколков и ожогов под одеждой. Оттого и удивление, чего это парень им такие сказки рассказывал.       Ефрейтор, он им в сыновья годился, конечно вздрогнул от кулака по столу и недоверчивому прищуру, но от слов не отказался. Позвал проверить.       Ну и пошли. Там недолго было: на запад, по тропинкам. Лес сам ведёт.       Как они со cтаршиной и предполагали: была то, конечно же, не женщина. Не человек, не личность. Не плоть, но кровь.       Ефрейтор обнаружил машину, работающую на крови. Хотя, по внешнему виду, может и ещё на паре биологических жидкостей.       Старшина таких не видывал, а вот он, лейтенант, человек бывалый в кругах людей умнее, слыхал о таких байки. Правда или вымысел, но вот, что ему говорили: создавали их для помощи хирургам в военных госпиталях, но кто-то сэкономил на тестах, и частенько там, где их всё же использовали, то после не досчитывались медсестёр.       Потом находились трупы: голые, бледные, без головы. Машины пытались втиснуться в их тела, надеть их, как чулки. Часто их обнаруживали там же, рядом с медсестрами, туго сплетенными с уже окоченевшей плотью в неестественных позах.       Мужиков, однако, они не трогали. Только женщин. Как самое слабое звено человечества, столь мягкое и ранимое. Их легче рвать.       Они решились приблизиться. Осмотреть. Может, так бы они узнали, каким образом Майндфлаер оказался здесь.       Оказывается, она побитая. Тросы левитационных векторов оборваны, плетьми волочатся по земле за ней. Полоса вертикальной оптики на лицевой части у неё мигает не изумрудным, как остальное туловище, а красным. С какой-то своей периодичностью.       Лейтенант поднимает взгляд на старшину и видит в его глазах собственный голод. Женщины — первое, во что тебе приказывают прекратить верить на войне. Из них осколками гранат выпотрошили даже имена собственных матерей ещё в начале. Эксперимент успешный, с погрешностью на инстинкты.       Она мясистая, где надо: у неё высокая грудь, размашистые бёдра. Низ живота выпирает, словно там есть настоящая матка. Они замечают даже то, что в межножье у неё есть разрез — не вульва, кропотливо слепленная, так, именно что разрез, грубый, сделанный наспех. Видимо уж добрался кто-то и до них. Ну как тут по-другому тогда уж? Не они же это начали!       Приближаются вплотную.       Старшина на пробу суёт пальцы, сразу несколько, тут же одёргивает руку с крепкими матами. От такого резкого движения из разреза следом выпадают куски земли. В почве копошатся насекомые: дождевые черви, пауки, проволочники. Мерзость! Сама натолкала или неизвестный кто-то до них такой ревнивец? Да пойди разбери кто, а.       Лейтенант над ним не смеётся, тут смешного ничего нет. Он понимает, что это лишь рефлексы, нормальная реакция. Опускается рядом на колено, тоже руку протягивает. Подсказывает, где надо на живот надавить, чтоб вся эта грязь вышла. Надо облагородить местечко.       Когда с делом покончено, решают идти по званиям, от старшего к младшему.       Странно становится, что как только они её раскладывают, а лейтенант приспускает брюки, то Майндфлаер принимается махать конечностями и шуметь вентиляторами так, будто задыхается. Грудной силикон быстро-мелко подпрыгивает; красиво так, упруго, он уж точно со знанием прикреплён. Ефрейтор по приказу держит её, задирая руки.       Она такая мягкая, удивленно шепчет он, хватаясь за силиконовые запястья.       Мягкая, да. Хорошая. Она вся обвисает как-то безнадёжно, гудит. Звук почти печальный. Наверное, машина ничего не понимает из того, что они с ней делают. Впрочем, ей и не нужно ничего понимать. Ей приемлемо только лежать. Красивой. Распластанной. Готовой.       