Глава 1

Приют будто бы всегда был старый, холодный, и пах пылью — не той, что лежит в углах, а такой, что въелась в стены. Словно его возвели уже таким. Серым. Противным. Кажется, что если дотронешься до бетона — и на пальцах останется слизь. Марен сидела на жёстком стуле в углу общего холла. Стена за спиной была шершавой, с облупившейся краской, и всё, что она видела перед собой — это дверь с табличкой. Она ждала уже сорок минут. Или пятнадцать? Время слилось воедино — и не сосчитать. Разве это должно быть так долго? Разве не проще приложить блядского директора каким-нибудь заклинанием и просто... Забрать её? Марен вновь и вновь прокручивала утро: как она увидела ту женщину. Высокую, с тяжёлым взглядом, твердо шагающую к главному входу. Мантию та не прятала. Да и кто бы тут понял? У всех в приюте одежда серая и разная. Случайная. Что отдали, что нашли, с чем привезли. Она почувствовала её сразу. Почти физически. Словно ветер изменил направление. Словно в лёгкие попала вода. В горле першит. Слизистая сгорает, хочется ворваться в кабинет, хочется побыстрее уйти. Хотя бы ненадолго. Марен одна. С дверью. С дрожащими ладонями. С ощущением, что сейчас произойдёт что-то... Как перед поездкой в летний лагерь, когда ты не знаешь, как пройдет смена. Сможешь ли найти общий язык с остальными детьми. Понравится ли тебе в целом... На стене тикают часы. В приюте они всегда немножко спешили. Всегда. Марен казалось, что они торопят её — быстрее, быстрее, давай, иди уже. Она слышала голоса за дверью — мужской, с хрипотцой, и второй — мягкий, но твёрдый. Женский. Она чувствует этот голос. Никакого сомнения. Он отдается ей в грудину, куда-то под ребра, распространяясь по всему телу. Она знала. Слишком давно знала. Но сейчас — кто-то пришёл, чтобы подтвердить это. Чтобы забрать. Чтобы увезти. Дверь скрипнула. Марен вскидывается, как бродячий пёс напротив мясной лавки. Ударят? Кинут кусок печени? Высовывается седая секретарша миссис Олдридж. — Мисс Блэк, вас ждут, — голос её приторно-вежливый, непривычно. Странно. Марен встаёт. Руки ледяные, блять. Губы — не слушаются. Она словно онемела. Сердце — бьёт чужой дробью, словно там поселилось ещё одно. Она шагнула вперёд. К двери. Кабинет директора — тесный, обставлен старыми шкафами и пахнет бумагой, сыростью и чаем с лимоном. В углу — камин, который топят почти каждый день, а у окна — клетка с безмолвным попугаем. Он когда-то говорил, но теперь, кажется, устал. Марен не может не думать — съедят ли славную птичку в период настоящего голода? Она заходит. Дверь за ней закрывается с противным щелчком. Директор сидит за своим столом, плечи у него сутулые, взор блуждает где-то между чашкой и бумагами. Марен видит его расфокусированный взгляд. Он вообще что-нибудь осознает? Рядом — она. Та самая. Она... Высокая, в длинной угольно-чёрной мантии, с застёжкой в виде серебряной змеи. Лицо бледное, строгое, но не отталкивающее. Волосы гладкие, цвета воронова крыла. Глаза — как зеркало на дне колодца: в них много глубины, но тепла нет. Лишь ледяная корка, которую не проломить, даже встав всем весом. — Мисс Блэк, — говорит директор, не поднимая глаз, — проходи. Это профессор Галатея Вилкост. Она… хм… приехала из школы. Марен кивает. Слово школа звучит странно. Здесь оно означало учебники с грязными страницами, крики на уроках и одинаковые серые галстуки — единственный официальный стиль в их одежде. Но сейчас — это что-то другое. Галатея не предлагает сесть. — Ты знаешь, почему я здесь, Марен? — её голос тихий, почти ласковый, однако в нём холодок. Зубы сводит. Марен сжимает пальцы за спиной. — Думаю, да. — Хорошо, — кивает женщина, — значит, меньше лишних слов. Она достаёт из внутреннего кармана тонкий свёрток пергамента. Распечатывает печать — в воздухе раздаётся лёгкий щелчок, как будто лопнула капля со сталактита, разбившись о каменный пол. — Это письмо. Официальное приглашение в Хогвартс. Школу чародейства и волшебства. Мы следим за магическими детьми с рождения, — продолжает Вилкост, — твои вспышки магии, даже случайной, регистрировались. Марен молчит. Она не знает, что сказать. В горле