Глава 3. Завтрак, вокзал и сигареты в луже

      

***

      Утро следующего дня встречает духотой, гадкой липкостью на коже и спешкой, сильно сдавливающей легкие. Хиленький черный зонт уже раза два выворачивает ветром наружу, спицы почти дырявят натянутую нейлоновую ткань, и Лэйн отбрасывает свои бессмысленные попытки не промокнуть под этим, кажется, даже и не собирающимся заканчиваться ливнем. Она быстро шагает прямо по лужам, щурится от заливающих глаза капель, и все мечтает о том, как бы этот едва ли начавшийся день уже поскорее подошел к концу.              Под длинной трещиной, поперек рассекающей экран телефона, высвечивается 8:57, и привычный ритм жизни слегка дает сбой — не хватает времени зайти за завтраком, а значит и не хватит на то, чтобы морально подготовиться к повседневной нервотрепке. На душе от этого совсем не легче, особенно вкупе с тем, что придется ехать на этот чертов выезд. Вспоминать о нем, откровенно говоря, даже и не хочется.              Все пошло не по плану с самого подъема. Будильник разрывало сиреной по меньшей мере раза три, перед тем как Лэйн сумела проснуться. Голова была тяжелой и чумной, будто с похмелья, глаза еле-еле открывались, а горло аж саднило от сухости. Неясно, правда, в чем вообще была причина такого состояния, — вроде и спать легла, как обычно, и уж тем более не пила, — а тело все равно ломило, явно сигнализируя нечто вроде «да, еб твою мать, ляг обратно в кровать и отдохни уже нормально». На удивление, в голове было пусто, хотя осадок вчерашнего вечера был все еще свеж и почти физически ощущался на запястье, но Лэйн не сильно-то и обращала на него внимания. Сложно, знаете ли, когда опаздываешь, думать о чем-то кроме того, что ты опаздываешь.              Лэйн заходит в офис в 9:03. Насквозь мокрые кеды тихонько хлюпают по кафелю, оставляя за собой размытые следы. Чуть влажные волосы пушатся, с испариной мерзко липнут к плечам и шее, а на серой рубашке виднеются темные точки от дождевых капель. В холле у лифтов уже куча народу, и от собственного неряшливого вида становится как-то неловко. Особенно, когда все вокруг какие-то по-чопроному идеальные, одеты прямо с иголочки, а лица так и застывают в пафосной серьезности, будто все эти офисные клерки вершат здесь судьбу вселенной, а не перекидываются ответственностью за жалкие косяки в письмах и просроченные дедлайны. Лэйн же чувствует себя какой-то неказистой дурой с неестественно ярким румянцем на щеках и клоунским одеянием, будто она единственна сегодня опоздала и попала под ливень — ей-богу, до полного набора ей не хватает только красного шарика вместо носа и цветастых пищащих ботинок.              Через пару мгновений один из лифтов открывает свои двери, и весь офисный планктон забивается в крошечную кабинку. Лэйн каким-то невероятным образом заходит одной из первых, но ее тут же зажимает между зеркалом, мутным от разводов и чьих-то отпечатков, и спиной какой-то женщины с очень резким, прямо удушающим парфюмом. Вокруг теснота, чьи-то липкие от пота плечи, накрахмаленные рубашки и несуразно пузатые портфельчики, от которых Лэйн почему-то всегда пробирает на смех. Хочется поскорее исчезнуть отсюда, а еще задержать до приезда дыхание, но попытка проваливается буквально сразу же — от духоты в груди что-то непроизвольно начинает колыхаться, почти как от приступа клаустрофобии, лезущего куда-то вверх по легким и трахее. Лэйн вдыхает воздух коротко, морщится, кусает изнутри щеку.              Перед глазами летят секунды, почти что набатом отсчитывая мгновения до момента, когда на табло покажется цифра семь. А лифт, как назло, останавливается на каждом этаже, оповещая всех тихим звоночком из полу-мертвых динамиков.              Дзиньк. Дзиньк. Дзиньк.              В ушах уже фантомно звенит, а голова начинает потихоньку кружиться, когда двери наконец разъезжаются и заветная семерка загорается на блеклом экранчике.              Дзиньк!              Лэйн протискивается вперед, сумкой задевает — совершенно случайно! — женщину с душным парфюмом и выходит в коридор. Когда лифт закрывается, облегченно выдыхает — легкие наконец перестает сжимать тисками.              Дальше — привычный темный коридор, пыльный принтер у 705-ого, поворот за угол…              И внезапно открытая нараспашку дверь приемной. Лэйн застывает, нервно перехватывая лямку сумки.              «Твою мать… Гендельсман что, впервые приперся вовремя?»              Смотрит на часы в телефоне. 9:12.              «Вот гандон. Пусть только попробует мне высказать про опоздание на десять минут…»              Она неуверенно шагает вперед, встает в дверном проеме и окидывает взглядом комнату. Кабинет начальника закрыт, все привычно стоит на своих местах: на столе цветок, чуть поникший и опустивший свои листочки, посылки и заказные письма на полу и подоконнике, кулер в углу рядом с кожаным диванчиком…              Вот только у своего рабочего стола Лэйн видит Яна — тот стоит себе спокойно, облокотившись на край, разбирает документы по папкам, выглядит так естественно, словно всегда тут и был.              «О боже… Ну, хоть немного спокойствия, блять, я что, так много прошу?»              — А ты как здесь оказался? — не сильно воодушевленно выпаливает она вместо приветствия. Параллельно ставит сумку на тумбочку у своего стола, а покоцанный зонт раскрывает и выносит сушиться в коридор — Гендельсман ведь терпеть не может «спотыкаться» о ее вещи в приемной.              «Под ноги лучше бы смотрел, индюк старый».              — О, привет, — не отрываясь от своего занятия, Ян кидает на нее мимолетный приветливый взгляд. Аккуратно защелкивает зажим на кольцевой папке, цепляет сбоку стикер с номером контракта и прописывает дату в журнал для сдачи.              Лэйн даже немного удивляется: он все сделал верно. Так, будто уже занимался этим, или, как минимум, изучал их регламент сдачи документов.              — Я вчера перед уходом попросил ключи у уборщицы. Подумал, надо прийти чуть раньше, собрать все, — продолжает он, закрывая папку и откладывая ее в общую стопку. — Тут парочка была не до конца оформлена, вот я и… Ну, доделал.              — М-м, понятно, — Лэйн откидывает назойливые волосы назад, складывает на груди руки. Мокрая ткань рубашки натягивается, липнет, а закатанные до локтей рукава неприятно режут кожу, и очень хочется оттянуть их, но пальцы буквально впиваются в собственные предплечья — то ли из-за раздражения, то ли из-за порыва сдержать себя. — А рыться на моем столе ты решил по этой же причине?              «Не сдержалась».              «Опять».              «Фу».              — Ничего я не рылся. Доки были на подоконнике, я только их и трогал, — он поднимает взгляд, чуть хмурясь, а затем внезапно ухмыляется, даже слегка наглеет. — А что? Хранишь тут что-то запрещенное?              Лэйн хмыкает:              — А как же. Наркотики, оружие, ворованные стикеры. Полный комплект.              — Кошмар какой… — Ян нарочито театрально касается своей груди. — Стикеры — это уже чересчур.              — Да-да, я самый настоящий монстр.              Ян глядит на нее прямо и через миг коротко смеется, словно не обращая никакого внимания на помятый погодой вид. Лэйн на самом деле рада, что он не задает лишних вопросов — объясняться, честно говоря, не хочется, отвечать на вопрос с очевидным «да, я попала под дождь» вместо ответа тоже. Вот только взгляд Яна скользит по ней уж чересчур пытливо, будто выискивая что-то помимо промокшей рубашки и нервно сжимающихся пальцев. Словно пытаясь пронзить насквозь своей внимательностью, и безмолвно, телепатически даже выстроить цепочку событий, произошедших с Лэйн за это утро. Почему-то ей вдруг кажется, что он уже и так все понимает, буквально читает ее мысли, как раскрытую книгу: слышит приглушенный крепким сном будильник, видит ее глазами длиннющую очередь на эскалатор, чувствует дождевые капли, беспардонно забивающиеся за ворот. Внутри от этого что-то сжимается в тугой узел.              Страшно. Собственные мысли хочется все-таки оставить при себе.              Лэйн хмурит брови, отворачивается, упорно делая вид, что ищет нечто безумно важное на полке в шкафу, но на деле лишь бездумно проводит пальцами по корешкам папок. Сосредотачиваясь на физических ощущениях, беспорядочно хватается за мысль «надо собираться на выезд, надо оформлять контракты, надо то, надо это…», но мозг пухнет, аж вздувается, как старый аккумулятор — того гляди взорвется. Еще и живот начинает жутко крутить… Отсутствие завтрака точно сыграет с ней сегодня злую шутку.              — Помочь достать что-то? — снова подает голос Ян. Лэйн все еще чувствует его пытливый взгляд на своем затылке, поэтому лишь закатывает глаза и, схватив какую-то случайную папку, поворачивается обратно.              — Нет, я нашла уже.              Больше Ян ничего не спрашивает. Почти не разговаривая, они вместе собирают оставшиеся документы по папкам, раскладывают в свои сумки. Когда все готово, ненадолго собираются и выходят на улицу. У выхода Ян тормозит Лэйн и просит чуть задержаться — пять минут на покурить и они тут же побегут в метро. Она нехотя соглашается, хотя нечто нерационально тревожное начинает зудеть где-то под сердцем.              На улице пахнет свежестью и легкой землистостью, наконец убивающей утреннюю духоту и вязкость в воздухе. Дождь утихает, начинает лететь вниз мелкой изморосью, едва ли ощущающейся на коже, и Лэйн облегченно думает, что ее бедный, уже наполовину умерший зонт сегодня больше не понадобится. Из нагрудного кармана своей рубашки Ян одним легким и отточенным движением выуживает пачку красных «Мальборо» с «инсультом» на упаковке, открывает ее и протягивает вдруг Лэйн. Она, отказываясь, качает головой.              — Не куришь? — в его голосе слышится искреннее удивление.              — Нет, — ответ так резок, будто пытается обрезать весь диалог, но Ян лишь беззлобно ухмыляется, не обращая никакого внимания на холод в чужом тоне.              Вытаскивает из коробки сигарету, вставляет ее себе за ухо, произнося:              — Похвально. Мне бы тоже бросить надо…              А потом вдруг хлопает себя по карманам, словно потерял что-то. Заглядывает в свою сумку, лямкой оттягивающую плечо, и раздраженно цокает языком.              — Твою мать, снова зажигалку посеял.              — Ну, тебе же лучше, — Лэйн ядовито скалится. — Меньше покуришь, дольше проживешь.              — Кто тебе такую ересь сказал? — спрашивает со смешком.              — Никто. Пойдем уже тогда, у меня еще в офисе куча работы.              — Так, стой, секунду… — он оборачивается и, заметив какую-то девушку, тоже стоящую у входа и что-то высматривающую в экране своего телефона, подходит к ней с просьбой закурить. Та, широко улыбнувшись, протягивает Яну зажигалку.              