Глава 4. Танцы, фильмы и недопитое вино

      

***

      Удушливый август сменяется теплым и свежим сентябрем. Лэйн эту пору, наверное, любит больше всех остальных. Невыносимая жара наконец сходит на нет, приятная, чуть покалывающая кожу утренняя прохлада инеем оседает на пожухлой траве, а воздух даже в центре огромного мегаполиса уже вовсю пахнет осенью — сладковатой прелостью опавших листьев и влажной от нередких дождей землей. Всё лениво готовится к холодам, к почти девятимесячной спячке в снегах, и летняя суета затягивается размеренностью, молочными туманами и какой-то спокойной молчаливостью. Можно, наконец, достать из гардероба любимое шерстяное пальто, переобуться в ботинки с тяжелой подошвой… Красота, да и только.              В офисе, однако, это время все обожают, немного по другой причине. Красиво зеркалящаяся дата — 09.09 — хилыми фанфарами знаменует здесь день основания учреждения, и в этом году их скромному ООО исполняется аж целых 15 лет. По такому знаменательному случаю Гендельсман натурально расщедривается: мало того, что устраивает корпоратив посреди недели, так еще и дает всем два лишних выходных, в четверг и пятницу. Все, конечно, подозревают, что это он так пытается порадовать не простых офисных трудяг, а проверяющего из налоговой, но тактично молчат. Еще бы, три дня на неделе поработать, а потом отдыхать все четыре — тут не только в тряпочку заткнешься, тут еще и, как шут, подыгрывать будешь.              За два года работы здесь Лэйн поняла, насколько же это бесконечно забавное занятие — наблюдать за тем, как работают люди в предпраздничные дни. Работой это, на самом-то деле, сложно назвать — так, мелкие хлопоты и улыбчиво-простодушное «ну, это уже после праздников» на любой вопрос. Раскатистый и обычно вселяющий во всех ужас «дедлайн» становится не таким уж и жутким, и даже самое срочное и неотложное дело все же отодвигается на потом: на завтра, на следующую неделю, на когда-нибудь позже, а еще лучше вообще — на кого-то другого.              — Леночка! — по-неприятному заискивающе слышится из-за дверей кабинета начальника. — Сделай мне кофе, пожалуйста.              «На кого-то другого», ага. Не в случае Лэйн, похоже.              — Да, конечно, минуточку!              Она встает из-за стола со вздохом и подходит к подоконнику, на котором удобно располагается старенькая кофемашина. Кнопка «американо» на ее панели уже порядком затерта, видно только «амер…ано», и Лэйн в очередной раз жмет на нее, наверняка, стирая эту бедную надпись еще на пару миллиметров. Раздается легкое дребезжание, затем громыхающий скрежет помолки зерен, и через пару мгновений по комнате разливается приятный сладковато-пряный аромат. Пока напиток тонкой струйкой наполняет кружку, Лэйн берет со стола свой мобильный, проверяет время, параллельно мазнув взглядом по строке уведомлений, забитой, кажется, исключительно спам-рассылкой от маркетплейсов.              «Надо бы вообще эти уведомления отключить. Бесят», — смазано мелькает в голове.              Дзиньк.              Внезапно новое сообщение в Телеграме.              курильщик       Пошли покурим?)              Лэйн хмыкает, изо всех сил стараясь не улыбнуться сообщению. С тех пор, как они с Яном съездили в Домодедово, прошло чуть больше месяца, и за это время по отношению к нему она неосознанно стала относиться как-то… теплее? По правде говоря, она не знает, можно ли это так вообще назвать — она просто больше не шугается, не избегает и не плюется ядом через каждое слово. Все еще пассивно-агрессивничает, вредничает, едко шутит и самостоятельно разговоров не начинает, но тем не менее… Есть какое-то едва уловимое изменение в ее поведении, и самой Лэйн оно совсем не нравится, хотя и контролируется с трудом.              Она чувствует, что привыкает. Чувствует, что потихоньку этот неугомонный дурак въедается в ее привычную серо-голубую повседневность: своими нескончаемыми мемами в личку, музыкальными рекомендациями, плавно кочующими из его плейлиста в ее, желтыми стикерами-записками, на которых он персонально для нее во время обеда быстро набрасывает карандашом всякую мелочь — то мордочки смешных котов, то глупые, забавно-идиотские сценки с их коллегами. У Яна есть еще маленький черный скетчбук, рисунками из которого он нередко делится с ней: там у него зарисовано буквально все — от вида из окна в кабинете, до канцелярии на столе и обеденного натюрморта. Он, правда, очень хорошо рисует, и Лэйн невольно восхищается таким талантом — сама же так не умеет. Ей даже завидно, но Яну она этого никогда не показывает. Почти безэмоционально реагирует на очередного кота на стикере, говоря бесцветное «прикольно», и вроде бы ей совершенно все равно, но ни одну такую бумажку она еще не выкидывает. Так и хранит их у себя в верхнем ящике стола.               Еще одной неотъемлемой частью рутины стали ежечасные походы на «перекуры», и плевать, что курит из них двоих только Ян, а Лэйн просто стоит рядышком со своим привычно недовольным лицом. Она зачем-то постоянно отнекивается, отказывается идти, мол, опять его сигаретами пропахнет, или на улице холодно, и вообще, ей лень и у нее полно работы. Конечно, яновское «ну, пойдем, за компанию, пожалуйста» вкупе с немыми кружочками, где он просто жалобно глядит в камеру, не сильно ее трогают, но отчего-то через парочку-другую сообщений она все равно быстро накидывает на плечи пальто и чересчур рьяно для той, кому совсем-совсем наплевать, спешит к лифту.              Совсем-совсем наплевать. А почему-то вчера, зайдя после работы за кислыми леденцами в «Бристоль» у дома, взгляд сам напоролся на товары у касс. Сладкие батончики, шоколадки, жвачки и… зажигалки. В голове непроизвольно вспыхнуло воспоминание, как Ян вечно просил у всех окружающих прикурить, и прежде чем Лэйн вообще что-то осознала, руки сами потянулись вперед. Итог — яично-желтая зажигалка с какой-то придурочно улыбающейся рожицей теперь лежала в боковом кармане ее сумки.              И зачем только купила? Дома все на электричестве, спичек нет, она даже ароматические свечи больше не жжет — голова от них в последнее время болит.              Для Яна, что ли?              «Велика честь, — ехидно мелькнуло в голове, когда она вышла из магазина и прокрутила колесико зажигалки вниз. Искры собрались золотым созвездием и распустились в дрожащий огонек пламени. — Смайлик на него похож просто. Такой же дурацкий. И улыбается так же криво».              А собственные губы сами тянут изгиб улыбки.              Лэйн открывает диалог, быстро печатает ответ.              

Лэйн (не Леночка!!!!)

мы час назад ходили, тебе легкие свои вообще не жалко что ли?

      курильщик       Неа, они у меня бронированные              курильщик       А у тебя там что занятия получше есть??              

Лэйн (не Леночка!!!!)

ну да конечно, а ты как думал?

Лэйн (не Леночка!!!!)

делать кофе Гандону всяко лучше чем твоей хуйней дышать

             курильщик       Променяла меня значит              курильщик       Яснопонятно              курильщик       Вот тебе и коллега…              курильщик       Я может специально так много курю, чтобы тебя выгуливать              

Лэйн (не Леночка!!!!)

из нас двоих пес это вообще-то ты

      курильщик       Породистый же?:)              

Лэйн (не Леночка!!!!)

не надейся

             Совсем-совсем наплевать. А из горла сам по себе вырывается смешок, и пальцы, почему-то подрагивают, пока набирают сообщения. Лэйн это в себе игнорирует, щедро сыпет колкостями, почти не думая о том, что уже в сотый, а то и тысячный раз переступает через свои так называемые «правила для выживания» — и корка льда, толстым слоем покрывающая сердце, и глупое избегание, и напускное безразличие тают на глазах, растворяются постепенно, будто кубики сахара в маленькой чашке кофе.              Резкий дзиньк чайной ложки о блюдце чуть отрезвляет.              Точно. Она же на работе.              Гендельсман. Отнести кофе.              Точно.              

Лэйн (не Леночка!!!!)