ком. Не от волнения — не от страха. От предвкушения. — У тебя нет семьи, — говорит Вилкост почти прямо и почти грубо, — никто не расскажет тебе, что такое волшебный мир. Поэтому я здесь. Чтобы быть первой, кто скажет тебе: ты не одна. Ты не ошибка. Здесь, в мире маглов, волшебство воспринимают за дружбу с Дьяволом. Но знай, что это не так. Ты особенная. Марен чувствует, как сжимаются пальцы. Особенная? Пусть этим дерьмом кормят остальных детишек. Она прекрасно знает, что сейчас — и в будущем — она не больше, чем пыль под ногами чистокровных магов. Ничто. Тварь. Чуть выше обезьяны и магла. Она кладёт письмо на стол. — Завтра я приеду снова. Мы отправимся за покупками в Косой переулок. Там ты получишь всё необходимое: палочку, учебники, мантию… всё, что нужно настоящей ведьме. Марен смотрит на письмо. Печать с гербом — лев, барсук, орёл и змея. Знакомый, желанный. Словно сон — такой вкусный сон, что не хочется открывать глаза. — Ладно, — просто говорит она, — я буду вас ждать. Вилкост качает головой, в глазах равнодушие — нет удивления и нет радости. Интересно, а много ли детей отказываются от школы магии? И что делают в этом случае? Заклинания? Обливейт? Забирают через силу? Лишают магии? Это вообще возможно? — Хорошо. Затем поворачивается к директору. — Полагаю, всё улажено? Директор только машет рукой, словно хочет, чтобы всё это исчезло побыстрее. Кажется, его тошнит. — Да, да… конечно. Профессор выходит первая. Марен смотрит на попугая. Он отворачивается — глупыш. Девочка выскальзывает из кабинета, дверь скрипит. Дождалась... Она дождалась! Ночь в приюте пахнет потом, грязными телами — как же в этом приюте презирают чистоплотность. В комнате тихо, но в голове Марен — взрывы. Давление, сука, скачет. Том Реддл поступает в этом году. Не просто сирота. Не просто волшебник. Он — змея в обличьи мальчика. Маленький ублюдок, который вырастет и... Тошнит. В её памяти — вспышки, неясные и обжигающе яркие: боль. Трупы. Сироты. Война за войной. И всё это — от него. От мальчика, который прямо сейчас, возможно, тоже лежит в своей койке, в таком же приюте, в таком же мраке. И, возможно, он тоже не спит. Его шкаф с украденными вещами пуст, а руки тоже подрагивают. Она знает, как он будет говорить. Как будет улыбаться. Как смотреть в глаза. Он не станет её другом. Он не станет ничьим другом. И вот она — лежит в тишине, с письмом под подушкой, зная, что в школе, куда её зовут, будет он. Что они пойдут по одним коридорам. Что она увидит его лицо до того, как мир назовёт его Волан-де-Мортом. Правда ли, что он не чувствует любви? Марен узнавать не хочет. Чёрта с два она полезет в эту помойную яму. Это все будет мешать ей в её цели — знания. Сон не приходит. Только ожидание. Оно гложет её, как червь в яблоке, прогрызая гниль. Сладковато. Однако сквозь это всё — она чувствует странную, ледяную решимость. Если она знает будущее — она может его избежать. Может? Сон подкрадывается к Марен мягко и нежно — на цыпочках, неслышно, массируя её лицо. Сначала пальцы — он заливает их тяжестью. Затем в веки. Погружается в рот, заполняя носоглотку. Ей снится поле. Сухое, безжизненное, с землёй, потрескавшейся как старая кожа у умирающей старухи. Засуха? Над полем висит небо — чужое, но и словно свое. Марен видит Метку. По полю идут дети. Без глаз. С дырами вместо ртов. С палочками в руках, которые плавятся в их руках, обжигая тонкую кожу до мяса, впиваясь в ладони. Они приближаются к краю ровным шагом — в тишине. Только хруст земли. Только запах... Крови? Марен стоит чуть в стороне. Она знает, кто ведёт этих детей, хотя и не видит его лица. Оно расплывается, изменяется каждое мгновение. Но внутри — знание. Знание острое, как клинок, который пробивает кишки. Это он. Голова ребёнка падает к её ногам. Она узнаёт лицо. Оно — её. Смотрит — она чувствует, что смотрит, хотя глаз и нет — и улыбается. Сгнивает за мгновения, кожа сползает с пустого лица, обнажая деформированный череп. — У тебя не вышло, — говорит оно голосом, в котором смешаны тысяча чужих. Ещё один — её. Марен тянется, чтобы закрыть ему глаза, и её пальцы проваливаются в череп, как в