Она вся вздрагивает на первом толчке, будто её тут бьют. Но успокаивается вроде быстро: не мельтешит больше руками, не противится, когда лейтенантская пятерня хватает за грудь. Даже когда мнёт и тормошит. Только всё тоненько так что-то попискивает на своём бинарном. Им весело с этого. Даже удается через вздохи передразнивать, потом и смеются — с дыхалкой всё в норме, можно и поддавать тазом навстречу широко раздвинутым бедрам, и гоготать.       Он сливает из уважения к сослуживцам не внутрь, а на отставленное бедро. Его тут же сменяет старшина. Он наваливается на неё так рьяно, что не подготовленный ефрейтор выпускает руки.       Грациозная, она чарующе изгибается, стараясь провернуть тело вбок. Красуется тут, а! Старшина сопит, скручивает ей запястья одной своей широкой ладонью и напирает. Она всё гудит. Этот звук — что-то глубокое, из подвздошья, почти узнаваемое. Жаль, что кровопитающимся машинам не встраивают голосовых модулей. Хотя бы таким сделали, чтоб тонко-тонко хнычуще стонали. Визжали и плакали.       Под теми дикими, изголодавшимися фрикциями одномоментно у неё начинают дёргаться ноги, видать, защемило какие-то контакты. Колени оскольчато впиваются старшине в бока.       Он машет им рукой, мол, ну сделайте уже что-нибудь. Мешается. Да и больно! Опять разбираться подходит ефрейтор; лейтенант равнодушно курит, прислонившись мокрой макушкой к складу.       Хрустят стальные конструкции, металл тонко, горько взвизгивает. Ефрейтор вскрикивает пуганно. Он ей случайно выдернул шарниры из тазовых пазов, и под силиконом теперь расползается мутным слоем кровь. Ноги враз обвисают, спицами втыкаются в землю по бокам от навалившегося сверху тела. Панель оптики горит алым-алым, пока она трясётся-дрожит под старшиной. Он даже не сбавляет ритмичного темпа.       Ефрейтор пропускает очередь. Да и пусть. Сам позже пожалеет.       Они со старшиной сменяют друг друга ещё пару раз, как часовые.       Когда они заканчивают, собирается уже закат. Раскуривая очередную сигарету, они в три пары глаз наблюдают за нелепыми попытками Майндфлаер встать. У неё никак не получается, сколько не пытается: она отчаянно вертит тазом, держась за лядвею руками, змеится оборвышами левитационных векторов, но остаётся лежать на земле. Ефрейтор отворачивается. Все уши красные, когда при очередном рывке у неё раздвигаются ноги и из разреза капает мутным. А глазёшки всё равно бегают. Эх-х, молодо-зелено.       Он также спрашивает у них со старшиной, что им делать дальше. Да будто сделаешь тут что… Добивать её нельзя — рванёт, как граната с выдернутой чекой. На шум взрыва сбегутся, а они что в своё оправдание скажут, с расстёгнутыми-то ремнями и счастливыми рожами? За такое и чина лишиться можно, наверное. Они не читали ни конституции в сторону кровопитающихся машин, ни инструкции по их использованию. Они не механики и не пилоты, чтобы такой хернёй башку забивать.       В общем, решили оставить так. Что уж. Никуда ведь ей не уползти. Подохнет без топлива скоро, — а там уже всё равно, сдетонирует она или нет.       Неделю спустя ефрейтор начал задерживаться, уходя в одиночные вечерние патрули на запад. Ну, туда, где нашёл ту машину. Что-то его явно тяготило во всей этой истории, ел и спал он меньше с того дня. Осунулся, выглядел измученным на фоне остальных солдат. Лишь ненадолго успокаивался после этих вылазок, мог наконец найти покой на пару часов во сне.       Трахаешь что ли, раз тогда забоялся, улыбались лейтенант со старшиной по его возвращению. По-доброму, так-то. Понимающе.       Но он тогда сплюнул себе под сапог, горячо отчитался, что даже в мыслях такого не было. А уши опять красные-красные. Не сознавался. Так и пошли ловить на живца.       