ладно дай мне пару минут, кофе отнесу и спущусь

      курильщик       Окей       Я внизу у лифтов буду              Лэйн убирает телефон в свою сумку, поправляет ненавистную юбку и, словно на плаху, направляется в кабинет начальника.              Павел Аркадьевич, в три погибели склонившись над своим дубовым столом, что-то старательно подписывает — наверняка, «поздравительное письмо» с белым конвертиком для проверяющего из налоговой — и на свою сотрудницу обращает не сильно много внимания. Лишь коротко кивает, когда она аккуратно ставит чашку на стол. Лэйн уже хочет обрадоваться, — неужто лишние разговоры миновали? — как прямо на выходе слышит:              — Лен, ты же придешь на корпоратив сегодня?              Она поворачивается, недоуменно хлопает глазами, застыв в шаге от спасительного дверного проема. До этого в подобные праздники Лэйн просто по-тихому ускользала домой. Никто никогда не звал ее, не искал, не упрашивал, да и, откровенно говоря, она сама не хотела, предпочитая свалить домой пораньше, а не проводить свободный вечер в компании престарелых, так еще и вусмерть пьяных коллег. В этом году она снова собиралась провернуть свою излюбленную схему — уже в 16.00 безмолвной тенью испариться из офиса и как можно скорее упорхнуть в свою однокомнатную крепость в Ховрино.               А сейчас что? Этот мерзкий хрыч хочет отобрать у нее и эту сказочную возможность?              «Да ну нет, не надо…»              — Обязательно нужно прийти, — в голос начальника залетает неуместно приказная нотка, — Все собираются, и такой важный сотрудник, как ты, тоже должен присутствовать, — он отрывает свой взгляд от бумаг, губы рассекает противная ухмылка.              Лэйн замирает.              «Важный сотрудник»?              Он смеется, что ли? Что же он до сих пор имени ее запомнить не может, раз она так важна? К чему все эти лобызания, зачем ему сдалось ее вечно хмурое лицо на этом чертовом корпоративе?              По-хорошему, надо бы найти вежливые слова, чтобы отказаться, — не ее это все, да и просто домой хочется поскорее, — однако, в моменте она предательски теряется, мысли ускальзают из головы, вертятся где-то на задворках сознания, а на кончик языка попадать не хотят. Собственный мозг подставляет, с губ слетает только тихое:              — Э-э-э, я не…              — В общем, — перебивает Гендельсман, возвращаясь к своему занятию, — мы тебя сегодня все ждем. Отказ не принимается, иначе премии лишу.              «Чего, блять?»              «Совсем охуел, что ли?»              «Кто «мы»?»              «Что это сейчас вообще было?»              У Лэйн в животе что-то медленно переворачивается, будто органы только начинают плясать в каком-то жутком, кровавом хороводе. Это так… странно? До предчувствия, скребущего острым ноготком мозг, до желания сделать все наперекор, до непонимающего изгиба бровей — это все Лэйн прячет в себе, скрывает под своей еле натянутой на лицо улыбкой, и, к своему ужасу, кивает.              А в голове жужжит рой мыслей, наперебой орущих, прямо оглушающих:              «Зачем, черт возьми, ты согласилась?»              «Что, так сложно сказать нет?»              «Мучайся теперь, идиотка».              Ей в принципе никогда не нравилось лишнее внимание, со стороны начальства уж тем более. Все это попахивает чем-то дурным, как минимум, нарушением полномочий, ведь ходить по тупым корпоратам — дело совершенно добровольное, а соответственно премии лишить за это нельзя, даже если Гендельсману очень сильно этого захочется. С другой стороны, что ему мешает всем наврать с три короба? Наплести, что его Леночка не справляется с поставленными задачами, ничего не успевает, игнорирует его задания… С таким лживым послужным списком увольнение точно не далеко.              Остается лишь сжать зубы и подчиняться. Опять.              Ну и мерзость.              Настроение тут же падает, и лишь на мгновение на лице Лэйн отражаются все гадкие мысли, — по большей части мат, проклятия и пожелания самой страшной смерти, — но в следующую же секунду фальшь заново стягивает щеки. От раздражения она даже не замечает, как возвращается к себе и, небрежно накинув пальто и схватив свою сумку, быстрыми шагами уходит прочь из кабинета.              С Яном она встречается на первом этаже. Вместе они выходят из здания, встают у самого края навеса, и, по своему обыкновению, Ян начинает искать по карманам сигареты. Зажигалки, как обычно, ни в самой пачке, ни в пальто не оказывается.              Лэйн хитро ухмыляется:              — Что, снова зажигалку просрал?              — Угу, — хмыкает он, уже зажимая между губ сигарету и застегивая обратно пуговицы на своем черном пальто. — Я себе когда-нибудь тату набью — «не забудь зажигалку».              — М, давай прямо на лоб, — язвит она, одновременно запуская руку в боковой карман сумки. — На, держи.              И протягивает пестрящую желтизной зажигалку из «Бристоля». На лице Яна расцветает неподдельное удивление.              — Ты что, курить начала?              — Нет.              — А зажигалка зачем?              — Я… — она запинается на миг, жмется, смотря на свою ладонь, и чувствует, как конечности, будто кислотой, заливает неловкость.              И правда, Лэйн, зачем тебе зажигалка?              На губах что-то начинает противно жечься — правда, не иначе. Потому что Лэйн определенно точно знает зачем, но признаться в этом самой себе почему-то до жути стыдно, а уж признаться в этом Яну — тем более. Запрещено, нельзя, опасно. Открыть душу, сказать ему прямо «это для тебя» сейчас все равно, что подписать себе смертный приговор, и поэтому она вдруг хмурится и, резко отнимая ладонь, зажимает вчерашнюю покупку в кулак. Говорит въедливо, сверкая своим холодным, прямо кусачим взглядом:              — Не надо, не бери. Допросы он мне тут еще устраивает…              — Да ладно, я шучу же, — он беззлобно смеется, протягивая вперед уже свою руку. — Надо, очень надо.              — Ой, да неужели? Точно?              — Очень-очень, — складывает вместе ладони, говорит, чуть нараспев вытягивая гласные, — Ну, пожалуйста, милая Лэйн. Дай прикурить. Пожа-а-алуйста…              «Милая Лэйн…»              Что-то новенькое. И неожиданно приятное, разливающееся в районе солнечного сплетения какой-то иррациональной теплотой — подобным образом ее точно никто еще не назвал. В жизни Лэйн уже были и детки, и милочки, и, прости господи, весь зоопарк от котят до зайчиков — как только ее не назвали, но такого нечто простого и от чего-то проникающего прямо под кожу… Нет, точно не было.              Она нервно сглатывает, прогоняя это тепло куда-то ниже, и снисходительно закатывает глаза. Отдает Яну зажигалку.              — Чтобы ты без меня делал, а…              — Не знаю даже, — Ян быстро поджигает сигарету, глубоко затягиваясь; огонек вспыхивает, а дым белесым облаком развеивается, поднимаясь вверх. Отдает зажигалку обратно, и, кажется, почти не задумываясь, он добавляет. — Наверное, пришлось бы к Асе зайти…              М. Понятно.              К Асе, значит.              Лэйн ежится, в зрачки невольно проскальзывает холодная льдинка, когда она вспоминает эту самую Асю — ту тошнотворно милую блондинку, которая в день их отъезда в Домодедово уже помогла Яну с зажигалкой. Она, как оказалось, работает в отделе кадров, чего раньше Лэйн совсем не замечала, хотя и бывала там несколько раз в неделю. Просто внимания не обращала, да и особо смысла кого-то запоминать не видела — ей было, мягко говоря, плевать на какую-то там девочку, оформляющую приказы на отпуск, ровно, как и ей, скорее всего, было плевать на Лэйн. И здесь нет ничего личного, просто обыкновенная офисная жизнь, до краев наполненная стойким эгоизмом и заинтересованностью лишь тогда, когда что-то непосредственно тебя касается — так оно везде и всюду.              Но недавно что-то в Лэйн бесповоротно надламывается. Встает маленькой шестеренкой прямо поперек горла и мешает, ноет, не давая идти дальше по отработанному алгоритму. Часики словно продолжают тикать, а стрелки все дергает между единичкой и двойкой. Тик-тик-тик… И все. И дальше все стоит на месте.              Ася со стороны кажется бесконечно милой и приветливой, такой нежной и добродушной, очень красивой, с аккуратным макияжем и безупречно сидящим брючным костюмчиком… Лэйн это все прекрасно видит, головой понимает, а внутри от одного только ее имени что-то передергивает. Ей тошно от ее лощеной идеальности, от улыбки с жемчужно-белым рядом зубов, от кожи без единого изъяна, и эта непонятная зависть, — а может даже и ненависть, — появляется в ней словно из ниоткуда. Поднимается вверх по хребту, прямо жжется на коже и потом бум! — и Лэйн уже захлебывается в собственной желчи.              Где-то полгода назад она бы даже не утруждала себя тем, чтобы без собственной выгоды запомнить чужое имя. А сейчас, зная эту бедную Асю лишь через Яна, она почему-то злится, причем прямо до проклятий и неозвученных пожеланий смерти.              Фу.              Как же мерзко. От самой себя и собственной неуверенности.              И почему все так?              