Глава 2

Марен замирает прямо у входа. Ей не хочется входить глубже. Потому что всё, что было до этого — книги, котёл, мантия — это было будто игра. Театр, где можно пошутить, отмахнуться, выдохнуть. А палочка — это выбор. Это оружие. Это твой помощник. Профессор Вилкост, конечно, не оборачивается. Она просто уверенно шагает дальше. Внутри пахнет старым деревом, клеем и — почему-то — грозой. Как перед бурей. Полки утыканные коробками, до самого потолка, кривыми, древними, покрытыми пылью. Воздух густой, будто и он — часть коллекции. И вот... Человек. Мужчина, будто выточенный из того же дерева, что и полки. Белые волосы лежат тонкой паутиной. Глаза — серебряные, но не тёплые. Он не улыбается и лишь смотрит. Марен чувствует, как у неё сжимается живот. — Марен Блэк, — говорит Вилкост, — первая палочка. Олливандер наклоняет голову. — Блэк? — спрашивает он, и в голосе его зреет странное, почти суеверное уважение, — не рановато ли? Я слышал, Ваш отец... — Я не из тех Блэков, — быстро обрывает она, хотя внутри от этого вопроса в ней что-то стынет. Она не уверена. Она не помнит именно это. Ей дали фамилию в приюте, случайно. Случайно? Он улыбается одними глазами. — Ну разумеется. И, если вам интересно, палочки не всегда интересуются подробностями родословной. Куда чаще — только внутренними качествами. Он подходит ближе. Не смотрит — а впивается, пожирает. В глазах у него словно зеркало — искажённое. От него хочется отвернуться. Ты в нем — уродливое подобие себя. — Любопытно... — шепчет он, — прах и пергамент. Трудная работа будет у твоей палочки. Очень трудная. Трудная? Олливандер протягивает первую коробку. — Кипарис, драконий сердечник, девять дюймов. Попробуй. Марен берёт — и в пальцах она тяжела. Слишком тяжела. Как будто палочка знает, что не её. — Нет, — шепчет Олливандер, — не ты. Не ты... Для мальчишки с кудрявой копной... Он достаёт вторую. Третью. Седьмую. Каждая палочка — как чужая кожа. Не ложится. Не вибрирует. Молчит. Марен уже думает, что, может быть, это был обман, и волшебство — не её. Может, магия решила, что она слишком упрямая, слишком острая, слишком не та. Слишком глупая? Но это пока что! Она будет учиться... Будет терпеть. Она поглотит этот мир. Изнутри Марен наполняется силой. Тогда, будто почуяв изменение её настроения, Олливандер достаёт коробку, спрятанную за старыми свитками. — Грецкий орех. Перо феникса. Одиннадцать дюймов. Упрямая. Гибкая. Интересная, — он наклоняет голову, словно услышав её мысли, — такая не стерпит глупости. Марен протягивает руку. И когда пальцы замыкаются — будто кто-то вдохнул в неё воздух. Грудь расширяется. Свет проходит по позвоночнику. А кончик палочки вспыхивает мягким, живым огнём — и гаснет. Олливандер улыбается впервые. — Ну конечно. Ну конечно. Вилкост лишь кивает. — Пошли, Блэк. Мне необходимо вернуть тебя в приют до заката. Марен не отвечает. Она всё ещё чувствует жар в ладони. Впервые с утра ей не страшно. Улица уже пустеет, будто вечер запирает лавки одну за другой, гасит фонари и растворяет толпу в закатной тени. Ветер пахнет пылью и леденцами, перегретым камнем и совиным пухом. Марен идёт молча — тяжесть палочки в кармане будто добавляет ей веса, возраста, силы. Рядом шагает профессор Вилкост, высокая и стремительная, как пуля из револьвера. На ней по-прежнему строгий плащ, и в складках его играет отблеск уличных фонарей. — Сегодня ты вела себя как идиотка, — говорит она, не глядя, — но в целом — ты не безнадёжна. Марен хочет огрызнуться, но не может. Не после всего. Не с этим огнём под ребром, который оставила палочка. Когда они подходят к воротам приюта, небо уже выцветает в пепел. Солнечные всполохи окрашивают острые скулы на лице. Детские окна в верхнем крыле темны, лишь