8 серия

      Они сидели в уютном ресторане одного из зданий неподалёку от офиса. Пахло специями, грушей в вине и чем-то ванильным. Музыка была тихой, свет — мягким. Полина давно не чувствовала себя настолько... не на месте. Она долго молчала, потирая ободок бокала. Мужчина напротив был полностью расслаблен и, уверена Полина, чувствовал себя королём этого вечера. Но взгляд Романа был настойчив, и в конце концов она заговорила: — Я не знаю, что с нами происходит. Но... вы для меня больше, чем просто начальник. Больше, чем игра. Я всё чаще думаю о вас, Роман Дмитриевич. И не как о человеке, с которым мы пишем письма и таскаем рулоны тканей. Я действительно глубоко прониклась... Полина не стала лукавить или недоговаривать. Малиновский не тот мужчина, с которым легко играть в недотрогу. Этот герой-любовник скорее потеряет интерес, чем будет бегать за девушками. — Ты не первая женщина, с которой я сижу в этом ресторане. — Ответил он честно, шумно выдыхая и бегая глазами. Такие слова обычно не приносят девушкам удовольствия, но для Полины они значили только одно - Роман не собирается пудрить ей мозги. — Но первая, с которой я не думаю о счёте, вине или том, сколько времени у нас до следующей встречи. — Он наклонился ближе. — Я тоже чувствую, Полина. И если ты не испугаешься...       Он встал, обошёл стол, наклонился и, не убирая взгляда, тихо спросил: — Продолжим наш вечер наедине? Поехали ко мне?       Полина не ответила сразу. В груди всё пульсировало, как перед прыжком с высоты. Но она кивнула. И этот вечер перевернул всё. "Я еду к нему. Добровольно. Понимая всё", — стучало у неё в голове. И следом в мысли проникла Шура со своим «наверняка он сказал, что ты особенная». Что ж, вы, Роман, удивительно предсказуемы. Она знала, кем он был. Мужчина-ураган. Красивый, остроумный, властный, вечно недоступный. Он мог быть нежен, щедр, внимателен, но ровно до того момента, пока сам этого хочет. Полина чувствовала это с самого начала. С первых шуточек, с первых касаний "случайных", с первого того, как он смотрел, будто изучал, но не раскрывался.       И всё же она поехала. Они ехали под его монотонный убаюкивающий монолог. Улицы вечерней Москвы проносились за окнами машины: неоновые вывески, блики фар, случайные прохожие, забытые зонты, выданные ливнем. Полина сидела в кожаном кресле, ощущая мягкое тепло пальто на плечах и всё более нарастающее давление внутри груди. Он рядом. Такой близкий — и всё равно как будто чужой, не до конца её.       Он говорил что-то лёгкое, не обязывающее: про винтажную плитку в ресторане, про смешную клиентку, про то, как Андрей однажды забыл, где припарковал машину. Но её мысли были где-то в другом измерении. Да, она — не женщина, которой он когда-либо посвятит стихи. Не та, ради которой он, быть может, захочет бросить всё и остаться. Не та, о которой он мечтал всю жизнь. Но в эту ночь... хоть на один вечер... она может быть той, к кому он прикасается бережно. Той, чьё имя он произносит полушёпотом. Той, кого он держит так, будто не отпустит.       У двери он держал ладонь на её спине, не торопя, не напирая. В его квартире было тихо, немного темно и пахло деревом и кофе. Он включил тёплый свет и поставил музыку — какой-то джаз, лёгкий, почти незаметный. Полина стояла у окна, глядя вниз, на город. Сердце бешено стучало, а пальцы дрожали так, будто она снова школьница, впервые пришедшая на свидание. — Хочешь воды? — спросил он с кухни. — Нет. Хочу просто... — она замялась. — Побыть здесь.       Он подошёл ближе. Его руки были тёплыми, уверенными. Обнял сзади, легко, ненавязчиво. И в этот момент Полина поняла: она не будет сопротивляться. Она не будет строить стены, защищаться, притворяться, что ничего не чувствует.       Роман не торопился. Как будто знал — эта ночь значила для неё слишком много, чтобы превращать её просто в физическую близость. Он смотрел в глаза, пока целовал её впервые. Не спешил, не требовал, не настаивал. А она — позволяла. С каждым поцелуем, с каждым медленным движением его рук по спине, по щеке, по запястью — она распахивалась навстречу.       