Взгляд от чего-то сам тянется к Яну. К его веселым глазам, к изящным пальцам, красиво держащим сигарету у губ. К растрепанным и чуть блестящим в осеннем солнце волосам. К стильному черному пальто, к водолазке с высоким горлом. И внутри что-то задето, прямо по-собственнически начинает гавкать: «Не хочу, чтобы он с ней общался. Хочу, чтобы он общался только со мной. Мы же в ответе за тех, кого приручили — в том числе и за тех, кого подсадили на свои внимание и заботу. Так что не смей, не говори с ней, не смотри в ее сторону. Смейся только со мной, улыбайся лишь мне. Мне одной».               И ей-богу, теперь кажется, что из них двоих дворовой пес — это далеко не Ян.              Стоп.              Что?              «Твою мать, ну нет…»              «Нет, нет, нет, только не это, блять».              Лэйн медленно отводит взгляд, душит в себе ненужные рассуждения. Ян ей никто, просто коллега, пусть общается с кем угодно. С Асей, Гендельсманом, да хоть с Беллой Петровной — ей плевать.              Пле-вать.               И почему ей теперь нужно постоянно напоминать себе об этом?              Вдруг Ян прищуривается. Делает длинную затяжку, задерживая взгляд на своей собеседнице чуть дольше нужного, и спрашивает чуть невпопад:              — Лэйн, у тебя все в порядке?              — А?              Она аж дергается от неожиданности, похоже, слишком погрузилась в свои мысли. По лицу мелькает какая-то смутная тень — не то беспокойства, не то испуга, — а затем тут же скрывается под привычно ледяной ухмылкой, чуть стягивающей щеки.              — Да, вроде все окей. Зачем спрашиваешь?              Ян неясно хмыкает, будто неудовлетворенный ответом. Выдыхая изо рта дым, произносит:              — Да у тебя по лицу видно, что что-то произошло.              И фарфор вежливой маски тут же, как последний предатель, начинает трескаться. Лэйн вздыхает, невольно кутаясь глубже в свое пальто, чуть прикрывая подбородок воротом, а слова Яна от чего-то прямо впечатываются в сознание. В каком это ещё смысле «на лице написано»? То есть она столько лет выдавливает из себя вежливость, учится холоду и непроницаемости, а он, кажется, уже не в первый раз берет — и видит сквозь них? Что за суперспособности такие?              — Ничего, — все же тихо выпаливает она, и, как отрезая, упрямо вытягивает губы в напряженную полоску.              Вот только кожу меж бровей неконтролируемо расчерчивает морщинка, и Ян будто бы специально цепляется за это:              — Рассказывай уже. Что случилось?              — Я же сказала, ничего.              — Лэйн.              — Ян.              Ей хочется треснуть ему по башке. Как же он бесит, когда ведет себя так упрямо… Что он все лезет куда не нужно, ковыряет ей душу своей проницательностью, жмет и давит на слабые места? За больше чем месяц общения Лэйн к этому уже стоило привыкнуть, но каждый раз его внимание выбивает из колеи, тут же рождая в груди едкое желание послать куда подальше. И раньше она бы так и сделала, а сейчас…              Сейчас она лишь вздыхает и сдается под его внимательным и уставшим взглядом. Благо, мозг уже успел придумать нормальную отговорку.              — Гендельсман сказал, что если не приду на корпорат, то лишит меня премии.              — А ты не хочешь?              — Конечно, не хочу. Делать мне больше нечего, кроме как пить с этим придурком.              — Ну, мало ли. Вдруг в тебе проснулся экстраверт, который обожает тусовки.              Лэйн в ответ хмыкает. В голове тут же всплывают картинки со времен универа: она сама, сидящая с бутылкой пива на старом диване, на фоне пыльного настенного ковра ее улыбающаяся и сверкающая юностью одногруппница Оля, музыка, орущая на всю квартиру, полумрак и алкоголь, кружащий голову. Воспоминания отчасти приятные, оставшиеся теплотой под ребрами, но и от чего-то гадко, будто рыбная кость, встающие поперек горла.              На подобные тусовки, пахнущие дешевым табаком, и имеющие чуть химозный привкус вина с ироничным для подобных мероприятий названием «Душа монаха», Лэйн после университета больше не ходила. Не хотела. Причин этому было предостаточно, начиная занятостью на работе, и заканчивая стойким нежеланием видеться с одногруппниками, а в особенности — с одним из них. И хотя за прошедшие пять лет они не пересекались ни разу, неприязнь к тусовкам до сих пор была жива в сердце Лэйн.              Впервые они встретились на втором курсе, и единственной, кого тогда Лэйн знала из своей группы, была Оля, с которой они еще на первой паре сели за одну парту и с тех самых пор вместе ездили на сессию. Заочники не часто видятся друг с другом и уж тем более не часто собираются, чтобы вместе напиться, но Оля от чего-то всегда стремилась сплотить их небольшую группу — может, ей тоже не хватало друзей, может, внимания, а может она просто-напросто была такой. Тем не менее, под конец семестра она всегда приглашала всех к себе в съемную квартиру на юге Москвы, чтобы отметить еще одну — не всегда, конечно, успешно, — но сданную сессию. Лэйн никогда сильно не горела таким, но единственную за всю жизнь подругу поддерживала безоговорочно: всегда приходила, пила, сидела на краешке дивана, а потом помогала убираться.              Однажды после всех летних экзаменов и зачетов в их уже мало-мальски сформированную компанию пришла еще пара ребят из универа. Среди них был Рома — старше на год, учащийся на очном отделении, не сильно высокий, не сильно выделяющийся внешне, но довольно плечистый и приятный на лицо. Он вел себя вежливо, как джентльмен, учтиво подливал Лэйн вино, улыбался и почему-то одарял ее таким стойким вниманием, что у той в животе запорахало, казалось бы, нечто мертвое — нечто, что вдруг поверило в то, что ее наконец-то заметили. Лэйн и сама уже не помнит подробностей их общения, но в голове явно отпечаталось, что сблизились они достаточно быстро. Настолько, что уже через несколько часов и пару рюмок водки она самостоятельно увела его за руку в соседнюю комнату, и уже там Рома совсем не по-джентльменски залез ей под резинку нижнего белья.              Вино и водку, на самом-то деле, лучше, и правда, не смешивать — как минимум, потому что так можно не запомнить свой первый секс. Несмотря на то, что первые отношения у Лэйн закончились в классе десятом, тогда до постели, слава богу, не дошло — в отличие от той ночи с Ромой, которую она почти не помнит. Урывками в голове остались укусы на губах, ладони на шее и жуткая боль промеж ног, будто ее не девственности лишили, а натурально пытались разорвать изнутри. С утра она даже заметила капли крови на простыне, но это, казалось, было неважным. Это же первый раз, в первый раз всегда больно. Вот только с Ромой, как оказалось, было больно всегда. Не потому что, — как обычно любят хвастать парни, — у него был якобы огромный член, а скорее потому что он никогда не действовал из побуждений доставить удовольствие им обоим. И впоследствии даже когда он вжимал ее тело в обивку, грубо и резко двигался внутри, попутно оставляя на шее пошло-багряные засосы, он не видел ее — не замечал, не беспокоился, казалось, даже не думал лично о Лэйн, будто мозгом находясь далеко за километры от нее. Он хотел только кончить, хотел фрикции, безмозглого и эгоистичного оргазма, каплями ляпающего ей бедро и бедный диван то в квартире Оли, то в его комнате в общежитии.              Каждая встреча с Ромой была на вкус, как горьковатая смесь водки с соком и ненависти к себе, но Лэйн к этому после раза четвертого привыкла, в конце концов тоже желая от парня лишь поверхностной эйфории. Без тусовок они почти не общались, потому что общих тем для разговора у них совсем не было. Они не встречались и не ходили на свидания, и отчего-то оба знали, что в момент, когда кто-то из них найдет себе серьезные отношения, а не это нечто без обязательств и особых чувств, то все закончится. Так оно, собственно, и произошло: через полтора года таких встреч прямо перед какой-то очередной тусовкой Рома позвонил и оповестил, что нашел себе девушку. Лэйн в ответ лишь хмыкнула, сказав короткое «Ок, значит больше не спим», и окончательно задавила в себе всю эту глупую наивность, но вот внутри у нее что-то все равно оборвалось. Она же ни на что не надеялась, знала, что это временно, тоже пользовалась им — она не любила его, у них не было отношений, лишь пустой, местами мерзкий и больше смахивающий на акт селфхарма секс. Почему же было так, черт возьми, больно? Из-за того, что первым все закончил он, а не она? Или же потому что несмотря на все свое напыщенное безразличие, ей все же было не плевать?              Лэйн поднимает взгляд на Яна, встречается с его пристальными зрачками. Устало вздыхает, отгоняя от себя прошлое.              — Про экстраверта не знаю, но тусовки я терпеть не могу, — складывает руки на груди, — А на эту придется идти. Проблем мне с Гандоном не надо.              — Хочешь я с тобой схожу? — Ян тушит сигарету, выкидывает бычок в урну. — Я тоже туда не собирался, но могу остаться. Скрасить этот вечер, так сказать.              — М, украшением коллектива решил заделаться?              — Неа, только украшением твоего вечера.              Лэйн невольно прыскает, отводя в сторону взгляд.              Настырный балбес. Но такой забавный.              — Ладно. Как хочешь, — отвечает она, чувствуя, как щеки легонько начинает щипать румянец.                     