в некоторых виден отблеск света. Скорее всего, от свечей. — Я приеду через неделю, — говорит Вилкост, всё так же спокойно, — ровно в полдень. Форму ты получила, палочка при тебе. Всё остальное — успеешь наверстать в поезде. Если, конечно, не потеряешь свою голову по пути. Она поворачивается, и её плащ хлещет по земле. Взмах — и больше её нет. Только Марен остаётся перед воротами. Одна. Теперь она — часть другого мира. Дороги назад нет. Неделя. Семь дней, во время которых мир стал слишком тесным и слишком шумным. Словно каждый заголосил, узнав, что она не такая. Магичка. Волшебница. Может, ей просто кажется. Может, она просто надумывает, как и всегда... Может, она сама наконец-то позволила этому миру ожить в её глазах. Марен всегда просыпается раньше других. Тишина в спальне — почти святая, даже скрип пружин соседних кроватей кажется богохульством. Она сжимает под одеялом учебник — "История магии", который теперь пахнет для неё почти как свобода: ветром, старой бумагой и обещанием. Каждое утро, прежде чем коснуться страниц, она смотрит в окно — на медленное блеклое небо, на голые ветви деревьев, на серый двор, который ей больше не принадлежит. Она жадно читает, запоминает имена волшебников и датировки магических сражений. Конспектирует в уме, стискивая кулаки, пока они не заболят. Лунки от ногтей на коже остаются отметиной надолго. В голове складывается история мира, в который она теперь пущена. Почти как шпион. Почти как… чужая. Днём — она снова среди остальных. Её вызывают мыть полы, подавать тарелки, чинить сломанные стулья. Она делает это, машинально. Только мысль о сундуке, спрятанном под кроватью, не даёт ей сорваться. Там всё лежит. Форма. Учебники. И… палочка. Тонкая. Тёплая. Живая, как будто. Это — самое страшное. Марен боится её трогать. Потому что знает, что не сможет остановиться. Что если возьмёт её в руки — захочется шептать. Шептать слова, которые хранят в себе власть. А ещё потому, что вдруг — вдруг — ничего не получится. И окажется, что вся её жажда — это просто голодная фантазия. Пустота. Что огонь в груди лишь почудился. По ночам она лежит, глядя в потолок. Иногда шепчет заклинания беззвучно, на губах. "Люмос… Репаро… Акцио…". Иногда — "Империо" — и замирает, как будто её поймали. Никого нет. Только ночь, только её дыхание, только сердце, стучащее слишком громко. Империо... Овладев подобным она легко сможет проникнуть туда, где ей доступа не дадут никогда. Иногда она глупо, по-детски плачет. Не от грусти. От жуткого, сжимающего ее нетерпения. Марен стоит у окна, прижимая к груди тот самый учебник по чарам, и в какой-то момент страницы вдруг теряют очертания, а мир перед глазами рассыпается, как дробный свет на линзе. Всё гаснет, кроме того тихого воспоминания, которое приходит без стука — как импульс, как проскок тока по оголённой медной жиле. Она вспоминает лабораторию. Там всегда пахло пылью, азотом и старой кафельной плиткой. Холодом. Жжёным металлом. Они делили её на двоих, с апатичным химиком, с которым она так и не смогла подружиться. Она помнит лампы над столом, излучающие тусклый, почти медицинский свет, и осциллограф, и диаграммы на стене, и её ладони в латексных перчатках, синие от чернил. Помнит, как согревала ледяной воздух своим дыханием, когда все уже расходились. Как жила между цифрами и формулами, в этой священной уверенности, что любой мир можно взломать, если только подобрать правильное уравнение. Она не боялась неизвестности тогда — наоборот. Она охотилась за ней. Планковская постоянная, уравнение Шрёдингера, теория суперсимметрии — всё это казалось ей не абстракцией, а плотью мира. Тем, что можно потрогать пальцами, разрезать и изучить структуру мяса. Её звали ведьмой — в шутку, в