Лэйн почему-то невольно отмечает про себя — девчонка, правда, очень красивая, молодая, прямо идеальная глянцевая картинка: светлые волосы обрезаны по плечи, пряди милыми завитками обрамляют румяное лицо, а острые ноготочки выкрашены в приятный темно-бордовый оттенок. Неосознанная мысль проскальзывает в голову, и Лэйн вдруг шугается ее, как огня: она втихую окидывает глазами ее, эту совершенно случайную, едва ли знакомую ей девушку с толикой восхищения и какой-то странной завистью, которая разливает внутри нечто совсем неприятное, гадкое даже.              Оно течет куда-то вглубь, пропитывая, почти спиртуя органы в неясно откуда взявшемся яде. Ощущения никак толком не разобрать, они появляются сами по себе, при этом затягивая в голову какие-то смутные и до идиотизма глупые мысли а-ля «ну понятно, ну и иди к ней» или «а у нее кожа лучше, чем у меня». Лэйн аж невольно трясет головой, будто в попытке отогнать незваные эмоции.              Незваные. Мимолетные. Ненужные. Она сама не понимает, что за муха ее укусила. Неужто, правда, ее до сих пор так легко подсадить на дружелюбие и внимание от человека, которого она совсем не знает? Казалось бы, она оставила это наивное доверие где-то в прошлом, прямо на пороге своей старой квартиры, в которой мама курила тонкие сигареты и громко смеялась от сальных шуток очередного ухажера. Все такое далекое, забытое — и все равно как-то просачивается в ее нынешнюю жизнь, будь то мамины пьяные звонки, или подобные неосознанные раздумья.              Твою мать, ну что это вообще такое? Ян ей никто, а девушка, просто курящая рядом, и подавно. Что за паршивые мысли?              Лэйн отводит взгляд за секунду до того, как Ян возвращается обратно. Она топит свои мысли, впиваясь ногтями в ладони, специально пытается не смотреть в его сторону и держаться еще холоднее обычного, но краем глаза видит — Ян подносит к губам сигарету, глубоко затягивается и аккуратно выдыхает в противоположную от нее сторону. Видит, как огонек вспыхивает красным, как дым витиевато цепляется за длинные пальцы Яна, как зарывается в его шевелюру, постепенно поднимаясь ввысь...              И от чего-то, к своему раздражению, Лэйн не может отвести взгляд. И злится, не понимая саму себя.              Странно все это. Глупо и странно. Хочется куда-то в безопасность, куда-то в спокойное и привычное отчуждение. В тишину и угрюмый холод, которые никогда не предадут и не подставят, в отличие от гнева или других ярких чувств. Хочется задушить в себе любое проявление эмоций, придавить их тяжелыми и ботинками и снова стать непроницаемой статуей. Одинокой, уставшей, но спокойной.              Вот только с каждым новым днем это, казалось бы, обычное для Лэйн дело все чаще идет наперекосяк, и уже сейчас становится сложнее не замечать некоторых вещей: не замечать интереса Яна к ее заурядной персоне, не замечать его чуткости и, черт возьми, привлекательности — Лэйн вряд ли признает, но глупо отрицать, парень он очень видный.              Она морщится. Сначала думает, что невольно, из-за лишних размышлений, которые натурально скручивают ей органы, а затем ощущает, как ноющая боль в животе нарастает, режет все сильнее и сильнее.              «Сука… только этого не хватало».              — Что такое? — обеспокоенно спрашивает Ян; ветер треплет его волосы, ерошит еще сильнее. — Болит что-то?              — Нет, все нормально, — чеканит Лэйн, отмахиваясь. — Просто живот режет немного. Сейчас пройдет.              — Точно?              — Точно. Я просто еще ничего не ела сегодня.              Ян хмурится. Скользит по ней сверху вниз каким-то вкрадчивым, снисходительно-осуждающим взглядом, но при этом — без капли злобы или язвительности. Так обычно смотрят на детей, которые нашкодили, но при этом были такими милыми, что не остается никаких сил на злость или разборки.              Он тушит сигарету. Шрам в уголке губ коротко дергается в улыбке.              — Пошли.              И разворачивается в противоположную сторону от метро.              Лэйн в недоумении поднимает брови:              — И куда? Не в ту сторону идешь.              — В кафе.              — Ты что, издеваешься, что ли? Зачем?              — Кормить тебя, конечно, — говорит Ян, по-лисьи ухмыляясь и складывая на груди руки. — Еще не хватало, чтобы ты в голодный обморок где-то на выезде упала.              — Все со мной будет нормально. Нам уже нужно выезжать, мы ничего ведь не успеем…              — Лэйн, — произносит он тверже, буквально обрывая ее судорожное бормотание. — До Домодедово ехать всего час. Мы все успеем. Пойдем. Пожалуйста.              Дыхание почему-то перехватывает, а в груди что-то трескается. Тянется трещинами глубже, будто разлом в засушливой земле, дает о себе знать — мол, я тут, не смей обо мне забывать, — и от чего-то в голове не остается ни единого возражения.              Лэйн не кивает. Закатывает глаза, но все же идет рядом с Яном. Тот, кажется, расплывается в довольной улыбке.              «Пожалуйста». Он ее просит, убеждает даже. Зачем ему вообще убеждать ее поесть? Вероятно, это просто желание избавить себя от лишних забот? Правда ведь, это было бы не самое приятное занятие возиться с ее полуобморочным телом и при этом все еще пытаться выполнить рабочее задание. Он все сделал в своих же интересах. Собственная выгода, только и всего.              