***

             — Леночка, пойдем танцевать!              Лэйн якобы смущенно качает головой из стороны в сторону. Неоновые огоньки, отражающиеся от диско-шара, быстро бегут по красной от алкоголя физиономии Гендельсмана, и внутри все делается как-то особенно гнусно. Хочется пропасть, провалиться сквозь пол на первый этаж, раствориться пьяной галлюцинацией в глазах начальства, но такого, к сожалению, не происходит. Кажется, здесь ничего не остается, кроме как сжаться, неловко ковырять вилкой в своей тарелке, и уже в сотый раз произносить едва ли слышное:              — Ой, я еще не поела…              — Да ничего, потом покушаем! — его губы растягивает неприятно кривая ухмылка, — Пошли танцевать, песня такая хорошая!              Лэйн даже не разбирает слов этой хорошей песни, все пространство в голове занимает едкое отторжение. Отторжение от этого вечера, от мало приятной компании, даже от салата в тарелке, к которому за этот вечер она почти не притрагивается, хотя достаточно голодна. И особенно от того, что в такой важный момент Ян решил отойти куда-то хрен-пойми-куда — то ли за добавкой, то ли в туалет.              — Я не танцую, извините…              — Вздор! Все танцуют. Пошли-пошли, Ленусь…              — Не стоит, я вам ноги все оттопчу.              — Не страшно, ты маленькая такая, худенькая, я даже не почувствую ничего.              К горлу подкатывает желчь, а терпение прямо трещит по швам. Еще немного и даже Лэйн — та, кто всегда избегает конфликтов, терпит до последнего — сорвется. Почему он не понимает? Нет — значит нет. Почему ей нужно искать причину, чтобы не говорить с ним, чтобы просто посидеть за столом, чтобы ее, черт возьми, не трогали? Ее заставили сюда прийти, заставили скинуться за банкет на целых пять тысяч, заставили ждать и снова терпеть. Она не хотела ничего этого, ее все еще ждут дома тишина, спокойствие и кислые конфеты, а вместо них Лэйн приходится просиживать задницу на этом блядско-потертом стуле с заляпанной обивкой.              Она полу-раздраженно вздыхает, в очередной раз повторяется про недоетый ужин, а потом неожиданно, вообще ни капли не думая, выпаливает:              — Вы уж, извините, я уже обещала кое с кем потанцевать. Вот жду его как раз.              — Ну пока ты ждешь, мы могли бы уже целый вальс вместе оттанцевать. Пойдем, ну же!              Неожиданно прытко для такого грузного человека, как Павел Аркадьевич, улыбаясь, он обходит стол, грубовато хватает Лэйн за предплечье и тянет на себя. Опешив от такого вероломного нарушения ее личного пространства, она лишь продолжает отпираться, качает головой и застывает на месте. Отпечаток его ладони жжется на коже, будто ярко-красное клеймо — прямо как в прошлый раз, когда он показывал ей что-то в документах. Все вокруг пляшет огоньками, грохочет то попсовой музыкой из 90-ых, то шансоном, то военными песнями, и кажется настолько неадекватным, настолько диким и непонятным, что Лэйн уже начинает сомневаться в стабильности собственной психики. Все же надо сходить провериться в диспансер под окнами…              — Лэйн? Все хорошо?              Чужой знакомый голос слышится спасительным зовом. Она оборачивается, неосознанно и резко выдергивая руку из плена руководительских ладоней, и видит Яна, которому она, кажется, еще никогда в жизни не была так рада.              — Ян! — Лэйн подскакивает со своего стула, восстанавливая безопасное расстояние между ней и, кажется, мало что сообразившим Гендельсманом. — Ну наконец-то, где ты, блин, пропадал? Я уже боялась, не потанцуем даже!              Она быстро тараторит что-то еще, — что-то про вторую порцию салата и то, какой же классный здесь плей-лист, — параллельно хватая Яна за край рукава и уводя куда-то ближе к центру зала. Лишь когда начальник исчезает из виду, она тяжко выдыхает, неосознанно опуская голову и касаясь лбом чужой рубашки.              — Это было… весьма необычно.              Ян почти не скрывает своей по-наглому довольной ухмылки, а Лэйн аж прошибает. Она медленно поднимает голову, ведет взглядом по темно-синей ткани, натыкается на хитрющие глаза, и только сейчас осознает, что вцепилась в его предплечье мертвой хваткой. Неловкость вдруг выбивает у нее воздух из легких, и ладони быстро, почти что отталиквая, разжимаются. Лэйн отступает на полшага.              — Извини, — на выдохе выпаливает и тупит взгляд о свои кожаные ботинки, — Гандон пристал, а я не знала, как от него отвязаться. Это почти первое, что пришло в голову.              — Да брось. Мне даже польстило.              — Пф, что именно? — снисходительно изгибает брови.              Ян жмет плечами.              — Не знаю. То, что я первым делом пришел тебе на ум?              — Я же сказала, почти первым, — поправляет Лэйн.              — Ай, да плевать, — он коротко смеется, протягивая свою ладонь. — Ну что, начнем обещанный танец?              — Не-а, я не умею.              — Но для вида-то надо, — чуть вскидывает брови, кивая куда-то Лэйн за спину. — Гендельсман смотрит. Странно будет, если ты просто…              — Ладно-ладно! — сдается она, в испуганной спешке хватаясь за чужую ладонь, которая приятным теплом тут же окутывает ее вечно холодную кожу. Это… довольно приятно. — Хоть бы он побыстрее уже свалил куда-нибудь.              — Я слежу, не волнуйся.              Когда Лэйн сказала, что не умеет танцевать — она ни капли не соврала. Она всегда знала, что была пластичной, что у нее хорошая растяжка. На физкультуре в школе, например, гимнастика давалась ей легче легкого, хотя целенаправленно она никогда этим спортом не увлекалась. Но для хорошего танца одной пластики маловато, поэтому сейчас она теряется, неуклюже ступает по старому ламинату, до жути боясь вместо него опустить ногу Яну на ботинок. Юбка неудобно стягивает колени, сковывает движения, делая их какими-то топорными, лишенными грации, и не давая сделать шаг шире. Лэйн это бесит. Жутчайше бесит. Она представляет, как же нелепо и глупо она выглядит со стороны, представляет, что думает про нее Ян, которому, кажется, не стоит никаких усилий вести ее в этом недо-вальсе по залу.              Розово-фиолетовый неон переливается, блестит в его волосах, тенями обрамляет лицо. Движения плавные, будто выверенные годами практики: каждый шаг верный, каждый поворот — в такт поющей Анне Герман из динамиков. Или Лэйн только кажется, что это Анна Герман, она искренне не помнит, что вообще тут за музыка, сосредотачиваясь лишь на движениях и своем жутком страхе оступиться.               Одна ее ладонь цепляется за ладонь Яна, другая — покоится на его широком плече. Между ними небольшое расстояние, такое, чтобы Лэйн было удобно следить, куда она двигается. Ян смотрит на нее сверху вниз, и легкая, будто умиляющаяся улыбка трогает его губы.              — Чего ты лыбишься? — замечая, огрызается Лэйн. Ступает в опасной близости от ноги Яна, носком чуть задевая его обувь.              — Ты так стараешься, — произносит он, а затем, чуть тише добавляет. — Похвально. Гандон поверит.              — Ага, как же. Как дура нелепая выгляжу.              — Неправда.              — Правда, — и следующим шагом специально наступает ему на ногу.              — Ауч.              — Я же говорила.              Ян опускает взгляд, чуть посмеиваясь. Цокает языком, и вдруг, блеснув хитринкой в глазах, за талию притягивает Лэйн к себе ближе, закручивает в быстром повороте, напрочь выбивая из легких воздух. Все перед глазами вертится, мерцает и гремит, и лишь теплые, слегка шершавые ладони спасают от, казалось бы, неминуемого падения. На последнем аккорде песни Ян останавливает их обоих, легко и мягко придерживает Лэйн сильными руками. Широкая улыбка беззастенчивым полумесяцем гнет его губы и оказывается чересчур близко — настолько, что теплое дыхание быстро проскальзывает по щеке Лэйн.              Она застывает, но уже далеко не от страха, а, наоборот, от какой-то мимолетной завороженности: хлопая глазами, она неотрывно смотрит на его плутоватое выражение лица, небольшую ямочку на подбородке, шрам у губ. Смотрит, как блеск играет на его ресницах, как черные брови чуть приподнимаются. Смотрит и опасно думает — он все же хорош. Такой высокий, сильный, с выразительными глазами и острыми скулами. С большими шершавыми ладонями, которые держат ее так аккуратно, бережно, будто она фарфоровая куколка и от малейшего движения может разбиться. Быть может, она, и правда, может, но уж точно не в его руках — ему она почему-то верит. Даже вопреки себе.               Хочется сказать ему что-то. Что-то важное про нее, про него, про то, как она не хочет, чтобы песня заканчивалась, и как ей сложно открывать ему всю свою гнилую душу. О том, что она, в самом деле, ужасная — ревнивая, эгоистичная, злая и завистливая. А еще нелюдимая, невозможно глупая и наивная, но при этом далеко не тихоня, которой возможно ее видит Ян. Она — самая настоящая отрава, гадость, ядовитая мерзость, от которой надо держаться, как минимум, на расстоянии метра. Об этом непременно надо предупредить, сказать заранее, чтобы он знал, чтобы смог сбежать, если что не понравится. Она даже про эту чертову Асю, которая, сидит за столом где-то неподалеку, хочет выговорить — мол, ну она лучше, не удивлюсь, если ты выберешь ее. Хочется спросить, убедиться, понять, что ему все же нужно. Почему он продолжает общаться? Почему не обижается, а поддерживает все ее колкости, отвечает на них, да еще и буквально на грани с флиртом?              Она чувствует опасность. Ощущает ее тревожные покалывания самыми кончиками пальцев. Вот только теперь никак не поймет — она исходит от него, или все же от нее?              «Пожалуйста, не надо. Если это ничего для тебя не значит — просто не надо», — проносится в голове шальной и отрезвляющий мыслью.              Стоп. А что «это»? Что вообще должно что-то значить?              Они коллеги. Вместе ходят на обед, поливают говном начальство и ходят на перекуры. Да, так сложилось, что музыкальные вкусы у них сходятся. Да, общаться и доверять ему кажется чем-то очень легким, хорошим и по-непонятному правильным. Но так просто сложилось. Не более.              Лэйн с усилием отводит взгляд. Ей кажется, будто с губ напротив срывается тихий вздох.              — Он не смотрит больше? — спрашивает она, впервшись глазами в барную стойку за спиной Яна.              — Нет.              Ответ малословный, остро задевающий что-то внутри, и Лэйн от чего-то снова манит обвести взглядом его лицо — что-то меняется. В нем, в его поведении, в реакции. Несильно, но для нее заметно, будто новый крошечный скол на экране телефона. Его взгляд подпаливает разочарованность, делая выражение лица чуть грустнее, узкая тень залегает меж бровей, а хватка ладони, придерживающаей ее за талию, слабеет. Самую малость, но все же.              