Глава 3

Дверь купе открылась с лёгким скрипом. Марен медленно, словно в дурацком хорроре, оборачивается. На пороге стоит мальчик с идеальной осанкой, в чёрно-зелёной мантии. Чёрные волосы, тёмные глаза, прищур с оттенком весёлого равнодушия. — Альфард Блэк. Первый курс, — произносит он и, не спрашивая, шагает внутрь. Марен напрягается, едва сдерживаясь, чтобы не сжать ладони в кулаки, не поднимается с места. Должна ли она? Взгляд её ровный, почти отстранённый. Она умеет контролировать себя, пусть в ней и появилась детская импульсивность. — Ты новенькая, и фамилия у тебя… любопытная, — продолжает он, облокотившись о край двери, — мы с семьёй любим знать, кто и почему носит нашу. — Мне её дали в приюте, — отвечает Марен, чуть сжав губы, — просто фамилия из списка. Красивая, звучная. — Звучная, да, — хмыкает он, — не каждый день сироты получают такие подарки, верно? Он говорит это с ленивой улыбкой, но в словах его чувствуется зыбкий песок, утягивающий за собой, хрустящий на зубах. — Я не выбирала, — спокойно отвечает она. Голос даже не дрожит. — Бывает, — он чуть кивает, — надеюсь, ты понимаешь, что такая фамилия может… обязывать. Кто-то решит, что ты — одна из нас. А кто-то решит, что ты — подражательница. А такие редко доживают до конца года в Хогвартсе. Маленькая нахалка или случайная жертва? Многие не будут даже пытаться разобраться. Он говорит это мягко, без нажима. Будто просто старший ученик даёт важный совет. Марен помнит, что конкретно этот Блэк был бунтарем? Поддерживал Сириуса и Андромеду, вроде бы. Наверное, именно поэтому он пришёл. Любопытный ребёнок с взрослыми глазами. — Мне всё равно, кто что решит, — тихо говорит Марен. Но внутри у неё сжимается: это не страх — это смесь стыда, горечи и раздражения. Она ненавидит, когда её ставят в позицию глупой, неосведомлённой. Альфард, кажется, ловит что-то в её взгляде. Секунду он молчит, потом коротко кивает. — Ладно. Тогда до встречи на распределении, ненастоящая Блэк. Он выходит, не глядя на неё больше. Дверь за ним закрывается, оставив в купе тишину и остаточный, странный холод от его присутствия. Она сидит неподвижно, будто Альфрад всё ещё в купе. Слизерин. Слово звучит в голове звонко. Марен медленно сжимает пальцы на коленях, чувствуя, как под кожей пульсирует что-то горячее — не страх, нет. Он медленно расплавился в её крови. Нет. Это давление. Она уже чувствует, как на неё смотрят. Присматриваются. Прикидывают: “Блэк ли она?” — как прикусывают золотую монету, чтобы проверить, не подделка ли. У неё нет денег, нет имени, нет защитников. Только магия, которая в ней дышит — и которая в глазах чистокровных родов, похоже, всё ещё разрешена. Она даже знает, когда все изменится. Слишком скоро. Если она попадёт на Слизерин, будет хуже. Они решат, что она претендует. Что она не просто носит фамилию, а готова поддержать эту легенду. Они будут ждать ошибок. Подсматривать, подслушивать. Шептаться. Отравлять воздух вокруг неё своими подозрениями. И это только в лучшем случае. Что будут делать сами Блэки Марен даже думать не хочет. Кто поступает с ней на курс? Кто-то есть? Она чертовски плохо помнит годы учебы Тома Реддла, конкретно эта временная линия была ей неинтересна. Блять. Как назло! Она не хочет на Слизерин. Даже если шепчущий голос в глубине подсказывает, что именно туда её и отправит шляпа. Марен опускает взгляд на сумку. Там — учебники. В них логика, формулы, структура. Их не волнует, чья у тебя фамилия. А фамилия… она как клеймо прямо на лбу. И, похоже, кровь здесь ценят больше, чем