коллегиальных кругах. Работа, впрочем, сама по себе не приносила ей столько удовольствия. "Ионные жидкости для батарей нового типа"? Душно. Слишком душно. Последние месяцы она почти не ходила — только писала. Пока хватало силы в пальцах. Пока зрение не начало плыть. Она цеплялась ногтями за остатки жизни, боролась, в надежде, что... Она знала, что умрёт, и боялась не боли, не конца — лишь того, что всё же не узнает. Что уйдёт, не дожав формулу. Что кто-то другой, потом, возьмёт её расчёты — и поймёт. А сама она уже никогда не сможет. Её тело благополучно сгниёт, сожранное червями, а люди во всем мире совершат прорыв. Ей не жалко, совсем нет. Ей завидно. Смерть по итогу пришла удивительно мягко, с морфином, с капельницами. Передышка от безумной боли. И перед тем, как провалиться в последнюю пустоту, Марен смотрела в окно палаты и думала не о родных (их, по сути, и не было), не о детстве, а о полях, о частицах, о физике, что была ближе любого человека. О том, что всё же не вышло. Что она зря разбила кулаки в кровь, долбясь в закрытую дверь. Однако теперь она — тут. Магия. Мир, где законов будто бы нет. Где волшебная палочка заменяет механику, термодинамику, квантовые модели. Всё внутри неё сопротивляется. Не потому, что она не верит — как раз наоборот. Она верит слишком сильно. Она знает, чувствует, что в магии тоже есть структура, просто она скрыта. Её можно разложить, выразить. Приручить. Она, блять, жаждет этого с той же страстью, с какой раньше ловила частицы в кольце циклотронов. "Я не хочу творить чудеса, — думает Марен, — я хочу понять, как они работают". Мир, возможно, и новый. Однако голод, сжигающий желудок, старый. Марен стоит у окна на первом этаже, когда скрип двери выдаёт чьё-то приближение. Она уже знает, кто это, ещё до того, как тонкий, чуть хриплый голос произнесёт её фамилию. — Блэк, пора. Галатея Вилкост сегодня выглядит иначе: сдержаннее, чем на Косой аллее, в строгом зелёном плаще, затянутом на талии серебряной пряжкой. Она почти не улыбается. Марен кивает, берёт чемодан и палочку — она так и не решилась вынуть её за всю неделю. Внутри — странная смесь нетерпения и страха, что кажется физической: словно в грудной клетке пульсирует напряжённая струна. Они выходят на крыльцо, и прохладный воздух режет щёки. Приют будто уменьшился за эти дни, стал декорацией, а не реальным местом. Ребятишки мелькают в окне, кто-то машет, кто-то смеётся. Никто не знает, куда уезжает Блэк. Она так и не смогла завести здесь друзей. Да и как, когда её если не боятся, то опасаются? Галатея оборачивается. — Держись крепко. Пальцы Марен смыкаются на ладони преподавательницы — рука холодная, кожа удивительно нежная, но хватка крепкая. Мир вокруг сжимается в узкий тоннель. На мгновение кажется, что лёгкие вывернулись, что внутренности проваливаются вниз, как в невесомости. Потом — резкий хлопок. Воздух пахнет углём и железом. Они стоят прямо на платформе. Шум, пар, гул голосов. Над головой возвышается алый состав, будто из книги, но слишком большой, слишком настоящий. Паровоз дышит, как живой бешеный зверь, а его чёрные бока покрыты каплями влаги. Платформа 9¾ пульсирует жизнью. Родители суетятся, обнимают детей, кто-то плачет, кто-то смеётся. Совиные клетки, чемоданы на колесах, коты в корзинках. — У тебя есть полчаса, — говорит Вилкост, — можешь найти свободное купе. Советую в этот раз не сбегать, искать тебя я больше не буду. Марен кивает, не доверяя голосу. Сердце бьётся где-то в горле. Она делает шаг вперёд, в новую жизнь, и впервые ощущает, что она выбирается из зыбучих песков и делает ещё один шаг. И ещё один. Поезд дышит паром, железо гудит под ногами. Внутри поезда — немного прохладно, пахнет древесиной и углём. Ступени узкие, неудобные, особенно