Увидали, как только подобрались поближе: действительно, вон, сидит на корточках, с задранным рукавом шинели по локоть и тянет вперёд запястье. Майндфлаер всё пытается на руках протянуть искалеченное тело. Тянется, покачивается и верит. Силикон у неё весь извалялся в земле и траве, померк и даже немного разбух, дожди же были. Она некрасивая больше. Не куколка. Тут даже они, кто постарше, не станут лезть. Внутри-то она тоже не очищенная. Может, снова с комками земли, богатой на червей.       Пока они шепчутся со старшиной, воздух пронзает крик. Не механический писк. Ожидаемо, ну твою ж мать!       Они выскакивают с кустов, хватаясь за оружие. Выверенные, закалённые опытом движения.       Она его жрёт. Выдвинула лицевую панель и засунула туда ефрейторское предплечье, как в мясорубку. Лейтенант, подбежавший первее, даже видит, как мелкими бритвенными лезвиями она кромсает ему кожу, жадно лакает кровь. Её много, она струится ей по тугой груди, скрывается в складке на животе.       Он толкает с ноги в головной механизм, и она с чвякающим звуком отпадает, как отодранная пиявка. Вся вскидывается, непонимающая будто, чем же она это заслужила: вон как сразу присела, ручонками закрылась. Но всё шуршит своими лезвиями. Не убирает. Сука такая.       Они со старшиной оба наводят на неё курок. Ефрейтор что-то стонет у них за спинами, катаясь по земле и прижимая израненную руку к себе. Хлыща кровью с задетых жил. Мешанина из отрицания, плача, мата, соплей и просьб её не убивать. Бредит, бедолага. Машин убить вообще нельзя. Это же не люди!       Но он плачет так горько, так по-мальчишески жалко, что лейтенант сапогом вскапывает землю в раздраженном пинке и оборачивается на него. Лает, мол, нахера ты полез-то.       Ефрейтор ему хнычет о том, что ему жалко. Жалко её до одури! Затирает про медсестер и матерей, про девушку, ждущую его с фронта.       У лейтенанта пухнут мозги с этой чуши из его рта. У Майндфлаера ни лица, ни личности. Ну не идиот ли? Это не женщина. Не человек. Как он вообще смеет их сравнивать? Всё равно, что посягнуть на святое.       Старшина тоже оборачивается на них, тоже ругается, страшно так, до белесой пены в уголках губ. Говорит, что, может, им и его, такого сердобольного и тупого, прибить тут и выкопать им парную могилку. Но он стреляет всё равно вперёд, когда слышит шорох.       Лейтенанта как водой из ушата обливает, когда слышит этот машинный визг. Он хватает старшину за шварник, орёт что-то, утягивая вбок.       От взрыва громко хлопает, каркают потревоженные птицы, взлетая ввысь с веток. Лицо всё в земле, в ошмётках. Он сквозь заливающую глаза кровь глядит в эпицентр и внутренности накручивает на нож от зрелища: от ефрейтора остались там рожки да ножки. Он на неё упал, как на гранату. Как учат при военной подготовке. Что ж ты, мелочь…       Встают, качаются вдвоём, как сосны. Живые. Ничего не оторвало, не задело. Это главное. Под ногами земли не чувствуется. Сколько раз такое видишь, а привыкнуть к этому — никак.       А этот ефрейтор… Ещё и так глупо. Глупо умереть в таком раннем возрасте! Девчонка с фронта не дождётся. Тут даже собирать нечего, кроме, разве что, промокшей от крови земли. Чужой земли, не родной. Это ведь ещё хуже.       Старшина ему меж губ проталкивает сигарету. Поджигает кончик. В ушах гудит, его, видать, контузит. Надо накатить по возвращению. Обязательно.       Отмирает на середине фильтра. Собирает мозги в кучку, протирает лицо от копоти и крови.       Затем стреляет пальцами бычок аккурат в кратер от взрыва.       Начальству они докладывают о том, что ефрейтор сбежал. Объяснить дезертирство, предательство Родины легче, да и не так срамно, в отличие от правды. Они ведь условились — ни слова. Так тому и быть. До гроба. Они никому не скажут. Будут молчать. И вы не говорите.