Лэйн давит в себе порыв успокоить его, удостоверить, что все хорошо. Жутко хочется вернуть миг вспять, не рушить ту хрупкую связь, что красной ниточкой связала их во время танца. Быть может, надо было задать все свои удушенные вопросы, но язык почти нехотя изворачивается, спрашивая лишь:              — Может… тогда пойдем отсюда? Меня все здесь бесят.              — Так уж и все? — низко произносит он, отпуская Лэйн из своих рук.              — Нет. Ты не бесишь.              Его кривоватая ухмылка, на секунду осветившая лицо, теплом отозывается у нее на сердце. Лэйн мимолетно думает про себя — пусть он лучше улыбается, чем смотрит на нее так грустно и удрученно.              Незамеченные ни Гендельсманом, петляющим между хохочущей Ларисой из бухгалтерии и проверяющим из налоговой, ни кем-то еще, друг за другом они быстро идут до гардероба, одеваются. На выходе Ян придерживает Лэйн дверь, вызывая у той смущенную полуулыбку, и они наконец оказываются на улице. Прохлада ударяет в лицо, растворяет в себе душный запах, еды, кальяна и айкоса. Небо залито непроглядной, беззвездной чернотой, а мелкий дождь тоненькими иглами впивается в разгоряченную кожу на щеках. Ресторан за спиной вдруг кажется каким-то зловещим, пугающим, но улица Пятницкая с красивенькой колокольней впереди, наоборот, приветливо переливается огнем фонарей, желтовато-теплым светом из шумных баров и гуляющими, несмотря на дождь, парочками. Дышать становится легче. Лэйн вдруг чувствует себя не так мерзко.              Вдвоем они идут вдоль дороги, укрываясь под большим прозрачным зонтом Яна. Это почти что неловко, интимно даже — снова оказываться близко и идти с ним рядом, но сейчас становится категорически плевать на это. Еще больше это становится безразличным, когда в одной из закрывающихся «Азбук Вкуса» (гребанный центр Москвы, ни одной «Пятерочки», ни одного «Красного и Белого», даже, ни одной, прости господи, «Магнолии» поблизости не видно) они успевают купить две бутылки вина — дешевого химозного Лыхны, которое дерет горло и остается осадком на зубах. Лэйн, в целом, не любит пить, но сейчас почему-то хочется. И домой от чего-то уже так сильно не тянет…              Когда она делает глоток, крафтовый охристый пакет, скрывающий этикетку вина с акцизом от глаз посторонних, шуршит в ладонях. Тепло от алкоголя разливается вниз по горлу, при этом туманя разум и впуская в каждую клеточку тела лукавую легкость. Они сидят на чуть мокрых лавочках в двух шагах от Новокузнецкой, смотрят на уже неработающий фонтан и говорят о каких-то сущих мелочах. О таких незначительных, глупых, но веселых. О них обычно говоришь, не запоминая ничего конкретно, но в памяти четким и ярким отпечатком остается всепоглощающее чувство уюта.              — Давай, отвечай, не думая, — весело говорит Ян, откидываясь на спинку лавки. — Любимый фильм?              — Э-э, — тянет Лэйн, задумчиво подняв взгляд к небу. Мерзляво она ерзает на сиденье, кутаясь в пальто чуть глубже. — Не знаю..? Я давно уже фильмов не смотрела.              — Ой, ну не поверю. Что ты тогда вообще делаешь, как домой приходишь?              — Ложусь спать?              — Серьезно? А как же… ну, время для себя?              — Не. Здоровый сон, знаешь ли, важнее, — отвечает она, совсем умолчав о том, что сваливается спать она далеко не из-за желания выспаться — больше из-за желания закончить очередной день. Она бы и рада, наверное, прийти домой после работы, и как раньше, в школьные годы, включить какую-нибудь комедию и посмотреть ее от и до, наслаждаясь незатейливым и расслабляющим сюжетом. Пыталась уже, да и не один раз, но по вечерам сейчас ей почти ни на что, кроме бездумного листания ленты, не хватает ни сил, ни концентрации.              Лэйн, видя удивление Яна, вдруг думается, что это, наверное, грустно. Ей всего 25, она должна быть полна сил, должна рваться навстречу неизведанному, должна находить новые знакомства, познавать этот мир — искать себя, черт возьми. Жизнь должна вспыхивать огнями ночных городов, греметь музыкой и ревом мотора. Должна колоться осколками первого разбитого сердца, первыми обидами, первыми жизненными уроками. Должна опьянять терпким алкоголем, юностью и страстной любовью.              Как забавно — из всего списка Лэйн собрала у себя только пункт про разбитое сердце и обиды. Ее же 25 были усталыми, одинокими и оглушающе тихими, и вероятно, в этом есть ее вина тоже. Невидимость невидимостью, — люди, и правда, очень часто игнорируют, — но закрывается ото всех она все же сама. Сама бежит в свой холодный мирок, на все замки запирает сердце, а в грудине все равно что-то тонко щемит. Щемит и тянет наружу.              Есть что-то иррациональное, парадоксальное в таком поведении — она знает, что жаждет быть замеченной, но шугается от любого близкого контакта с людьми, как от огня. Он ведь ее сожжет, убьет в ядрено-красных языках пламени. И вот оно — гребанное перепутье: сердце тянет в безудержную молодость, мозг боится ожогов и боли, а тело стопорит на месте.              Иронично как-то.              Лэйн горько хмыкает, передает Яну бутылку окоченевшими пальцами, и, припоминая что-то из школьных времен, говорит:              — Ладно, эм. Пусть будет «Звездная пыль».              — Это что-то про наркотики? — смеется он.              Лэйн в ответ закатывает глаза:              — Не ангельская пыль же, дурень, а звездная. Это сказка про упавшую звезду.              — Фэнтези?              — Ну, да, наверное, можно и так назвать.              — Хм, — на секунду он замолкает, задумчиво глядя на разбитую каменную кладку у фонтана, а затем, откинув упавшие на глаза волосы, продолжает. — Честно, не смотрел, но звучит интересно. И неожиданно.              — Почему?              — Не знаю, — пожимает плечами, следом делает глоток вина. — Думал, ты выберешь что-то серьезное, сложное или жуткое. Типа «Молчания ягнят» или что-то… Ну, такое.              — «Молчание ягнят» мне тоже нравится.              — Вот, а ты говорила любимых фильмов нет.              Лэйн слабо ухмыляется, протягивая руку к бутылке. Ян по-лисьи хитро отводит взгляд, — мол, ничего не вижу, ничего не знаю, — и демонстративно отодвигает ладонь дальше. Но Лэйн ловко, будто кошка, изворачивается, отбирает вино, и победно ухмыляясь, качает бутылкой из стороны в сторону, а затем делает большой глоток. Ян, словно умилившись этому, поджимает губы.              — Окей, а у тебя какой? — спрашивает Лэйн, в пол-оборота поворачиваясь к Яну.              — Хм… Ну, тут сложно, конечно.              Он задумывается, параллельно чуть постукивая пальцами по металлической перекладине лавочки. Кажется, что он молчит где-то с минуту, но Лэйн не торопит, лишь продолжает ждать, захмелевшим взглядом окидывая улицу.              Ночь сегодня все же неплоха.              Определенно неплоха.              — Окей — Ян резко подает голос, заставляя Лэйн чуть вздрогнуть от неожиданности. — «Ван Хельсинг» и «Реальные упыри».              От такого ответа Лэйн вдруг пробирает на смех:              — Класс, буду знать, что ты фанат вампиров.              — Во-первых, не только вампиров, но и охотников на них, — произносит он нарочно деловито, сам при этом тоже широко улыбается. — И вообще, не смейся! Вампиры самые стильные во всем кинематографе, а я просто не могу выбрать, какой фильм лучше.              — Ну, тогда уж бери «Сумерки» и Эдварда. Он-то самый стильный.              — Не-е-ет, — тянет Ян, выпивая остатки вина и с грохотом выкидывая бутыль в мусорку. — Уж лучше его батя.              На душе почему-то до предела хорошо и, что для Лэйн совсем внезапно, действительно спокойно. Они оба разнежены винной беззаботностью, сидят на продрогшей лавочке, с неба чуть моросит дождь, а в воздухе между ними витает что-то едва уловимое, почти эфемерное, но с очень вкусным, сладковатым шлейфом. Впервые за очень долгое время душу не терзает прошлое, не хочется выть от одиночества, а пустота на сердце будто затягивается. Хочется просто быть — здесь, сейчас, и, что немаловажно, именно с ним.              — Хочешь, кстати, интересный факт? — вдруг спрашивает Ян.              Лэйн кивает.              — Только что уехала моя последняя электричка, — он включает экран своего телефона с простой черной заставкой, поворачивает к ней. Время — 00:07.              Лэйн хмурится, переспрашивает, внезапно понимая, что вообще не имеет даже приблизительного понятия, где Ян живет:              — Электричка? А ты… Ты где живешь вообще?              — В области. Недалеко от Долгопрудного.              «Так вот оно что… То-то он такой сонный постоянно».              — А чего не сказал, что спешишь? Поехал бы домой.              — Я и не спешу. Да и не жалею, что остался. Вечер-то хороший вышел.              Лэйн чуть прячет лицо в тени, а уголки губ сами тянутся выше. Ей очень хочется позволить себе думать, что это из-за нее вечер так чудесен, что это она и ее общество скрасили его время. Очень хочется отпустить свои осточертевшие поводья, перестать себя дергать и просто плыть по течению.               Ну, хотя бы сегодня, хотя бы до утра.              Она прокашливается.              — Да, но домой-то ты как к себе попадешь? Телепортируешься, что ли?              — Ой да ладно, — Ян наклоняет голову вбок, во взгляде искрит веселье, — Думаешь, мне впервой где-то шляться всю ночь?              — Нет. Но сейчас-то это и ненужно.              Голову бьет какой-то дикой, почти неадекватной (по крайней мере, для трезвой Лэйн) идеей. Она не знает, что творит. Это все — и пить вино на лавке в 12 ночи, и общаться с кем-то на темы, максимально далекие от работы, и уж тем более, звать кого-то к себе на ночевку — для нее вообще нехарактерно. Это все не она, а кто-то другой, и завтра утром Лэйн, наверняка, возненавидит эту новую личность, мысленно влепит и ей, и себе за такое поведение мощную затрещину. Это завтра, а сейчас так и тянет ей подчиниться. Сделать не то, что велит мозг, а то, что велит с каждым днем все больше и больше тающая льдинка под ребрами.              Лэйн встает напротив Яна и протягивает ему ладонь. Он смотрит на нее снизу вверх удивленно, с каким-то теплым предвкушением, и щеки от этого взгляда начинают едва заметно алеть. И у нее, и у него.              — Поехали ко мне тогда. Тебе… все равно же некуда сейчас идти.              Она понимает, как это звучит, — определенно точно двояко — но в самом деле не подразумевает ничего подобного. А даже если и подразумевает, то самую малость. Прямо крошечную.              Ян тяжело выдыхает, но смущения в себе не выдает. Тонко касается ее запястья и как-то по-особенному отвечает:              — Поехали.              

