Часть 4: Рука-сувенир

Тьма сгущалась за окном, но в комнате горела лишь одна лампа, отбрасывая искаженные тени, будто сама реальность корчилась от происходящего. Больше ничего не существовало — только кушетка, упорный свет лампы и он. Псих. Его тень, огромная и бесформенная, плясала на стене, сливаясь с пятнами крови. Ярость, пьянящая и всепоглощающая, смешалась с эйфорией в его взгляде. Он крепче сжал рукоять ножа, ощущая липкую влажность. Один. Раздался хруст, похожий на ломающуюся сырую ветку, перебитый хриплым всхлипом. Два. Костяшки белели сквозь кровавое месиво. Три. Мизинец дернулся в последней судороге и отлетел в сторону. Четыре. Пятый, большой палец, сопротивлялся дольше, сухожилия натянулись как струны, прежде чем нож перепилил их с мерзким скрежетом. Правая рука кошкодевушки перестала быть рукой, превратившись в бесформенный, пульсирующий комок перемолотого мяса, сухожилий и осколков кости. Четырнадцать ударов? Двадцать? Он потерял счет в упоении. Боль — нечеловеческая, разрывающая сознание — вырвала девушку из сладковатого забытья бессознательности. Горло содрогнулось, и из него вырвался крик. Нечеловеческий, протяжный, наполненный такой агонией, что даже воздух в комнате задрожал. Он замер, наслаждаясь звуком, как мелодией. Глаза его блестели. — Хах... — прошептал он, наклоняясь к искаженному болью лицу. — Совсем как осьминожка получилось... Красиво, правда? Гибкая, мокрая... — его палец скользнул по кровавому месиву, где когда-то были пальцы, оставляя борозду. — Упс! — воскликнул он внезапно громко, заставляя ее вздрогнуть всем телом. — А я ведь предлагал обезболивающее! — Голос его звучал сладко и ядовито. — Ну ничего, прибережем его для левой ручки. Ты ведь не против? Да? — Он приблизил лицо к ее уху, дыхание горячее и липкое касалось кожи. Девушка, услышав это, судорожно сжала еще целые пальцы левой руки в тугой, дрожащий кулак — последний оплот, последняя иллюзия защиты. Парень заметил движение и усмехнулся. — Ой, — кокетливо надул губы он, разглядывая брызги алой жидкости, украсившие рукав его толстовки. — Опять на толстовку попало... — Он замолчал, и тень снова заволокла его глаза. — Толстовку... — Голос понизился до опасного шепота. — Которую ты... — Ярость вспыхнула в нем мгновенно, спина выпрямилась как струна. Со всей силы, с диким рыком он вонзил нож в центр изуродованной правой ладони, пробив поверхность кушетки насквозь и намертво пригвоздив кисть к месту. Кожаное покрытие кушетки, уже изрешеченное, вздыбилось вокруг лезвия. То, что осталось от руки, стало напоминать мокрое красное полотенце. — ...ИСПАЧКАЛА! Крик заполнил все. Он бился о стены, глушил уши, превращал разум в хаос. Для нее он был единственной реальностью — всепоглощающей, калечащей болью. Для него — симфонией власти. Голова девушки закружилась, мир поплыл в кровавой пелене. Мысли распадались, оставался только животный ужас и нестерпимое жжение в каждой клетке. — У-у... Твоя рука-а... — Парень сбавил пыл, дыхание его выравнивалось, но глаза горели холодным огнем. Злая улыбка тронула губы. Он взял лимон, огромный, желтый, и медленно сжал его над растерзанным мясом. Едкий сок хлынул на открытые нервы, на разорванные сосуды. Шипение было почти слышно. Девушка забилась в немом крике, глаза закатились, тело выгнулось дугой, захлебываясь слезами и собственной слюной. Боль взорвалась новым адским витком. — С-ст-той... п-подож-жди... — прохрипела она сквозь стиснутые зубы, сквозь вой, ставший ее голосом. Каждая мольба — нож в его упоение. — Я? — Он развел руки с преувеличенным недоумением, капли лимонного сока брызнули с пальцев. — Я ничего не делаю! Просто помогаю... дезинфицирую. — Он наклонился, его губы почти коснулись ее мокрого от слез и пота виска. — Кушать хочешь? Я за водой и бинтами. Устал с тобой... — Шепот был ласковым и ледяным. — Так устал... — Д-дав-вай... в-все... обс-суд-дим... — еле выдохнула она, цепляясь за