болотную трясину. Как в гниющее мясо. Как в... Запах. Запах ванильного сиропа, крови и стухшего зелёного лука. Она вскрикивает и от этого просыпается. Сердце стучит о рёбра, ломая их изнутри. Лоб мокрый. Одеяло сброшено. За окном рассвет — наконец-то небо прояснилось и тучи разбежались. Дверь приоткрыта. Кто-то, вероятно, уже давно проснулся и выскользнул из душной комнаты. В помещении пахнет пылью — привычный запах — и, словно изо сна, кровью. Марен замечает на одной из кроватей кровавое пятно. Уборщица будет ругаться; плевать ей, что это их первые месячные и этим девочкам никто не рассказывал о них. Блядство. Марен с трудом делает вдох. Сон всё ещё держит её за запястье, не желая отпускать. Противно. Пальцы словно до сих пор липкие, а голова мутная, тяжёлая. Она медленно поднимается с кровати. День начинается. Галатея Вилкост приходит ровно в девять. Ни минутой раньше, ни позже — а часы в приюте наконец-то тикают в верном ритме. Марен в это время уже полностью одета, с аккуратно причесанными волосами, но лицо у неё серое, как у больной — сон всё ещё колышется в глубине зрачков, как грязь в болоте. Мерзко. Мерзко. Страшно? Вилкост не говорит лишнего. Она просто кивает директору приюта, — тот явно нервничает, постоянно трёт руки, как будто мечтает побыстрее снять с себя ответственность — так и есть, конечно же — а потом поворачивается к Марен: — Пора. Они идут через приютский коридор — знакомый до тошноты. Каждая плитка, каждая трещина в стене — Марен знает их, как шрамы на своём теле. Но сейчас всё кажется чуть... иным. Отстранённым. Как будто её уже нет здесь — будто она смотрит на всё издалека, сквозь мутное стекло прошлого. Она скоро зыбкой дымкой испарится, оставив после себя воспоминания — и вернётся уже летом, когда детям, да и взрослым, будет плевать на неё. На улице пахнет мокрым камнем. Небо серое, глухое. — Простите, а... — начинает Марен, запинаясь, — мы сейчас пойдём… уже туда? Галатея бросает на неё взгляд, быстрый, цепкий, как у хищной птицы. — Да. Мы купим всё необходимое. Книги, палочку, одежду. Деньги уже выделены — ты не волнуйся. Марен молчит. Она знает, что всё это будет. Она читала. Она видела. Но идти вперёд, навстречу этому — страшно. Потому что это уже не просто текст, не маленькие буковки, что чернилами выплёскивается на язык. Это — жизнь. Они поворачивают в переулок между двумя пыльными зданиями, и Вилкост достаёт из-под мантии маленькую свою волшебную палочку. Она трижды ударяет по кирпичу. Скрежет. Перестройка мира? Стена дрожит, открывается и впускает их внутрь. Косой переулок раскрывается перед Марен. Кричащие вывески. Странные запахи. Сова, пролетевшая над головой. Шум. И маги — словно все скопированные и вставленные. Одинаковые мантии, от которых уже начинается тошнота. — Вот она, — говорит Галатея, не оглядываясь, — магия. Марен приятно удивлена, что Галатея не торопит её, не заставляет двигаться быстрее, а словно наслаждается её восторгом, что запечатлен на детском лице. Сколько ей лет? Она выглядит хорошо, но в мире магов — это не показатель. Неужели ей до сих пор не приелось приходить к маггловским детишкам, вытаскивать их за покупками? ...и в этот миг у Марен вдруг подкашиваются колени. Потому что она видит, что среди всего этого хаоса и красоты, среди лавок и крыс, среди сов и сладостей — уже двигается он. Том Реддл. Малолетняя мразь, что спряталась за идеальным лицом. Мальчик, в котором уже разгорается война. Он шагает рядом с тучным Слизнортом, что-то внимательно выслушивая от Слизеринского декана. Боже. Мерлин. Блять! Они разговаривают. Слизнорт смеётся и жестикулирует, а Том идёт, как будто каждый шаг — выверенная шахматная фигура. Это он. Она точно знает, что это он. Марен слышит, как рядом с неожиданным, искренним дружелюбием, произносит Вилкост: — Гораций? Слизнорт оборачивается. — Галатея! Какая прелесть! Вот это встреча! Подожди-ка, Том, — машет рукой, — профессор Вилкост просто обязана с вами поболтать. Не возражаете? — Разумеется, — с улыбкой отвечает Вилкост, — Марен, можешь пока подождать нас у лавки с перьями. Марен делает шаг — один, второй — чтобы обойти