***

      Дорога до дома занимает у них чуть меньше часа, и большую часть времени они почти не говорят — то ли из-за типично громыхающего поезда на зеленой ветке метро, то ли из-за постепенно сходящего на них обоих осознания. Они ехали к ней домой… Зачем? Лэйн что, просто сжалилась над бедным, промокшим Янчиком и, как котенка, решила пустить переночевать у себя на коврике в прихожей? Или она, правда, имела в виду что-то другое? Она и сама толком не разобралась в этом — до сих пор не понимает саму себя и своих пьяных намерений. А про то, что может быть сейчас в голове у Яна, она и думать боится: где-то глубоко-глубоко внутри тонкий, писклявый голосок все еще визжит, сомневается, не маньяк ли он. Хотя откровенно говоря, ее так хорошо развезло от вина, что, случись что-то, она вряд ли смогла бы оказать сопротивление. Даже пискнуть не успела бы.              Но они все равно едут. Сидят в почти пустом вагоне плечом к плечу, коротко переговариваются сквозь шум колес, и, казалось бы, думают каждый о своем. Но вот напряжение между ними колется, прямо шипит и искрится, а оба, как и прежде, старательно делают вид, что ничего чувствуют. Глупо выглядит, наверное, со стороны, но по-другому, кажется, никак. У Яна под пальто вторая бутылка вина, которую так и тянет откупорить прямо здесь и сейчас. Просто чтобы напряжение уже вылилось из краев, унесло их, утопило, но они снова сдерживаются, безмолвно договариваясь допить ее позже.              У Лэйн от предвкушения этого «непонятно-чего» мелко дрожат руки: когда она неуклюже достает ключи из сумки, те ехидно звянькают и почти ускользают из пальцев в грязь у подъездной двери. Лишь в самый последний момент она успевает подцепить их ногтем, а затем быстро прикладывает к магниту домофона. Искоса поглядывает на Яна — тот, кажется, ее неловкости не заметил, или, по крайней мере, сделал вид, что не заметил. Для Лэйн это, впрочем, неважно, она в любом случае признательна, что он над ней не смеется.               В лифте они едут лицом к лицу, но глаза упрямо отводят, будто на грязном потолке или где-то на разрисованной перманентным маркером двери есть что-то поистине интересное. И лишь тогда, когда они переступают порог квартиры, их взаимная растерянность слегка слабеет.              — Ну, вот, — говорит Лэйн, стаскивая с себя пальто, — Мое, так сказать, жилище.              — Очень мило.              — М, спасибо.              Она скидывает с себя ботинки и отходит на шаг. Оглядывает тускло освещенный коридор, Яна, вешающего на крючок свою верхнюю одежду, и вдруг понимает, что он — ее первый гость. Забавно, но за столько времени, что Лэйн здесь живет, она никого, кроме своей хозяйки, заглядывающей исключительно чтобы продлить контракт на аренду, в этом коридоре не видела. Этот факт вызывает у нее слабую усмешку.              — Ты, кстати, первый, кто ко мне сюда в гости пришел, — признается она, подпирая плечом стену.              Ян хмыкает. Кажется, он ни капли не удивлен.              — Какая честь, — широко улыбаясь и положив руку на сердце, театрально кланяется, — Буду носить этот титул с гордостью.              — Ой да пошел ты.              Они коротко смеются, а затем умолкают, заново погружаясь в уже ненавистную натянутую паузу. Лэйн поджимает губы, отводит глаза вбок, но стоит Яну сделать крохотный шаг навстречу, она в страхе отшатывается назад, пытаясь восстановить расстояние. Не рассчитывает, правда, бедром налетая на тумбочку и чуть не сваливая стоящую рядом вешалку.              — Твою мать, — выругивается она. Ставит вешалку ровнее, чувствуя, как нога начинает пульсировать тупой, но быстро проходящей болью.              — Сильно ушиблась? — спрашивает беспокойно и искренне. Лэйн аж тянет солгать, притвориться смертельно раненной, только бы он ее коснулся, но опять в последний момент она останавливается. Блядская порядочность, блядский страх… Как же они уже осточертели.              — Да нет, все норм, — отмахивается, — Ну, ты, эм, проходи. Ванна с туалетом, если что, прямо. Я пока пойду… Постелю тебе в комнате.              «Что?»              «Нет, нет, нет, что ты такое несешь вообще?»              — А сама потом на кухне лягу. У меня там диванчик маленький.              «Твою ж мать, ты что совсем ебанулась? Зачем? Зачем ты это сейчас сказала?!»              По лицу Яна мелькает какая-то едва заметная тень, — не то разочарование, не то облегчение, — и на душе становится еще мерзостнее.              «Идиотка, блять».              Мысленно Лэйн сейчас готова себя придушить. Черт возьми, они же оба, наверное, понимают, зачем здесь. Оба совершенно непрозрачно намекают друг другу, флиртуют, что есть сил. Что ж она тогда ломает комедию, играет в стесняшку-недотрогу? Она хочет его, и понимает, что скорее всего ее желание взаимно. Пускай она пьяная, пускай завтра пожалеет об этом — вся эта гадость будет уже на потом.              — Нет уж, давай ты в комнате у себя ляжешь, а я на кухне, — чуть сипло подает голос Ян. Встает посреди коридора, сложив руки на груди, всем видом показывая свою решительность.              — Да ты там не поместишься даже.              — Плевать. Я ж не заставлю хозяйку спать на кухне.              — Я и не хозяйка. Я снимаю эту квартиру.              — Без разницы. Диванчик — мой.              — Ты смеешься, что ли..?              Они спорят еще пару минут, параллельно заходя на кухню и оставляя на столе еще не открытую бутылку вина. Не кричат, не ругаются, просто спорят о такой сущей мелочи, что, на самом деле, аж смеяться хочется. Победителем из перепалки все же выходит Ян, а Лэйн сдается, вскидывая руки.              — О боже, блять, ладно! Твоя взяла, мучайся здесь. Потом не ной, что спина болит!              — Не буду, не волнуйся.              Его улыбка мягкая, почти непозволительно ласковая, и в животе у Лэйн от нее что-то непроизвольно вздрагивает. Нет, это все какой-то бред, какой-то странный до чертиков сон. Так непривычно видеть кого-то постороннего на своей кухне, непривычно искать дополнительный комплект постельного белья, да и просто непривычно говорить дома с кем-то кроме своего телефона и маленькой колонки «Алисы», стоящей на столе в комнате. Так это еще и не просто кто-то — это, черт возьми, Ян. Тот, кто вопреки всему жадно вгрызся в ее привычность и упрямо не отпускал своей мертвой хватки. Он уже не просто кто-то. Лэйн это теперь явно понимает, и мысль эта пугает не на шутку.              На пару мгновений они разделяются. Он уходит в уборную, чтобы, внезапно, снять контактные линзы и надеть очки (Лэйн до сих пор не понимает, как раньше не заметила, что у Яна плохое зрение), а сама она успевает переодеться в домашние штаны с футболкой и обрыскать все кухонные шкафы в поисках бокалов. По итогу, оказывается, что их у нее и в помине нет, хотя, раньше, кажется, где-то на верхней полке стоял старый хозяйский набор. Сейчас в какой-то дурной спешке она даже простых стаканов не находит, поэтому вино наливает в кружки: себе в простую белую с маленьким сколом и трещинкой на дне, а Яну — в свою любимую, с птичками по бокам. Она не знает, почему делает так, но делает. Пальцы все еще подрагивают.              Под тихий, но приятный разговор вино у них уходит быстро, Лэйн даже не успевает заметить, как исчезает больше половины бутылки. Они сидят за столом напротив друг друга, она — на табуретке, по своему обыкновению поджимая под себя ногу, Ян — на том самом диванчике, спиной удобно откинувшись назад и вытянув свои длинные ноги. За окном колюче чернеет ночь, но под потолком, змеей обвивая гардину, мягким светом горит гирлянда, будто бы отгоняя тьму. Волнение наконец растворяется, родные стены вселяют чувство безопасности, а еще сильнее подкормленное опьянение так и тянет на разговоры по душам.              Взглянув в окно на костлявые деревья, уродливо тянущие свои тонкие ветки к небу, Лэйн тяжело вздыхает. Алкоголь хоть и ударяет в голову, горечью мажет спокойствие в груди, но не смывает собой тревожных мыслей — тех самых, что беспокоят ее с самого знакомства с Яном.              — Слушай, я тут все понять хочу, — глядя на сахарницу на столе, осторожно начинает она, язык слегка заплетается от выпитого. — Почему ты вообще со мной общаешься?              — В смысле? — Ян чуть непонимающе приподнимает брови, делает глоток из кружки.              