разум. Она чувствует, как напряжение чистокровного мира сжимается вокруг её тонкой шеи, как тугая петля. А ведь она ещё даже не доехала до замка. Марен откидывается на спинку сиденья, глядя в окно, но видит не пролетающие пейзажи — а имя, всплывшее в памяти, как предупреждение: Вальбурга Блэк. Вальбурга. Шелест её имени заполняет купе. Бешеная, жестокая, преданная идее чистоты крови до безумия. Она сейчас учится. Третий курс, вроде бы? Настоящая Блэк — с маниакальной гордостью и ледяным взглядом, что режет кожу, вспарывая до костей. Марен закрывает глаза. Представляет, как на распределении в Большом зале ведьма поднимает голову, прищуривается, узнаёт фамилию — и в голове у неё включается вся та гнилая, древняя машина подозрения и ярости, которой питаются чистокровные. Что она скажет? Что сделает? Что, если она захочет «очистить» имя? Что, если она не остановится только на словах? Марен буквально ощущает, как от одного имени в позвоночнике что-то стягивается. Нет, на один факультет с ней — это слишком. Даже если в глубине души это льстит. Даже если часть её — гниль, гордость, страх и проклятая любознательность — шепчет: «Посмотри, что они за звери такие, эти Блэки. Посмотри изнутри». Возможно, это и правда её семья. Марен не знает. Не помнит... У Марен замирает сердце. Мир кажется вдруг слишком тесным, вагон — душным. Она дышит глубже. Медленно. Принуждает себя открыть глаза, разжать пальцы, вновь взглянуть в окно. "Это всё ещё Хогвартс," — говорит она себе, — "это школа. Учёба. Книги." Там есть зелья, руны, трансфигурация, заклинания, история, звёзды. В них — порядок. В них — смысл. Они не шепчутся за спиной, не оценивают, не унижают. Они просто ждут, когда ты их поймёшь. Ей хочется учиться. Ей хочется не выживать, а расти. Она уже прочитала первые главы по чарам, знает, как вызвать вспышку света, как заставить предметы парить. Формулы зельеварения напомнили ей химию. Астрономия — красоту орбит. Всё это зовёт, манит — то, ради чего стоило пережить смерть. Марен делает вдох. Вальбурга будет. Альфред будет. Все они — будут. Но в первую очередь будет наука. И знание. И магия. Ей пока только одиннадцать. Но она не глупа. И она обязательно выживет. Выживет — и узнает больше, чем кто-либо из них, чёрт побери. Дверь купе снова отъезжает, в этот раз чуть резче. На пороге стоит мальчик лет одиннадцати, белобрысый, с глазами цвета тусклой стали. Он выглядит так, будто давно не спал и всё это его уже утомило — хотя, казалось бы, только начало поездки. — В остальных купе шумно, — говорит он, не прося, просто утверждая, — можно сесть? Марен кивает и подвигает сумку ногой. Он заходит, ставит чемодан с аккуратной монограммой в угол и садится напротив, немного боком, чтобы не встречаться глазами. Всё в нём какое-то тихое: движения, взгляд, сама его тень на полу. Марен изучает его краем глаза. Руки тонкие, запястья чуть острые, волосы на вид мягкие, почти белые, как пушок на холке цыпленка. Книга в руках — “История магии”, та самая, что выдали и ей. Тоже уже раскрытая, с закладкой. Кажется, он и правда пришёл сюда не за болтовнёй. Она поворачивается к окну, но мысли, как всегда, неспокойные. Поезд полон. Шумные дети, родовые традиции, фамилии, от которых, наверное, подкашиваются колени даже у преподавателей. Всё так, как должно быть в "золотое время магии", когда старые фамилии пока ещё гордятся собой, а Министерство ещё не трещит по швам. Однако будущее уже виднеется на горизонте — если присмотреться. Она помнит, как оно обернётся. Как начнут исчезать