Это верно, размышляет Лэйн, когда они заходят в небольшое кафе, каким-то образом затерявшееся совсем рядом с их офисом. Она, к своему удивлению, отмечает, что никогда тут не бывала, хотя и работала за углом уже несколько лет. Здесь довольно мило: нити гирлянд, растянутые под потолком, окрашивают белые стены в приятный желто-золотой оттенок, в дешевых рамках висят незамысловатые картины с пейзажами, пахнет сладкой выпечкой, кофе и немного влажной свежестью, то и дело проникающей в помещение с улицы. У широких чуть запотевших окон в уютных креслах сидит лишь парочка человек, уткнувшаяся в свои ноутбуки и усердно клацающая по клавиатуре: вероятно удаленщики, вылезшие из своих темных квартир и решившие сменить наскучившую обстановку вокруг. Лэйн им даже завидует — будь она чуточку смелее, то многое бы отдала, лишь бы не сидеть в офисе пять дней в неделю. Возможность работать из дома, из кафе, да хоть с другого континента, и при этом не видеть мерзкого хлебала Гендельсмана — звучит, как несбыточная мечта.              Лэйн разочарованно вздыхает — почему-то на сто процентов уверена, что это невозможно, — и проходит к прилавку.              Свежий воздушный хлеб, яркие тарталетки с ягодами, сливочные круассаны и сладкие булочки со всеми возможными начинками глядят на нее зазывающе, так и заставляя желудок скрутиться в еще одном неприятном спазме. Она непроизвольно кладет руку на живот, выдыхает, словно пытаясь успокоить организм.              Ян подходит следом. Встает слева от нее и из-за своего роста слегка наклоняется, разглядывая ассортимент на витрине.              — Что будешь? — спрашивает он. — Выбирай, я заплачу.              — Ну уж нет.              Ответ резкий, будто на автомате, и Лэйн от него самой на секунду становится как-то неловко. Она разворачивается, тотчас забывая о боли в животе, запускает пальцы в боковой карман сумки и уже ищет карточку, чтобы заплатить, но Ян лишь слегка качает головой.              — Лэйн, — в его голосе ни намека на раздражение, лишь уверенность, какая-то одновременно и твердая, и мягкая, прямо подкупающая своим непоколебимым спокойствием. — Я тебя сюда привел, я и оплачу.              — Я могу сама.              — Конечно, можешь, — кивает и легко ухмыляется, — Но не нужно. Выбирай скорее.              Лэйн тихо и недовольно цокает языком. Упрямо отворачивается к витрине с выпечкой, глядит на ровные ряды эклеров, а под ребрами аж жется от горечи. Ян слишком правильный, слишком галантный, слишком лезет к ней и слишком пытается понравится. Какое-то это все идиотское, настораживающее и просто не такое — настолько, что у Лэйн в очередной раз предательски пустеет в голове, а живот сдавливает резкой болью.       — Хорошо, — наконец выдыхает она. — Черный чай с лимоном.              Но глаза Яна красноречиво не сводятся с ее лица, мол, давай продолжай, пока не выберешь что-то еще — не отстану.              — И… круассан с сыром, — все же сдается Лэйн через мгновение.              — Понял, принял. Займешь пока место?              Она слабо кивает, и, почти не медля, отходит от витрины, до жути опасаясь увидеть на лице Яна нечто вроде злорадства, или, еще хуже, победной ухмылки. Такой, будто он уломал ее на секс, а не на то, чтобы оплатить завтрак. Словно это уже целый трофей — заставить ее, подчинить собственной воле, пускай и в таких мелочах. Ведь, обычно, у парней это все одна закономерность: если получится сейчас, то там, собственно, уже и секс не за горами. По крайней мере, так кажется Лэйн, ведь ничего другого с нее вообще не поиметь — ни денег, ни власти, ни черта полезного.              Она уже ждет эту мерзкую усмешку на его губах, ждет с ужасом и непонятной жаждой, но, на удивление, украдкой она не ловит ничего подобного — с почти непроницаемо-вежливым лицом Ян протягивает карточку бариста за кассой и просто остается ждать их заказ.              Просто. Вот, сука, просто остается и ждет.              «Еб твою мать, что тебе от меня надо…»              В какой-то безмозглой прострации Лэйн присаживается за столик в самом углу. Незаметно скользит по чересчур расслабленной фигуре Яна и в голове молнией проносится мысль — «что это все вообще такое»? Не может быть «просто», всегда должна быть причина. Ответов, однако, никаких не находится, и поэтому Лэйн злится еще сильнее — на себя, на него, на этот чертов день, даже на невинного бариста, который отдает Яну поднос с двумя милыми керамическими кружечками.              И самое страшное — Лэйн снова почему-то подчиняется. Как будто против собственной воли, неосознанно перешагивая через все свои принципы, — замыкаться, держаться подальше, игнорировать, отгонять всех холодом — при этом ни капли не понимая, зачем сдает свои позиции. Ее же никто не принуждает, не заставляет…              Что с ней, черт возьми? Откуда эта податливость? И почему она вылезает наружу именно сейчас?              Через пару минут Ян присаживается напротив, аккуратно поставив на стол поднос. От чая и капучино в кружках медленно поднимаются полупрозрачные клочки пара, а на тарелках с каким-то витиеватым узором лежат сырный круассан, и, самое забавное, одна из тех пестрых тарталеток с ягодами.              Лэйн, пока чуть дрожащей рукой забирает круассан, про себя хмыкает:       «М, сладкоежка, значит…»              Но вслух — ни слова.              — Приятного аппетита, — улыбнувшись, произносит Ян. Услужливо пододвигает к Лэйн ее кружку.              — Угу.              