Лэйн пожимает плечами:              — Ну, ты же прекрасно видел, никто со мной без дела не разговаривает. Да и я обычно не сильно горю желанием заводить новые знакомства, — быстрая и какая-то даже удрученная улыбка слегка натягивает ей губы. — А ты… ну, как бы это сказать…              — Пристал к тебе? — со смешком заканчивает за нее фразу.              — Заметь, не я это сказала.              Они коротко смеются, но Лэйн чувствует — Ян смотрит на нее гораздо дольше и гораздо нежнее дозволенного. Затем он хмыкает, поправляя очки. Чуть склоняет голову, пожимает плечами.              — Э-э, я даже не знаю, честно, — слегка хмурится, скользя взглядом по кухонной столешнице. — Сначала это было как-то машинально, вежливости ради. Я даже подумал, что ты достаточно полезное знакомство. Ну знаешь, сидишь рядом с начальником, знаешь, что да как. Так еще и не из болтливых.              «Полезное знакомство». Лэйн горьковато усмехается:              — Однако, прагматично.              Ян качает головой, взгляд его переполняется теплом, так красиво бликующим в стеклах очков.              — Дослушай сначала. Потом-то ты меня начала игнорировать, и я искренне не понимал, почему. Я, знаешь ли, с таким редко сталкиваюсь, так что… — смеется, нарочито пафосно зачесывая волосы назад, — Так что во мне проснулось что-то вроде азарта. А потом понравилось подначивать тебя, понравилось… да просто говорить с тобой. С тобой, когда разговариваешь, как-то свободно, хотя ты и вредничаешь по большей части.              На мгновение он замолкает, с задумчивой улыбкой глядя на почти пустую бутылку. Добавляет тише, вкрадчивее, таким голосом, от которого у Лэйн аж сердце сдавливает тисками:              — Но это ничего. Мне нравится.              Она медленно выдыхает. «Мне нравится». Что ему нравится? Общаться с ней? Или вообще она сама? Да ну, оба варианта — это какой-то больной бред. Она ведь ужасный собеседник, если не молчит в тряпочку, то ругается, язвит, плюется ядом, да и внешне полно девушек красивее и фигуристее нее. В голову снова внезапно влезает эта идеальная картинка Ася… Твою мать, только ее сейчас не хватает.              Нет, ну неужели все, правда, так просто? Неужели нет никакого подвоха, нет никаких корыстных причин, по которым Ян захотел с ней общаться? Нет ничего, что она так боялась обнаружить в нем — ни яда, ни злости, ни издевки. Лэйн думает, что, наверное, стоит что-то ему ответить, но слова, как назло, напрочь пропадают из ее головы, и она лишь смотрит вперед, прямо на него, глаза в глаза, от чего-то больше не теряясь и не смущаясь.              Его ответный взгляд мягкий и понимающий, будто беззвучно успокаивающий ее, мол, «можешь не отвечать, все хорошо». Воздух между ними густеет, а под потолком снова повисает тишина, но на этот раз она не тянет за собой напряжение, а приносит укутывающее тепло и умиротворение. Пьяное, с привкусом вина и горечи, но умиротворение — и Лэйн наконец отпускает себя. Отбрасывает прочь собственные поводья, отдается в руки этому хрупкому моменту.              Она встает на ноги, бесшумно подходит к Яну почти вплотную. Возвышается над ним, вся такая разгоряченная алкоголем, румяная, и настолько чертовски красивая, что его дыхание сбивается. Медленно подняв руку, Лэйн аккуратно снимает с Яна очки — мягко, невесомо, почти не касаясь его лица, — и откладывает их на подоконник. А потом неожиданно нежно прикладывает ладонь к его щеке и большим пальцем проводит по шраму у губ. Ян в ответ на ласку вздыхает, продолжает завороженно глядеть на нее снизу вверх, чуть хмуря брови и почти вынужденно запрокидывая назад голову. Будто боясь лишний раз шелохнуться, будто боясь спугнуть эту близость, он жмется к ее ладони, льнет, как огромный ласковый кот, и шепчет:              — Лэйн…              Зрачки у него расширены, мелкой крошкой в них отражаются огоньки гирлянды. Он произносит ее имя чуть слышно, параллельно обвивая талию своими теплыми ладонями, медленно скользя ими под ее бесформенной футболкой. И в Лэйн ровно в этот момент, кажется, что-то ломается. Бесповоротно, безвозвратно. Прямо пополам.              В следующий же миг все вокруг погружается в дымку, теряется в двух коротких выдохах — его, пылко прокатившемся по коже на ее животе, и ее, сдавленно сорвавшимся в тишину. Ян прижимает ее к себе, жадно вдыхает запах тела, горячими ладонями давит на поясницу, сдавливает, обнимая крепко-крепко. Надо бы отстраниться, сказать что-то, прекратить это безумие, и вообще вернуться в свою безопасно-ледяную рутину, но Лэйн просто не может. Даже не так — она не хочет. Не хочет останавливать его поцелуи, медленно и бережно покрывающие ее живот, не убирает собственных пальцев, зарывающихся в его и без того лохматые волосы, не понимает, куда деть себя. Прикрытые глаза, дрожащие ресницы, бешено колотящееся о грудную клетку сердце… Все это так ярко, так горячо, так слишком. У Лэйн кругом идет голова, ноги делаются неподатливой ватой, и она опирается ладонями на плечи Яна, чуть надавливая, будто прося его откинуться на спинку дивана.              И он слушается. Такой огромный, сильный и крепкий, выше Лэйн на целую голову и сильнее раз в десять, а слушается ее. Это так… Боже, так горячо. Причем он не слышит просьбы вслух, но ловит каждое ее движение, каждый вздох, будто бы зная, что покоится за ними — будто бы зная все ее повадки наизусть. Для Лэйн это так странно, ведь за ней обычно так никто не следил, не наблюдал, но тем нем менее, это приятно до одури, ведь он видит. Видит не тело, не объект и не пустоту — видит ее. И от этого осознания, возбуждение само по себе находит Лэйн, заливает вязкой патокой ей все тело и разум, заставляет напрочь забыться.               Ян отстраняется, но глаз с нее не сводит, смотря так захмелевше и так нехорошо мигая искорками в потемневших радужках. Его приоткрытые губы чуть блестят от слюны, грудь рвано вздымается. Лэйн признается себе — Ян безбожно красив. Не просто хорош собой, а, правда, безбожно, прямо дьявольски красив. Как бы она ни пыталась это отрицать, но он и в обычное время казался ей довольно привлекательным парнем. На таких всегда заглядываются, у таких всегда полно внимания, друзей и любовников. Такие верятят всеми, как хотят, зарабатывают своим красивущиим лицом и оставляют ссылку на Онлифанс во всех соцсетях. У них нет нужды в таких, как Лэйн — в безвольно тихих затворницах, ненавидящих себя и всю свою жизнь. Но вот сейчас, когда она сама сделает его бедра, по бокам расставляя собственные колени, когда тянет за ворот его рубашки, когда губами находит его, вовлекая в поцелуй, он становится совсем сказочным, невозможным, и тем не менее желанным.              У него теплые, влажные губы, сразу целующие глубоко и ненасытно. У нее — мягкие пальцы, но острые ногти, так сладко чередующие нежность и грубость по Яновым предплечьям. Она вырывает из его груди первый, жутко сдавленный и едва слышный стон, жестко ведет по плечам и шее, вынуждая подставиться под укусы. Лэйн сама не ожидает от себя такой хищности, но Яну, кажется, это по нраву: он и сам становится злее, дергает ее на себя, сдавливая острые плечи и костлявую спину руками. Кусает ей губы, точеные ключицы, красными горящими отметинами разукрашивает тонкую талию. Его ладони беспорядочно гуляют по девичьему телу под футболкой, ткань мешается, так и просится, чтобы ее сняли. Лэйн поэтому на секунду отстраняется, стаскивает с себя верх, а затем даже не дает и секунды, чтобы увидеть себя полуголой. Жмется к Яну, затыкает ему рот очередным поцелуем и дрожащими пальцами расстегивает его рубашку. Одну пуговицу в спешке даже случайно отрывает, но Ян не замечает этого.              Кожа к коже. Ее небольшая грудь трется об его крепкую, а пальцы хватаются за плечи, и Лэйн впервые чувствует на его коже неровности, неестественно длинные линии и бугры. Она приоткрывает глаза, хлопает ими и косится в бок, пытаясь увидеть, что это такое, но взгляд мутнеет. К тому же, в полутьме и подобном состоянии, граничащем с лихорадкой, точно ничего не разглядеть. На ощупь будто какие-то шрамы, начинающиеся выше локтя и заканчивающиеся сверху дельтовидной мышцы. Ян чувствует длинные пальцы, исследующие его руки, не отнимает их, но заметно напрягается, будто это секрет, а Лэйн сейчас вероломно его раскрывает.              — Ч-что… — сбиваясь, шепчет она прямо ему в губы, снова едва-едва касаясь пальцами плеч. — Это?..              Ян задерживает дыхание, не поднимает глаз. Чуть качает головой из стороны в сторону.              — Потом, — отвечает он хрипло, а затем смазано целует ее в скулу. — Не сейчас.              