фамилии, вымирать дома. Как мир магии станет выцветшим, истощённым. У Гарри Поттера на курсе было — меньше сорока учеников. У неё сейчас — почти в два раза больше. Пока магия ещё "здорова". Пока поезд гудит, как должен, а магазины на Косом переулке не забиты подделками. Но в этом "пока" уже живёт предчувствие, ожидание страшного. Ощущают ли это предвидицы и гадалки? Пророки? Мальчик вдруг говорит — не глядя на неё, просто в пространство: — Здесь все такие громкие. Словно криком перекрывают страх перед распределением. — А ты не боишься? — Я думаю, от меня и так особо ничего не ждут, — он пожимает плечами, уголком глаз наблюдая за ней. — Отличная позиция, — говорит она и вдруг ловит себя на том, что говорит это почти по-доброму, — меня зовут Марен. — Кристиан, — кивает он. И снова замолкает. Удивительно комфортная тишина. Та, в которой можно подумать. Например, о том, как быстро магия станет роскошью. Как много из этих детей исчезнет с радаров истории. Как долго она сможет держаться — в этом мире, в этом теле, среди фамилий, которые смотрят на неё как на возможную ошибку. Поезд укачивает — по-особенному: глухо, размеренно, как будто кто-то медленно гладит по спине, успокаивая. Марен сидит с полуприкрытыми глазами, локоть на подлокотнике, пальцы свешены вниз, не касаясь пола. Рядом дремлет Кристиан — или делает вид, что дремлет — и даже это его тихое сопение не мешает ей погружаться в ту самую вязкую, знакомую тьму, что подступает стремительно, как пламя по деревянным стенам во время пожара. Сон приходит не как утешение. Хрупкий, предательский. Её тело ещё юное, но память тянет за собой всё то, что она не может оставить. И всё же — веки становятся тяжелее, мысли ломаются на куски, утекают в серую вату. Она не позволяет себе уснуть полностью. Привычка. Вбитая за годы недоверия, страха, бессонных ночей. Последние месяцы в приюте до приезда Вилкост были особенно острыми. Там, в серых стенах, где любое движение за спиной могло стать ловушкой, где доверие — это слабость, она училась ждать нападения. Не кулака, так подставы. Не подставы, так удара. Она научилась контролировать свои вспышки магии и дети перестали её бояться. А вот она, глупая, боялась им навредить. Она знает: нельзя терять бдительность. Даже здесь. Даже когда на тебе мантия, на коленях лежит “Основы трансфигурации”, а за окном проплывают мирные холмы. Глаза слипаются всё сильнее. Тепло. Тело хочет сдаться. Внутри — натянутый канат. Один звук — и она взорвётся, проснётся, ударит, спрячется, замрёт. Всё это живёт в ней — инстинкт, отполированный до блеска. Не потому что она хочет. Потому что по-другому нельзя. Впрочем, всё же она позволяет себе чуть-чуть... немного... совсем чуть-чуть соскользнуть в полусон. Там, где грани размыты, а в голове всё ещё звучит имя мальчика с белыми волосами. Там, где, может быть, нет опасности. Хотя бы на десять минут... ...Марен вздрагивает. Поезд чуть толкнул — почти незаметно, но её тело сразу отреагировало. Она резко открывает глаза. За окном всё тот же пейзаж, но солнце стало ниже, уже ближе к горизонту. Рядом Кристиан всё ещё спит, поджав ноги, уткнувшись лбом в стекло. Его светлые волосы немного растрёпаны. Марен смотрит на него несколько секунд, а потом негромко говорит: — Кристиан. Просыпайся, скоро переодеваться. Он не реагирует. Она касается его плеча: — Кристиан. Мальчик шевелится, сонно приподнимает голову и моргает. — Мы почти приехали, — говорит она спокойно, — тебе надо надеть мантию. Он молча кивает и потирает глаза. — Я выйду, — говорит она, — ты