Вскоре между ними струной натягивается тишина, нарушаемая лишь стуком столовых приборов и какой-то приторной песенкой с радио на фоне. Лэйн пялится на дно своей кружки, словно пытаясь физически пронзить плавающий на поверхности лимон. На Яна она не глядит даже искоса то ли из-за неловкости, то ли из-за какой-то досады, сжимающей ее внутренности. Или это у нее все еще болит живот, она так и не понимает до конца.              Но вот чужой взгляд она чувствует на себе явно. Словно Ян опять ищет предлог заговорить, но никак не находит его, из раза в раз натыкаясь на ее безучастность и постное выражение лица. Беспросветный тупик. Лэйн даже про себя как-то горько отмечает, что не завидует ему — пытаться разговорить такую, как она, та еще задачка, причем бессмысленная и далеко не приятная.              В какой-то момент Ян откидывается на спинку кресла и, смотря в окно, произносит такое пустое и банальное:              — Ну и мерзкая сегодня погода, да?              Лэйн смотрит на него бесцветно, а ее брови изгибаются в удивлении, будто безмолвно спрашивая «господи, ты не мог придумать ничего получше?»              — Серьезно? Хочешь поговорить о погоде?              Голос звучит колюче, едко, и Ян от этого нарочито задевающего тона на мгновение замирает, виновато поджимая губы. По его лицу быстро мелькает какая-то легкая разочарованность, словно он надеялся, что все пойдет по-другому, но неясная эмоция тут же прячется на дне его кружки.              — Нет… — со вздохом признается он. — Совсем нет.              Он тупит взгляд о пустоту перед собой, и от плутовской улыбки на лице не остается и следа. Лишь какая-то почти детская потерянность, смешанная с неловкостью, залегает в складке нахмуренных бровей.              Глухая тишина натягивается еще сильнее, но как будто немного по-другому — гораздо ощутимее, вязче, острее. Пауза из-за этого кажется неприятно длинной, и даже Лэйн отчетливо ощущает, как Ян судорожно ищет подходящие слова, чтобы снова нарушить ее.              «Может зря я так…»              У нее появляется странный порыв извиниться за то, что она делает все сложнее. Почти так же она извинялась перед матерью в детстве, — за любую непохожесть, ошибку, мелочь, — но сейчас все же сдерживает себя, переводя взгляд в окно.              Вдруг Ян поднимает на нее свои ясные глаза, в чуть затихший голос проскальзывает, кажется, совсем не присущая ему серьезность:       — Слушай, на самом деле, я просто хотел сказать, что не нужно меня так шугаться. Я не придурок, ну или, по крайней мере пытаюсь им не быть.              Он смущенно и коротко кривит губы, и Лэйн в очередной раз подмечает, как шрам в уголке дергается вместе с этой пустоватой улыбкой. Это своеобразное стеснение даже чуть-чуть, — прямо самую малость! — кажется ей милым…              — В общем, я вот к чему, — продолжает Ян. — Если ты не хочешь по какой-то причине общаться, то просто скажи напрямую. Я не тупой, пойму все.              А Лэйн будто цепенеет всем телом. Эта обезоруживающая искренность вводит ее в тупик, и как на нее отреагировать, нет ни малейшего понятия. Никто ее этому банально не учил — как это вообще можно искренне говорить о том, что на душе? Может, перевести все в шутку? Да ну, бред какой-то, она вряд ли придумает что-то дельное. В очередной раз оттолкнуть и сказать, что он слишком многое о себе думает? Как-то грубо, втаптывать чужую ранимость в грязь — это мерзко.              Так они молчат еще с секунд десять. Лэйн почему-то в это время думается только о том, что для простого парня он чересчур проницательный. Ну или она таких еще никогда не встречала на своем пути, хотя и была уже в отношениях. Закончились те еще в школе и, мягко говоря, не очень, причем все как раз по той же причине — ее выученную холодность бывший расценил лишь как грубость, а копнуть дальше не видел никакого смысла.              «Пустая». Вот, что он про нее сказал напоследок.              Было, на самом деле, обидно. Особенно из-за того, что внутренне Лэйн ощущала себя полной противоположностью пустоты — из-за отсутствия близких друзей она невероятно много читала, глотала чуть ли не по книге в неделю, смотрела много фильмов, сериалов, увлекалась фотографией, музыкой и иностранными языками. И всего этого добра, похоже, было мало. Наверное, быть раскрепощенной и мило хихикать над каждой, даже самой мерзкой шуткой своего ухажера важнее.              Мама так, кстати, тоже говорила.              «Блять…»              Лэйн отводит глаза в сторону. Мысли о бывшем и матери точно не входили в ее список дел на день, и она гонит их из головы, что есть сил. Вглядывается на улицу: в мокром окне размываются огни машинных фар, мутнеют человеческие силуэты, искажаются паром и оставшимися на стекле дождевыми каплями.              «Может, Ян и нормальный. Или по крайней мере, не строит из себя хрен знает что. Это уже… неплохо?»              Его Лэйн даже не окидывает взглядом, но, смягчившись, произносит:              — Ничего не мерзкая погода. Мне дождь нравится.              Ян же, опешив лишь на секунду, в один миг начинает сиять широкой улыбкой. Такой, словно ее настоящее внимание, — не препирания, не упрямство, а именно искренняя ответная реакция — для него дороже любого комплимента. Лицо светлеет, а в зеленеющих радужках глаз снова начинают весело плавать искорки.              — Хорошо. Я запомню.                     