последнюю соломинку разума. Парень лишь фыркнул, отворачиваясь, и потянулся к столу, где лежал бутерброд. Он откусил большой кусок, смачно жуя. — В еду? — Он показал бутерброд. — Ни-че-го не подмешаю. Честное пионерское! — Она мотала головой, волосы прилипли к лицу, смешавшись с кровью и слезами. — О-отп-пусти... м-меня... п-пож... п-пожалуйста... — Голос ее сорвался в визг. — Я... Я-я с-сдел-лаю... в-всё... ч-что з-зах-хоч-чешь... — Последние слова были полным отчаянием, расплатой за мгновение покоя. Парень медленно выдохнул, разглядывая ее. — Обсуждать? — Он рассмеялся коротко и жестко. — Нам нечего обсуждать. На такие дешевые уловки я не ведусь. Ты же врешь. — Он сделал еще один укус, не отрывая от нее взгляда. — Я-я... ч-чест-тно!.. — хрипло вырвалось у нее. — Характер твой я уже изучил, — отрезал он, подходя ближе. — Как книжку. Страницу за страницей... — Его палец, липкий от бутерброда, коснулся ее щеки. Она вздрогнула, как от удара током. — Знаешь, боль... — заговорил он задумчиво, расхаживая по комнате. — Боль переворачивает мозги. Выжигает все лишнее. Оставляет только... суть. Или страх. — Он остановился, глядя на ее сжатый левый кулак. — Так что не надо мне: "Я сделаю всё, что захочешь!" Это... бред сивой кобылы. Боль говорит громче любых обещаний. Она... искренняя. Девушка внезапно замолкла. Слезы текли ручьями, но крик застрял в горле. Глаза закрылись, тело обмякло на кушетке, лишь прерывистые, хриплые всхлипы вырывались из груди. Она уходила внутрь себя, в последнее убежище, где боль была хоть чуть дальше. Но боль настигала и там, нарастая волнами. Парень улыбнулся, довольный. — Молодец. Умничка. — Он погладил ее по волосам, словно успокаивая ребенка, затем резко повернулся и вышел. Звук тяжелой железной двери гулко прокатился по комнате. Тишина, наступившая после его ухода, была почти страшнее криков. Голова кружилась с неистовой силой, хотя она лежала плашмя. Холодный липкий пот покрывал тело, но внутри пылал огонь. — Теплая... — пронеслось в помутневшем сознании. — Моя кровь... теплая... и ее так много... вытекает... — Отвратительная слабость разливалась по телу, замещая яростную боль тупой, всепоглощающей тяжестью. Тошнота подкатила к горлу. Шаги. Он вернулся. В руках — бинты, стакан воды и печенье, которое он лениво жевал. — Приве-ет! Соскучилась? — Голос его звенел фальшивой бодростью. — Я ведь недолго! Девушка лишь слабо дернулась. Температура ее тела была огненной, кожа горела под его прикосновением, когда он провел тыльной стороной ладони по ее щеке. Она вся пылала — реакция тела на невыносимый стресс, на боль, на приближающийся шок. — Ну-с, займемся твоей... ручкой, — весело объявил он. Без предупреждения он щедро прыснул антисептиком прямо на кровавое месиво. Жидкость впитывалась в разрушенные ткани, вызывая не столько новую волну острой боли — чувствительность падала, — сколько жгучую, глубокую ломоту, будто в костях. Она простонала, тело снова напряглось, но сил кричать уже не было. — Хах, прости, в медицине не силен, — бормотал он, небрежно наматывая бинты на то, что раньше было ладонью. Бинты мгновенно пропитывались алым, становясь тяжелыми и мокрыми. — Но эта хрень должна помочь... хотя бы от гангрены. — Он туго затянул последний виток. Рука ниже локтя была мертвым грузом, соединенным с телом лишь лохмотьями мышц и кожей. Прикосновение к ней было как к чужому, разлагающемуся куску мяса. — Не щиплет? — спросил он с наигранной заботой, его пальцы скользнули по бинту. — Не должно. Твои нервы там... ну, в полном бардаке. Как ощущения? Чувствуешь что-нибудь ниже локтя? — Его голос звучал с неподдельным, жутким интересом экспериментатора. Она лишь тихо зашипела, как змея, глядя, как алая краска расползается по белому бинту с пугающей скоростью. — Б-больно... — выдавила она сквозь прикушенную до крови губу. — В-всё... б-больно... Закончив, он нежно погладил забинтованную культю, потом раздраженно посмотрел на свою толстовку. Она была усеяна бурыми, ржавыми пятнами — смесью его и ее крови. — Ох... — протянул он с театральным сожалением. — Это уже точно не отстирать. — Взгляд его упал на нее, и вдруг лицо смягчилось. — Ладно... — Он снял толстовку с отвратительной нежностью. — Сохраню на память. Сувенир. Тем более... — Он прижал окровавленную ткань к лицу, глубоко вдохнул. — ...