Лэйн не протестует, соглашается, безмолвно отвечая на очередной поцелуй, но почему-то очень ярко запоминает собственное умозаключение — возможно, об «этом» не стоит говорить вообще. Ни потом, ни сейчас, никогда. Словно так она лезет в слишком личное, пытается выцарапать с тяжелыми словами ему душу, забраться туда, где может шибануть током под тысячу вольт. Ей интересно, правда, но нет — кажется, если она узнает, то точно не сможет больше вернуться в свою эгоистичную обыденность.              Неужели она туда все еще хочет? Да и собственно, может ли она еще туда вернуться?              Она не думает об этом. Пока их горячие языки сплетаются, движения делаются резкими, нетерпеливыми, Лэйн отключает мозг, затыкает мысли кровавым укусом на нижней губе Яна. Змеей она извивается на его коленях, бесстыдно ёрзает, чувствуя внутренней стороной бедра совершенно естественную реакцию чужого тела, да и сама возбуждается все сильнее и сильнее — между ног уже совсем неприлично мокро. Ян аж шипит от нетерпения, втягивает в рот кожу на ее груди, с нажимом трет спину вдоль позвоночника, дугой заставляя выгибаться, стонать, чуть ли не хныкать от желания. Лэйн, и правда, готова захныкать. Ему же это понравится? Понравится видеть ее изнывающей от грубоватых касаний, понравится изводить ее еще больше? Он ведет языком по ее шее, зализывает свою жестокость, сжимает ей запястья чуть ли не до синяков. Ему нравится видеть на ней свои отметины? Лэйн уж точно хочет, чтобы на ее коже остались следы — так она наконец снова почувствует себя хоть капельку живой, нужной. Не полупрозрачным призраком, не невидимкой, крест которой она волочит за собой всю жизнь, а просто кем-то важным.              Она же ему важна? Ну, пожалуйста, пусть это будет по-настоящему так…              Становится невыносимо горячо — от обрывков каких-то тоскливых мыслей, от касаний, от жара внизу живота, — и Лэйн ведет наконец пальцы к пряжке на ремне Яна. Накрывает ладонью натянутую ткань в районе паха, довольно срывает глухой стон с губ и расстегивает ширинку, пальцами тут же проникая под нижнее белье. Ян, откидываясь головой назад, неловко ударяется макушкой о стену, но затем тут же поднимает глаза. Смотрит совсем голодно, вожделеюще, будто еще пара секунд и он натурально сожрет ее. Лэйн и сама, как оголенный провод: все тело бьет крупной дрожью, пока она, обхватив напряженный член, мучительно медленно ведет по всей его длине. Ян кусает себе губы, дышит быстро и рвано, спуская при этом чуть ниже спортивные штаны Лэйн и слегка оголяя ее ягодицы. Сжимает ладони на них — с такой силой, такой ненасытностью, будто упивается каждым сантиметром ее кожи, — трет, гладит мягкие ляжки и пальцами тянется к внутренней поверхности бедра.              — Черт, — почти мурчаще хрипит он на ухо. — Встань. Штаны мешают.              И Лэйн, будто бесконечно послушная собачонка, слушается. Шорох отброшенной одежды и белья, мимолетный холод кухни и снова — жар, лихорадка и жадные руки вокруг ее тела. Она опять сидит на его бедрах, но сейчас уже ничего не мешает ей максимально близко притереться промежностью. Яну это, кажется, не сильно нравится. Хочется уже взять ее, подмять под себя, размашисто войти в ее тело, полностью заполняя собой и превращая их в одно целое. Но он будто принимает правила игры — сейчас ведет она, он же возьмет свое позже. Сейчас он позволяет себе лишь одну вольность, которой Лэйн вряд ли остается недовольна: чуть приподняв ее, он просовывает руку в крошечное расстояние меж их телами и пальцами начинает кружить по ее клитору. Давит, ведет по складкам, собирая обильную влагу, и неглубоко, будто дразнясь, проникает внутрь. Лэйн вдруг задыхается, захлебывается воздухом, адекватно переставая запоминать происходящее.              Кажется, что мысли сейчас у них одни на двоих — жарко, душно, мокро. Поцелуи кажутся уже совсем развязными, неаккуратными, а движения лишь набирают скорость: Лэйн сильнее сжимает полукругом член, начинает двигать ладонью быстрее, а Ян глубже и точнее вводит в нее пальцы. Он то входит почти до предела, то полностью отнимает руку, вызывая у Лэйн недовольный стон, а ему это будто приносит еще больше удовольствия — все облизывается, лыбится. Дурак. Настырный, глупый, но, черт возьми, такой сексуальный…              Больше, больше, больше. Ей хочется его всего, хочется сейчас, здесь. Она знает, напоминает в очередной раз сама себе, что с утра возненавидит себя еще больше, как минимум, за то, что сейчас позволяет всему этому произойти на чертовой кухне, а не в спальне. Ей будет стыдно, будет мерзко от своего тела, ведь так у нее было до Яна — когда секс заканчивался, она всегда оставалась одна. Всегда мылась по полтора часа, жесткой мочалкой сдирая кожу и пытаясь отмыть с себя чужую похоть. А сейчас она снова наивно хочет верить, что все будет по-другому. Ян ведь не ее уже безымянный бывший из школы, не Рома, который рассматривал ее только как секс-игрушку. Ян ведь смотрит и, самое главное, видит. Не только ее грудь, так соблазнительно качающуюся прямо перед его лицом, не только сочные бедра, седлающие его, но и что-то большее, и Лэйн всей душой надеется, что ей это не кажется. Что она не ошибается, бездумно ища хоть какое-то тепло в его мускулистых руках. И самое страшное — находя его.              На секунду Ян останавливается. Бормочет что-то про презервативы и свою сумку, так удобно оказавшуюся прямо у подножия дивана. Лэйн тянет пошутить нечто вроде «Презервативы? А ты, оказывается, подготовился», но она слишком пьяная, слишком разгоряченная, поэтому даже и не язвит. Пара мгновений, наполненных тяжелым дыханием, треском серебристой упаковки, и они снова в объятиях друг друга. Лэйн держится за плечи Яна, стараясь не обращать внимания на неровности под пальцами, соблазнительно приподнимается, и, выгибаясь, направляет в себя его член. Ян протяжно выдыхает, кажется, даже закатывает глаза, а у Лэйн от непривычки все ощущения вспоминаются с легкой болью. Уж слишком давно у нее никого не было, будто бы ее половая жизнь как началась на втором курсе, так там и осталась. Поэтому она двигается медленно, размеренно поднимается, почти полностью выпуская из себя член, а затем снова скользит по нему вниз до самого основания. Ян ей возбужденно улыбается.              После пары движений, неприятное растяжение проходит, сходит на нет, уступая место нарастающему удовольствию. Темп ускоряется, и Лэйн уже бесстыдно лапает Яна за шею, гладит его щеки, целует шрам и стонет так по-бессовестному громко, что вряд ли соседи рады такому шуму почти в полтретьего ночи. Но, откровенно говоря, когда она чувствует, как Ян подается бедрами навстречу, когда видит его такого растрепанного, невозможно красивого, с рдеющими от румянца щеками и с таким восхищенно-щенячьим взглядом, ей так плевать на все вокруг. Ян же в ответ, сжимает ее грудь в ладонях, пальцами мучая и без того затвердевшие соски, шумно втягивает воздух сквозь зубы. Диванчик жалобно скрипит под ними, и это слышится так бесконечно пошло, будоражаще, особенно вкупе с мокрым, хлюпающим звуком и звонкими шлепками на ягодицах.               Воздуха катастрофически мало; он жжет слизистую носа, пожаром прокатывается по легким… Темп становится диким, животным, и оба они уже ходят по грани. Запах Яна дурманит голову, его пальцы, слегка оттягивают Лэйн волосы у корней, и все мешается, сливается в один единый мутно-пьяный хаос, который никак не хочется заканчивать. Движения навстречу друг другу, глубокие и быстрые толчки, поцелуи на ключицах, на плечах, укусы на нежной коже, языки, слюна, смазка. Жар, контрастный холод комнаты, шлепки кожа о кожу и очень скорая разрядка… Лэйн содрогается, протяжно стонет Яну прямо в рот, сжимает его волосы на загривке, пока он все еще продолжает двигаться внутри. Еще пара движений — и он до ужаса соблазнительно гортанно стонет, подбородком утыкаясь ей в изгиб шеи.              Разум отключается совсем вскоре, и они оба засыпают на этом крошечном диване, из-за которого еще пару часов назад спорили. Забавно даже.               Последнее, что Лэйн запоминает перед тем, как провалиться в крепкий и по-странному спокойный сон — тепло. Нежное и мягкое, кутающее заботой, пахнущее черной смородиной, табаком и полевыми цветами…              И испаряющееся с приходом утра.              Потому что просыпается Лэйн совершенно одна. Лишь почти допитая бутылка вина на столе и синяки на коже напоминают о прошедшей ночи.              «Какая же ты дура».              «Снова повелась».