***

             На Павелецкий вокзал они заходят в 10:05. Тут народ, кажется, никогда не убывает: шумные семьи с маленькими детьми и огромными чемоданами, подростки с рюкзаками, старики с коробками, полными овощей, и орущие во всю глотку таксисты. Все куда-то едут, опаздывают, спешат на электричку или ждут кого-то на перроне. Лэйн редко тут бывает, но суматоха и хаос вокруг знакомые. Не сказать, что приятные, конечно — в них легко затеряться, почувствовать себя лишним. А еще ощутить себя тем, кто в душе не знает, что делать со своей жизнью: все бегут к своим целям, встречают своих любимых, а ты…              «Кто ты, блять, вообще?»              Вот так и у Лэйн. Растерянность, какая-то дурацкая слабость, и колющая мысль о том, что она ни к чему в этой жизни не причастна, настигают ее прямо у турникета на платформу, когда они идут уже к своей электричке. Она машинально сканирует билет, а затем бездумно шагает вслед за Яном. Следит за его широкой спиной, пытаясь не отстать, а мозги, как термитами, сжирают внезапное самобичевание и неуверенность. Не вовремя, откровенно говоря…              — Так, — Ян останавливается у табло с расписанием, чуть щурится, а затем констатирует. — Нам на вторую платформу.              С полной уверенностью он идет вперед, будто бывает тут каждый божий день, и Лэйн только и остается, что пытаться поспеть за его широкими шагами. На удивление, Ян, и правда, очень быстро ориентируется на вокзале, и уже через минуту они сидят в вагоне дряхлой электрички, которую, судя по ее виду, не пощадило ни время, ни ее пассажиры. Обшарпанные стены, залитые чем-то липким синие сидения, протоптанная грязная дорожка на полу и чертов сквозняк, появляющийся из-за того, что некоторые индивиды не закрывают за собой двери между вагоном и тамбуром. К счастью, в такой обстановке им ехать даже меньше часа — всего 45 минут, — но Лэйн все равно, как на иголках. Почему-то волнуется, то ли боясь опоздать — надо же, мать его, до обеда успеть, — то ли боясь каких-то форс-мажоров уже на месте. Тем более, она несколько раз пересекалась с руководителем этого филиала, и это были далеко не самые приятные встречи в ее жизни. Как минимум, потому что однажды этот сексист беспардонно кинул ей на стол какие-то свои папки. Как максимум, потому что эти папки задели кружку с горячим чаем и мало того, что вся документация промокла к чертям собачьим, так еще и кипяток сильно ошпарил Лэйн руки.              Она невольно бросает взгляд на свои ладони. Следов уже давно нет, но ожоги тогда горели краснотой и безбожно зудели еще недели две, не меньше.              Фу. Сейчас как будто тоже чешутся. Хочется резко помыть руки с мылом.              Лэйн мотает головой из стороны в сторону. Отгоняет мысли, отвлекаясь на телефон и однотипно-нудный вид из окна. Спать не хочется от слова совсем, хотя Ян, наоборот, через станцию-другую начинает клевать носом. Его голова опасно наклоняется то вправо, то влево, и в какой-то момент Лэйн даже приходится подтянуть его за рукав рубашки, чтобы он с грохотом не свалился в проход.              «Не высыпается, что ли?»              Она не спрашивает этого. Из-за нервяка слова застревают где-то в горле, но Ян почему-то все равно, даже сквозь полусон, решает извиниться:              — Черт, извини, — часто моргает, словно отгоняя сонливость. — Я на тебя случайно не завалился, нет?              — Нет, все ок.              — Хорошо, — он откидывается назад, трет лицо ладонями. — А то однажды я взял и заснул на плече у какой-то бабки. Меня потом ее дед чуть сумками не отпиздил.              Лэйн коротко усмехается, отворачиваясь к окну.              Когда двери с грохотом разъезжаются в стороны, они вместе выходят на платформу. Дорога до самого филиала в голове мало отпечатывается. По городу они едут на такси, которое, в очередной раз проявляя свои рыцарские качества, предлагает вызвать и оплатить Ян; зеленые парки, незаконченные стройки и типично знакомые всем хрущевки мелькают за окном одной сплошной каруселью. Все такое похожее, что кажется, будто Москва с ее облезло-серыми окраинами вообще нигде не заканчивается, так и простираясь все дальше и дальше в область.              Филиал их конторы находится в каком-то обшарпанном здании, одиноко стоящем рядом с большим ТЦ. На входе вместо бравого росгвардейца сидит обычный дедуля-чоповец, слегка глуховатый, но неожиданно приветливый. Он даже вызывается позвонить и предупредить начальство об их с Яном приезде, дабы они не шатались по коридорам и не теряли время зря, тыкаясь в каждую безымянную дверь. Показав паспорта и дождавшись секретаря начальника, — серьезного, мрачного старика за 70, — они втроем проходят по лестнице на второй этаж, останавливаются у двери в кабинет.              — Подождите здесь, пожалуйста, — секретарь ладонью показывает на два стула с порядком изношенной обивкой у стены. — Вас позовут.              И уходит в кабинет. В пустом коридоре Лэйн и Ян остаются одни.              На душе какое-то скверное, прямо липнущее к черепной коробке предчувствие. Лэйн, кажется, едва ли дышит, сжимается от нервов чуть ли не до размера песчинки и все пытается понять, что, черт возьми, ее так пугает в этой дурацкой рабочей встрече. Ей надо лишь передать контракты и немного объяснить изменения в них…              Стресс ради стресса. Покоцанная психика почему-то реагирует так на любой, даже самый крошечный повод для беспокойства. И хотя Лэйн прекрасно понимает, что скорее всего зря мучает себя тревожными мыслями, неизвестность все равно держит ее за горло мертвой хваткой. Тем более, что человек, с которым ей предстоит общаться, мягко говоря, ее бесит.              — Лэйн? — вдруг зовет ее Ян.              — А? — она аж подпрыгивает на месте, глядит дергано и напугано.              У него на лице мягкая улыбка. Кривоватая, но какая-то подкупающая, очаровательная в своем добродушии.              — Ты чего? Волнуешься? — он кивает на ее сильно сжатые кулаки. Лэйн тут же разжимает их, пальцы слегка потряхивает.              — Да нет, — лжет, мимолетом смотря на дверь кабинета. — Просто… терпеть этого утырка не могу.              — А что так? Насолил тебе чем?              — Ха, ну, можно и так сказать, — усмехается и затихает, но Яну словно мало такого ответа. Он многозначительно глядит на нее, прося продолжения, и она сдается, чуть раздраженно вздыхая. — В прошлую нашу встречу я из-за него кипятком обожглась. Он даже не извинился.              Улыбка внезапно слетает с лица Яна, он едва заметно хмурится и уже хочет что-то ответить, как дверь кабинета резко открывается, и уже знакомый им мрачный секретарь выходит в коридор.              — Анатолий Дмитриевич вас ждет. Проходите.              В кабинете руководителя тесно и душно, пахнет дешевым кофе, гадкими сигаретами и копченой колбасой. На стене за длинным рабочим столом в колхозно позолоченной рамке висит герб, рядышком кривовато желтеет календарь за прошлый год. Анатолий Дмитриевич — толстый мужик пятидесяти лет с глубокими залысинами, тяжелым взглядом и двумя отсутствующими зубами с правой стороны — вальяжно, как на престоле, восседает на своем кожаном кресле, местами облупленном и потертом. Лэйн в шутку почему-то даже думается, что хозяин и его кабинет безумно похожи: оба вроде бы кажутся важными, напускают страха и пафоса, а на деле — ничего более затхлой старости и обветшалости здесь и нет.              — О, молодой человек, здравствуйте, — руководитель, только завидев Яна, тут же встает со своего трона, приветственно пожимает ему руку. Лэйн он благополучно игнорирует, хотя та и стоит наравне с Яном. — Я Анатолий Дмитриевич, а вы…?              — Ян, — пожимает руку в ответ.              — О, Ян, ну рассказывайте тогда, что вы мне привезли? Много изменений?              Лэйн неловко жмется с ноги на ногу, ощущая себя здесь лишней, хотя по сути только она и знает, что именно и зачем они привезли — Ян лишь в курсе парочки контрактов, которые он самостоятельно оформил с утра. Он, тем временем, чуть приподнимает уголки губ, но прекрасно видно, что вежливость он из себя давит. Улыбка какая-то натянутая, зажатая, даже шрам не дергается:              — Тут, насколько я помню, договора на аренду и… На обслуживание котлов? — он поворачивается к Лэйн, спрашивает так заинтересованно, словно уточняя информацию у кого-то вышестоящего по должности. Взгляд его смягчается, будто даже подмигивает. — Правильно, Лэйн?              Ее аж передергивает от неожиданности. Она выпрямляется, отрицательно мотает головой. Чувствует, как Анатолий Дмитриевич лениво проходится по ее лицу глазами, и остро проглатывая неприязнь, объясняет дальше:              — Тут контракты на обслуживание газопровода, замену труб. Много нюансов в допосглашениях…              — Ох, так изменений, правда, много? — перебивая, начальник качает головой, снова поворачивается к Яну. — Может, объясните тогда в двух словах, что да как?              Он смеряет его колким прищуром. Говорит нарочито вежливо, чтобы не напороться на агрессию:              — При всем уважении, я здесь только сопровождающий. Лэйн знает все тонкости. Она специалист.              Внутри что-то ёкает. Приятно так, будто впервые в жизни у нее не отбирают лавры, а наоборот — замечают, отдают должное.              Специалист.              «Да какой я еще специалист..?»              Беспокойство все еще сотрясает дрожью пальцы, но от чего-то кажется, что внутри становится свободнее, легче. Она сама не верит в то, что сказал Ян, но в его присутствии играть роль важной дамы по какой-то неясной причине становится даже весело. Словно все это пьеса, школьная сценка, и не более.              — Неужели? — Анатолий Дмитриевич переводит на Лэйн свой скептический взгляд, наконец-то поворачивается, и что-то в его лице выдает одну гадкую вещь: он узнал ее, но виду не подаст. Тон у него донельзя снисходительный, мол, это же девушка, что она вообще может тут рассказать. — Ну, тогда прошу, объясняйте. И, пожалуйста, покороче. Не люблю, когда люди распинаются.              — Конечно, — Лэйн чуть щурится, хотя до безумия хочет закатить глаза.              «Сам тут демагогию развести пытался, а распинаюсь внезапно я… Мудак жалкий».              На удивление, голос больше не дрожит, и Лэйн все рассказывает без ошибок и лишних заминок. Четко, по делу, местами даже колко отвечает на каверзные вопросы, спокойно раскладывает все изменения, быстро ориентируется в бумагах. Нет ни единой помарки, ни единого повода докопаться, и прокуренность в голосе начальника словно делается еще сильнее, заглушая голос почти до неразборчивого бубняжа. Лэйн мысленно ликует.              Отвечая на последний вопрос, она вдруг краем глаза смотрит на Яна, а у того лицо какое-то невозможно довольное, гордое. Он молчит, пялится в бумаги, но ощущение, что еще чуть-чуть и он натурально заржет от восторга, не в силах больше сдерживать эмоции.              Когда вопросы заканчиваются, Анатолий Дмитриевич выглядит загруженным. Словно он и не надеялся на такие разъяснения, а теперь вынужден один на один остаться с огромным количеством работы. Они коротко прощаются, Яну он снова на прощание жмет руку, а Лэйн как будто не замечает, забывая протянуть свою. Ей самой это уже по барабану, хочется поскорее свалить отсюда подальше и забыть, как страшный сон. Но внезапно Ян, проходя мимо рабочего стола, якобы случайно роняет большую кружку с дебильной надписью «BIG BOSS» на пол. Та пустая, но керамика с характерным звоном разбивается на мелкие кусочки, пугая начальника и чуть ли не заставляя его во весь голос заорать благим матом. Хорошо, что с его уст срывается только хлесткое «ёб…» вместо «ёбанный рот», но Лэйн все равно сдавленно прыскает. Не сказать, что чужая боль обычно приносит ей удовольствие, но вот его…              «Еще какое».              