Слизнорта. И в тот же момент Том, отступив чуть в сторону, чтобы не мешать взрослым, оказывается прямо на её траектории. Их плечи почти касаются. Она резко дёргается, отпрянув, как будто обожглась. Он поворачивается к ней. Вежливо. Механически. Его взгляд — как лезвие, на котором ещё нет росчерков крови, но уже есть... Что-то другое. Почти болезненно-надрывное. — Извини, — говорит он, почти неслышно. Марен выдавливает: — Всё в порядке. Но на самом деле — нет, не в порядке. У неё сейчас в груди колотится что-то похожее на воробья, которого запустили в церковный колокол. Её дыхание — её дрожащие руки. Его сложно воспринимать ребёнком... Марен тяжело сглатывает ком в горле. Он ещё не стал Волан-де-Мортом. А если она задушит его подушкой ночью, то и не станет. — Ты тоже первокурсница? — спрашивает он. Его голос ровный, чуть глухой. — Ага, — отвечает она. Её голос даже не дрожит, хотя горло вибрирует от непонятного, иррационального страха. Он улыбается. Не по-детски и совсем не искренне. Так улыбаются те люди, которые знают, как вызывать доверие, но не верят в него сами. — Увидимся в Хогвартсе, — говорит он и поворачивается обратно к Слизнорту. Марен смотрит ему в спину. Вот и всё. Десять секунд. Ничего страшного не случилось. Она жива. И всё же... она знает слишком много о нем. Она знает, кем он станет. И на языке у неё горький привкус пепла. Двигаясь к лавке с перьями, она медленно расслабляет тонкие плечи. Спокойно. Интересно, сколько преподавательница будет общаться с Томом? Успеет ли Марен самостоятельно изучить переулок? Спустя пару минут она решает не ждать, пока Галатея закончит болтать с этим Слизнортом и Реддлом. Стоит ей сделать шаг в сторону, как шум разговоров превращается в белый фон. Лавки зовут. Пыльные витрины глазеют на неё глазами зачарованных зеркал. Она уходит глубже в переулок — туда, где меньше людей, где исчезает блеск и все вокруг становится… настоящим. Сначала она идёт мимо лавки с трещинами на витрине, где под стеклом лежит что-то, похожее на окровавленный пергамент. Потом — мимо чайной, из которой выходит старуха с четырьмя зрачками. Потом — поворачивает за угол, туда, где так знакомо пахнет. Приютом. Кислой мочой и немытыми телами. Именно там — там она её находит. Лавка без имени. Вывеска облезла, буквы будто изгрызены временем. За мутным стеклом видны полки, заваленные хламом: старые книги с перекрученными корешками, бутылочки, в которых что-то дышит, и марионетки, склонившие головы, словно слушают молитву. Дверь скрипит, и звук уходит в тишину, словно после взрыва гранаты на расстоянии пары метров. На одной из полок — резная рука из слоновой кости держит том в кожаном переплёте, украшенном тиснением в виде белой чайки. Марен тянется к нему, почти не осознавая. Ей хочется взять. Это то самое детское, капризное желание. Однако она не ребенок, давно нет. Название: "Магия истинных имён". Автор — неизвестен. На обложке — только инициалы, спрятанные под крылом чайки, выгравированные золотом: T.M.H. Она раскрывает страницу. Строчка, случайная: «Имя — это не просто звук. Это якорь. Назови, и ты свяжешь, приманишь, скрутишь. Забудь — и разрубишь узел». Марен вздрагивает. Да, вот это ей нужно. Не метлы, не сладости, не палочки из сердцевины феникса. Знание, шепчущее, от которого бегут мурашки. Она поднимает взгляд. За стойкой — седой мужчина в сером жилете, очки на кончике носа, пальцы в пятнах от чернил. Он наблюдает за ней давно. — Семь галеонов, — спокойно говорит он. Марен замирает. Семь. Словно трещина проходит по всему внутри. Конечно, нет у неё ни семи, ни одного. И всё же она берёт книгу крепче, как будто хочет прижать её к сердцу и передать этому жуткому мужчины с пустыми глазами, как сильно она хочет знать. — У меня нет... — голос срывается, — но вы могли бы... Я не прошу навсегда. Просто... Одолжить? — Нет, — медленно и равнодушно отвечает он, — я не раздаю книги бесплатно. Я не библиотека. Но... Назови свои инициалы. — М.