с сундуком, который, хоть и не велик, но тянет руку вниз, врезаясь в нежную детскую кожу. Она вскакивает на последнюю ступень, зацепляется ногой за край и едва не падает, но удерживается — пальцы вспотели, проскальзывают по гладкой ручке. Внутри — коридор: длинный, в мягком полумраке, купе с замутнёнными окнами, синие занавески в пол. Кто-то смеётся за стеклом. Она идёт вперёд, сундук скрежещет по ковру. Тяжело. Слишком. — Помочь? — звучит голос, ровный, чуть сухой, но с оттенком той вежливости. Знакомый голос. Затылок девочки покрывается противными мурашками. Она оборачивается. Он стоит, как всегда — идеально прямой, хорошо одетый, с лицом, которое пугает её до дрожи. Том Реддл. Его волосы аккуратно зачёсаны назад, взгляд внимателен, почти холоден. Он всё ещё ребёнок. Почти. — Ты та самая, — говорит он спокойно, — девочка, с которой мы столкнулись на аллее. Блэк, да? Она едва кивнула, не позволяя себе сказать хоть что-то. Интересно, он чувствует? Её страх? Её ладони вспотели. Марен чувствует, как учащается дыхание, и как под кожей вновь скребётся память — об этом мальчике, о будущем, о войне, которую он принесёт. Том Реддл чувствительный к эмоциями, все приютовские такие. Марен такая. Поэтому она прячет дрожащие ладони за спиной, чуть прикусывая бледные губы. — Помощь не нужна? — повторяет он, и теперь в голосе есть оттенок тонкого, почти искусственного интереса. — Нет, — выдыхает Марен, — я справлюсь, благодарю. — Конечно, — мягко отвечает он и проходит мимо, почти скользя по коридору, оставляя за собой только слабый аромат лаванды и гари. Блять. Вот же блять. Увидел знакомое лицо и решил подойти? Купе — пустое, затянутой тканью синих тонов, с мягкими сиденьями, где уже улёгся тонкий слой пыли. Марен втаскивает сундук внутрь, тяжело опуская его у ног. Дверь со щелчком закрывается, отрезая детский шум. Она садится, спина — как струна, руки всё ещё подрагивают. Внутри — глухой гул, не похожий на страх, не похожий на восторг. Скорее, что-то третье, среднее, липкое. "Почему он заговорил со мной?" Мысль приходит тихо, как капля воды, сорвавшаяся с крыши и упавшая прямо на лоб — противная. Том. Чёртов Том. Он вежлив, выверен, как письмо случайного чинуши или автоматический ответ поддержки любого сервиса. Но в этой вежливости — хищная настороженность, взгляд, будто он просвечивает тебя, проверяя на ценность. "Наверняка решил, что я из той самой семьи Блэков," — размышляет она, прикусив внутреннюю сторону щеки, — "они влиятельные. Уважаемые. Старые, как сама магия. А он ведь тоже из приюта — таким как мы лучше сразу искать союзников." Она откидывается назад, чувствуя, как напряжение стекает по позвоночнику медленно, как густой мёд. Мышцы медленно расслабляются. "Хочется узнать, что бы он сказал, узнав, что я — не из рода чистокровных аристократов, а просто чужая, заброшенная в этот мир маггла. Что я не его будущий союзник, а будущая угроза. Его потенциальная ошибка." В голове вспыхивает сцена на аллее — его глаза, спокойные, ровные, те, в которых будет пылать огонь. Ещё не сейчас, но обязательно потом. Марен закутывается в старый, серый плащ, будто прячась за защитным барьером. "Не забывайся. Не строй из себя избранную. Он просто мальчишка. Пока. А ты пока — просто никто. Оба начинаем с нуля. Но ты знаешь гораздо больше, чем он. А значит, у тебя есть время." Поезд дёргается, и она замирает, прижимаясь к окну. Пейзаж за стеклом плывёт, размывая границы между прошлым и настоящим. Впереди — Хогвартс. Впереди — долгая, изматывающая битва. Но сейчас... сейчас можно просто дышать. Сейчас можно насладиться. Дверь в купе дрожит и открывается. Марен чуть разочарованно прикрывает глаза, не оборачиваясь. Забыла закрыться... Вот дьявол.