Выйдя из здания и ожидая такси обратно на вокзал, Ян снова закуривает, предварительно попросив у охранника зажигалку. Погода постепенно налаживается: солнце бликами отражается от окон, проезжающих мимо машин, блестит на глади мутно-коричневых луж и припекает голову. Лэйн стоит рядом, глядит куда-то вдаль на крепость серо-голубых брежневок и наконец выдыхает. Самое страшное на сегодня, наконец, закончилось. Рутина скоро снова вернет ее на место, излечит своей предсказуемостью. Осталось только вернуться обратно в Москву.              На часах 11:50.              — Вот видишь, — произносит Ян, выпуская изо рта дым. — Все успели до обеда. А ты переживала…              — Ну и хорошо, что успели, — бурчит Лэйн, а затем внезапно спрашивает. — Зачем ты это сделал, кстати?              — Что сделал?              — Да брось, ты же специально скинул кружку. Я видела.              Он пожимает плечами, будто совсем не понимает, о чем она, но ехидно-задорный смешок все равно предательски касается его губ. Растягивая гласные, он отвечает:              — Ничего не специально. Я, бывает, так-о-о-ой неуклюжий.              И будто в подтверждение своих слов, Ян подкидывает в воздух пачку сигарет. Вот только словить ее он не успевает, лишь нелепо прочертив кончиками пальцев по грани коробки. Как результат — все сигареты оказываются в грязной луже.              — Твою мать, — бурчит Ян, зажав между губ тлеющую сигарету, поднимает промокшую коробку. — Сука, только утром купил…              Лэйн смотрит на него с почти нескрываемым «ну ты и дебил» во взгляде, но в итоге лишь сдержанно хмыкает.              — М, ну, в следующий раз будь аккуратнее.              — Неужели тебя волнует мое состояние? — наигранно вздыхает, выкидывая пачку в мусорку. — Боже, я тронут.              — Ага, мечтай больше.              У Лэйн дергаются губы, она старается не улыбаться, но едва ли теперь может контролировать это. В голосе, тем временем, слышится больше любопытства, чем какого-то осуждения.              — Нет, правда, зачем?              Ян усмехается, отводит глаза в сторону и затягивается. Красный огонек на конце сигареты горит дольше нужного, а дым клубами вьется вокруг. На секунду Ян кривится, будто собираясь сказать что-то умное и серьезное, но в итоге произносит специально напыщенно, явно перебарщивая с театральным пафосом — так, будто оказывается в каком-то второсортном детективе:              — «V — значит Вендетта», Лэйн. Я должен был отомстить за тебя…              Она смотрит на него, как на полного идиота, а затем, совершенно от себя того не ожидая, смеется в голос и впервые за очень долгое время — по-настоящему искренне.              — Пиздец, мафия, — подыгрывает она, все еще давясь смехом.              Ян хохочет чуть ли не громче нее.              На душе делается светло и спокойно, и пока они едут в машине на вокзал, ни одна тревожная мысль не влезает Лэйн в голову. Даже когда они опаздывают на ту электричку, на которой планировали уехать, а после заходят в переполненный вагон и еле протискиваются между людьми, настроение все еще держится приподнятым. Разгоряченная толпа давит со всех сторон, бедную электричку, кажется, мотает мимо рельс, но внутри разлито какое-то неясное, мутно-приятное тепло. Такое, что отпечатывается в подсознании и к которому так приятно возвращаться, когда все летит к чертям.              На очередном повороте вагон трясет сильнее обычного, и Лэйн оступается. Переставляет ноги назад, но все равно теряет равновесие. Кажется, что через секунду она налетит на бедную старушку, сидящую сзади, и надо бы уже сгруппироваться, чтобы не убиться напрочь, но в последний момент Ян подхватывает ее за предплечье.              Тянет на себя, прижимает, как бы укрывая ото всех. Хватка крепкая, но следов на коже не остается.              Они оказываются близко, чересчур близко, на таком расстоянии коллеги, казалось бы, не должны оказываться, это что-то личное, нарушающее, вторгающееся. Лэйн чувствует большую ладонь Яна на коже, слышит его почти выветрившийся парфюм — табак, смородина, что-то травянистое и сладкое, — а по макушке мимолетно мажет тепло его дыхания. Неловкость сковывает обоих, но вместе с ней и тонкая просьба, такая эфемерная и легкая, катится вдоль позвоночника; шепчет им на ухо заискивающе и ласково, будто упрашивает:              "Еще чуть-чуть, совсем немного не двигаться. Пусть время остановится, мир не будет крутиться, а электричка никогда не доедет до конечной."              Воздух из легких выбивает напрочь, сердце перестает стучать на мгновение. Свой ход оно запускает обратно, стоит только поднять взгляд на Яна. Почти юношеская растерянность играет на его лице: рот чуть приоткрыт, глаза смотрят немигающе, восхищенно, будто он увидел нечто прекрасное.              — Ты в порядке? — сбито спрашивает он.              Лэйн потерянно кивает.              — Д-да, все окей. Спасибо.              Мягкость осветляет лицо Яна. Он медленно отпускает ее руку, и Лэйн неосознанно подается вперед, словно вытягиваясь за ускользающим теплом.              Какая-то нежная хрупкость застывает между ними.              До приезда они больше не произносят ни слова, но всю дорогу, соприкасаясь плечами, они стоят рядом, почти боясь двинуться в сторону.                                                        

***