Б. Он встаёт, идёт к столику у стены, достаёт небольшую бирку из латуни и привязывает её к корешку книги. На бирке появляется имя: «Отложено для М. Б. Неделя.» — Если через семь дней ты вернёшься с деньгами — она будет ждать. Если не вернёшься — кто-то другой купит. Или, может, я просто выкину эту старую и никому, кто может оплатить её цену, ненужную книжонку. Он поворачивается и уходит вглубь лавки, оставляя её в тишине и с пульсом в ушах. Марен стоит, не двигаясь. У неё неделя. Неделя, чтобы придумать, где найти золото. Книга, блять, манит. Словно никотиново-зависимый человек смотрит на курящего и до него долетает горький дым. Хочется сделать тяжечку. Блять. Она не вернется. Это ощущается уроком: без денег, без власти, она ничего не получит. Будет как псина ронять слюни из пасти, любуясь издалека. Она выходит на улицу — и едва не врезается в высокую фигуру. — Мисс Блэк, — знакомый голос приобретает неслышимую ранее едкость, — какое… разочарование. Профессор Вилкост стоит перед ней — строгая, прямая, будто выточенная из ночного камня. На лице — не гнев. Гораздо хуже: холодное равнодушие и капля презрения. Глухое, тяжёлое. — Я просто… — начинает Марен, но язык будто придавлен к нёбу. Взгляд Вилкост прожигает её насквозь. — Ты просто решила, что тебе дозволено больше, чем другим. Что ты особенная? Что Косой переулок твой? Только из-за того, что ты владеешь магией? — она наклоняется ближе. Слишком близко, — я видела, что делают с такими. Знаешь, как пропадают девочки, которые решают стать самостоятельными раньше времени? Их находят мёртвыми. Или не находят вовсе. Магия не спасает от глупости. Марен не дышит. — Тебе кажется, ты — умная? Ты — одинокая девчонка с дурной фамилией, которая не принесет тебе добра. Я попросила просто подождать. Это не так сложно. Стыд поднимается медленно. Не как волна — как ледяная жижа, липкая и густая, заползающая в горло. Марен стоит на месте, будто прикованная к мостовой. Рядом смеются, кричат, торгуются — но всё звучит, как будто из-под воды. Мешанина голосов, где она — ничто. Марен не моргает. Веки будто каменные. Пальцы дрожат. Что ей стоило? Что стоило просто подождать преподавательницу, как нормальный человек? Послушать. Сделать, как говорят. Не соваться туда, где на неё смотрят, как на кусок мяса, обёрнутый в женскую кожу. Марен ненавидит, ненавидит быть глупой. Это худшее, что можно сказать про неё. Не злая, не дерзкая, не наглая — а тупая. И ведь Вилкост права. Она же правда могла пропасть. Кто-то мог запросто дёрнуть её за локоть, увести вниз, в переулок — и всё. Никто бы и не узнал. Вилкост спасла её — и не похвалила, не обняла, не пожалела, а отчитала, как последнюю дурочку. Потому что так и есть. Марен опускает голову. Волосы падают на лицо. Мир щекочет щеки запахом сырых камней, канализации, дешёвых специй и мокрых мантий. И внутри что-то сжимается — не страх, нет. Стыд. Идиотка. Решила, раз теперь волшебница, так ей мир по колено? Просто везение, просто чудо, что никого не заинтересовала маленькая девочка, что свободно прогуливается по Лютному. Ебанутая. Дура, блять, дура! Марен смотрит на преподавательницу, а во рту словно вязкий привкус тины. Она должна что-то сказать. Взрослые ждут ответа, а не глупого — глупого, глупого, глупого! — молчания. — Я прошу прощения, — хрипло, сдавленно, — я... Действительно не учла риски. Увлеклась. Мне искренне жаль, что заставила вас понервничать. А ведь правда — она нервничает. Искренне. Вновь удивляя, заставляя... Сожалеть. Марен была уверена, что на неё всем будет плевать с самого начала, но... Возможно это потому, что Том Реддл ещё не начал свою масштабную агитационную работу? Не начал вырезать маглорожденных как скот? Пока что она не пустое место? Вилкост чуть смягчается. Кивает головой, принимая её слова. Марен выдыхает. Глубокий стыд немного отпускает. Последующие покупки проходят спокойно. Вилкост с лёгким сожалением говорит, что поесть мороженого они уже не успевают. Марен кивает — да она и не заслужила. Выбор палочки они оставляют напоследок. Девочка смотрит на лавку Олливандера с искренним интересом и лёгким испугом. Она же точно волшебница. Это не ошибка. Не придумка мозга ещё той, старой женщины, что мечтала о сказке всю свою жизнь? Марен делает глубокий вдох и заходит в лавку.