переоденься, я подожду. Кристиан снова кивает, уже более осознанно. Марен выходит в коридор и аккуратно прикрывает за собой дверь купе. В вагоне шумно. Где-то вдали кто-то смеётся, кто-то спорит. Один голос — резкий, обиженный: — Ну почему я не могу остаться с ними? Это тоже моё купе! Кто-то возмущённо отвечает, слышны шаги, хлопки дверей. Привычная суета — дети, переполненные волнением, готовятся к прибытию. Марен встает у окна в коридоре. Руки в карманах мантии, спина ровная. Она просто ждёт. Пахнет чем-то сладким, потом и почему-то рыбой. Возможно, кому-то из детей родители в дорогу дали сэндвич с тунцом. Ощущения магии, которое словно сжало её внутренности рядом с Вилкост, значительно ослабело. Может, она просто привыкает? Кристиан приоткрывает дверь купе и Марен быстро скользит внутрь. Она не готова сталкиваться в коридоре ещё с кем-то из Блэков или, не дай Боже, снова с Реддлом. Поезд замедляется, ритм колёс становится тише, плавнее. Марен чувствует, как вагон слегка наклоняется вперёд, затем выравнивается. Остановка. За окнами — серое небо, клочья тумана, отблески света фонарей на мокрой от росы траве. Они, молча переглянувшись с Кристианом, вместе выходят в коридор, следуя за общей волной — ученики, гомоня, тянутся к выходу, собираются в плотную толпу у дверей. На перроне прохладно, воздух густой, влажный. Где-то вдали слышен плеск воды. Станция крошечная, почти игрушечная — словно вырезана из другого мира. Пахнет... железом, тиной и шерстью. Марен с наслаждением делает глубокий вдох. — Первокурсники, ко мне! — громко зовёт знакомый голос. Вилкост. Она стоит чуть поодаль — высокая, с прямой спиной, в неизменной тёмной мантии, с едва заметной серебряной цепочкой на шее. На лице строгость, но без злости. Скорее — внимание, собранность. — Первокурсники! Быстро, живо, без лишнего! Встали в ряд, лицом ко мне. Те, кто не слушается — ночуют здесь, — бросает Вилкост, и кто-то из детей хихикает, но всё же подчиняется. Толпа учеников начинает сгущаться у преподавательницы. Марен встаёт ближе к середине, Кристиан рядом. Кто-то толкается, кто-то перешёптывается. — Сейчас пройдём вниз к озеру. Садимся в лодки по четверо. Не спорить, не драться, не колдовать. Всё понятно? Дети кивают, не переставая шептаться. От этой толпы постоянный, нескончаемые шум и Марен едва сдерживается, чтобы не сморщить носик. Она всегда ценила тишину. Приют чуть сгладил — срезал лишние куски мяса, без жалости — любовь к одиночеству. Ничего, она привыкнет. Как всегда привыкнет. — Тогда пошли. Марен идёт вместе с потоком — шаг в шаг. Они выходят к воде, и почти одновременно шаги замирают. Даже самые шумные — те, что только что толкались в строю и перешёптывались, — вдруг становятся тише. Кто-то затаивает дыхание, кто-то ахает вслух. Хогвартс. На том берегу воды, за лёгкой дымкой тумана, вырастает замок — высокий, сложный, будто слепленный из ночи и света. Башни взмывают к облакам, зубчатые стены кажутся чёткими даже на таком расстоянии, окна светятся тёплым янтарём. Это не просто здание — он словно дышит, как живое существо, огромное и древнее. Марен тоже останавливается. Глядит, не мигая. Её пальцы сжимаются в складках мантии — то ли от восторга, то ли от того, что грудь вдруг наполнилась чем-то слишком тесным. Она слышала, читала — и всё равно это не то. В книгах он был просто школой. Словом. Здесь — он целый мир. Кристиан сбоку шепчет почти благоговейно: — Он… такой большой… Марен кивает, не отрывая взгляда. Улыбаться не получается, слишком странное чувство внутри — будто она всю жизнь шла именно сюда, только не знала об этом. И сейчас вдруг оказалась на границе между "до" и "после". Ещё один шаг — и всё изменится. Дети толпятся на берегу, тянутся ближе, стараются встать так, чтобы видеть больше. Даже те, кто скрывает волнение, всё равно подсознательно вытягиваются вперёд, словно в этом взгляде на замок уже ищут своё место. — В лодки! — говорит Вилкост. Голос у неё теперь мягче. Марен не сразу отрывается. Она ещё мгновение смотрит на Хогвартс — на окна, где горит свет, на тени между башнями — и только потом делает шаг к воде. Она садится в лодку рядом с Кристианом и двумя девочками, одной — рыжей и разговорчивой, другой — молчаливой, с косами. Дерево под ладонями холодное и немного влажное. Когда лодка отталкивается от берега, вода чуть плещется о бока, и сразу становится заметно, как сильно от неё тянет холодом — прохладный туман медленно поднимается над озером, касаясь ног, щек, зябко пробираясь под мантию. Они медленно плывут в темноте. Лодка покачивается, но ровно, спокойно, будто едет по проложенным рельсам. Марен замечает Альфреда Блэка в соседней лодке — он сидит ближе к носу, говорит с кем-то и не смотрит в её сторону. Она отводит взгляд, не задерживаясь, просто и спокойно, как будто и не узнала. Снова смотрит вперёд. Хогвартс на холме — яркий и большой, кажется почти нереальным. От воды всё вокруг выглядит чуть-чуть размытым, и холод пробирает до костей, но внутри — удивительно спокойно. Только сердце стучит чуть быстрее. Дерево мягко врезается в берег, покачиваясь напоследок. Ребята начинают выбираться, один за другим — кто сдержанно, кто с восторженными выкриками. Земля под ногами кажется непривычно твёрдой после качающейся воды. Профессор Вилкост поднимает палочку — и по толпе проносится лёгкий, сухой ветерок, невидимый, почти неощутимый. Он касается щёк Марен, едва уловимо — как тёплая ладонь. — Прошу за мной, — говорит профессор. Они идут. Равнинная тропинка взбирается вверх к замку, и с каждым шагом он кажется всё выше, всё ближе, всё нереальнее. Башни, крыши, окна с отблесками света — всё будто живое, будто тёплое. Камни поблескивают в темноте, как будто впитали солнце за день и теперь отдают его детям, встречая их. Свет не просто льётся изнутри — он будто проникает сквозь стены, скользит по мозаичным стёклам, отражается от влажных плиток, обнимает стены золотыми всполохами. Хогвартс не освещён — он сияет. Марен идёт молча, улавливая запах старого камня, дерева, капель дождя на траве. Всё кажется одновременно и новым, и странно знакомым, будто она уже бывала здесь — в прошлом, в другой жизни, в другой версии себя. Или, может, просто мечтала слишком ярко. Вестибюль поражает размерами — огромный зал с каменными стенами, по которым ползут отсветы факелов. Потолок высокий, уходит в темноту, и даже эхо здесь звучит мягче, будто сам замок не хочет испугать пришедших. Потоки детей входят внутрь, притихшие, словно не хотят нарушить этот трепетный момент. Марен ловит себя на том, что не может перестать смотреть по сторонам. Мраморные лестницы, старинные ковры, парящие свечи — всё дышит древней историей. И при этом — теплом. Здесь нет холода, который она ожидала от каменных стен. Хогвартс будто сам согревает, нежно дуя на затылок. Она чувствует, как что-то внутри сжимается. Не от страха — от надежды. От того, что, может быть, здесь она тоже оставит след. "Я здесь," — думает она, — "это всё по-настоящему." Да, Хогвартс сияет. На её губы, впервые за долгое время, заползает широкая, счастливая улыбка.