Он касался её, будто боялся, что может разбить. И в какой-то момент, уже среди ночи, когда город за окном затих совсем, а её сердце стучало почти в унисон с его дыханием, она прошептала, будто боялась разбудить реальность: — Я счастлива быть твоей… Пусть даже просто сегодня, в этой квартире. Просто в твоих руках, полностью твоей.       Он только крепче прижал её к себе. Его подбородок коснулся её лба, губы скользнули к уху, и только тогда, очень тихо, он сказал: — Полина… ты не просто “на сегодня”.       Она хотела верить этим словам. Так отчаянно хотела. Но знала, как легко он умеет обволакивать словами. И всё же — в эту ночь она выбрала не страх. Она выбрала чувствовать. В его руках она позволила себе раствориться. Без защиты. Без задней мысли. Полностью и с отчаянной нежностью. Потому что знала — утро наступит. И, возможно, оно будет холодным. Но эта ночь — её. Их. Настоящая, будто последняя глава старой сказки, в которую она всё ещё верила.       Они не спали почти до рассвета. Переплетённые в объятиях, разговаривая вполголоса, шутя, снова целуясь. Он то вдруг нежно прикасался к её пальцам и спрашивал о детстве, то лениво шептал на ухо, как красиво она смотрится в его постели. А она смеялась, теряясь между смущением и радостью. И пусть утром, возможно, всё станет по-другому. Пусть он снова станет строгим, отстранённым шефом, а она — его «помощницей по переговорам». Этой ночью она чувствовала себя любимой. Настоящей. Живой. Его.              Роман никогда не считал себя сентиментальным. Женщины случались в его жизни легко и без лишней драмы. Всё было по понятным, взрослым правилам: он — обаятельный, успешный, остроумный, они — красивые, свободные и не влюблённые. Никто не ломал никому судьбу. Никто не строил воздушных замков. Ничего не обещал, кроме волшебной ночи.       А потом появилась она — слишком искренняя, слишком настоящая, живая. Девчонка, которая врывалась в его кабинет с кофе, падала, извинялась, краснела, щурилась от смущения и при этом каким-то образом была невероятно… уютной. Она не бегала за ним, как за идеальной партией, не пыталась привлечь его внимания, не виляла хвостом, как все те, с которыми он прощался под утро.       Он смотрел на неё, будто боялся пропустить хотя бы одно движение. Она казалась невероятно хрупкой в ту минуту, но в этом хрупком теле билась сила, которой он завидовал. Он привык управлять ситуацией, но именно сейчас чувствовал, что это она держит в руках всё — его внимание, его мысли, его чёртово сердце.       Роман касался её, как будто только учился быть нежным. Он никогда не думал, что гладить чьи-то волосы может быть так… важно. Что смотреть, как кто-то дышит во сне, будет волновать сильнее, чем самый крупный контракт. Он целовал её плечи, ключицы, щеки — не с похотью, а с растущей нежностью. Роман обнял её крепче, почти болезненно, как будто пытался задержать ускользающее чувство теплоты и покоя.       В какой-то момент, уже под утро, он коснулся её лица и тихо сказал: — Ты не такая, как все. Знаешь это?       И сам же испугался того, что почувствовал. Это была не просто ночь. Это был предел его самоконтроля. Он больше не знал, как жить, не думая о ней.       Она не поверила. Ни одному слову. Он чувствовал это кожей. Репутация мужчины говорила громче его слов. Но всё равно девушка прижалась ближе, и это было самым важным моментом в его жизни за последние, может быть, десять лет. Он целовал её ладони, комментировал её нелепые привычки и без конца поправлял сползающее с неё одеяло, будто боялся, что она исчезнет с первым утренним лучом.       Он заснул рядом с ней, впервые за долгие годы ощущая не только тело, но и тепло. Покой. Настоящую привязанность. А утром проснулся с мыслями, которых давно избегал: «А что, если это — любовь?»