ты вложила сюда частичку себя. Самую теплую. — Его улыбка была оскалом хищника. Он медленно подошел к изголовью. Лоб девушки пылал, дыхание было частым и поверхностным. Слезы высохли, оставив солевые дорожки на грязной коже. — Ух, вся горишь... бедная кошечка... — Он наклонился, его губы почти коснулись ее раскаленного виска. Запах пота, крови и страха ударил ему в нос. — Точно не хочешь кушать? — Шепот был сладким ядом. Он достал из кармана булочку с маком, аккуратно развернул шуршащую упаковку. — Смотри... свежая... еще теплая… мак так и сверкает... Девушка приоткрыла глаза на звук. Пустой, мутный взгляд скользнул по булочке и тут же погас. Веки сомкнулись. — Ж-жарко... — прошептала она. — П-пожар... — Сейчас, сейчас, — засуетился он с поддельной жалостью. — Принесу холодную тряпочку! Облегчу страдания! — Он бросился за ширму. Послышался звук льющейся воды... и странный, металлический лязг, будто что-то упало или было передвинуто. Звук! Он вонзился в ее апатию, как игла. Сердце бешено заколотилось, глотая последние силы. Глаза расширились от ужаса, дыхание стало хриплым, прерывистым. Она забилась на кушетке, пытаясь отползти, но ремни и собственная слабость держали ее. Новые слезы, горячие и соленые, хлынули из глаз. Он что-то затеял! Что-то новое! Хуже! Всегда хуже! — А-а-а... н-нет... — хрипло застонала она. — Бляяяять! — оглушительный трехэтажный мат из-за ширмы заставил ее вжаться в кушетку, зажмуриться изо всех сил. Казалось, стены содрогнулись. Затем — нервный, сдавленный смех. — Эх, растяпа... — бормотал он, возвращаясь с мокрой тряпкой в руках. Он хихикал, спотыкаясь о собственные ноги. — Ну я и клоун... Пока он был занят, девушка, собрав последние крохи силы, судорожно дернула правой рукой — той, что была пригвождена. Страшная, тупая боль пронзила предплечье, но нож, глубоко вошедший в кожу кушетки, не поддался. Она дернула снова, с отчаянным рычанием. Что-то хрустнуло в ране, но рука, лишенная пальцев, словно культя, соскользнула с лезвия, оставляя на нем клочья плоти. Она с трудом подняла невообразимо тяжелую, забинтованную руку и уронила ее себе на грудь, как чужую ношу. Дыхание стало хриплым, прерывистым. — Приве-е-ет! — весело пропел парень, появляясь у кушетки. — Вернулся! С холодненьким! — Он небрежно положил мокрую тряпку ей на пылающий лоб. Она сначала вздрогнула, ожидая подвоха, но прохлада была единственным милосердием в этом аду. Она слабо застонала, прижимаясь щекой к влажной ткани. — Бабушка так делала маме... мама — мне... а теперь я так делаю тебе... — бормотал он, поправляя тряпку. Его пальцы коснулись ее виска, задержались. Казалось, в этом жесте была какая-то извращенная нежность. — Семейная традиция... Его взгляд упал на ее освобожденную руку, лежащую на груди. Бинт был уже полностью багровым. — Ого! Освободилась! Молодец! — Он одобрительно кивнул, как ребенку, сделавшему первый шаг. — Сильная у тебя воля... Жаль, что бесполезная. — Его взгляд скользнул к булочке, лежащей в сантиметре от ее головы. — Поешь! Не стесняйся! Булочка рядом! — Он подтолкнул ее локтем, зная, что даже если бы она могла пошевелить рукой, взять булочку было бы невозможно. — Подкрепись... тебе еще терпеть надо... Он наклонился совсем близко, его губы почти касались ее уха. Шепот был сладким и смертоносным: — Как думаешь... тебе хватит крови дожить до утра? — Она вздрогнула всем телом, глаза дико метнулись в его сторону. Взгляд был пустым, полным предсмертного ужаса. — Я-я... умр-ру? — еле слышно прошептала она. В глазах стояла бездонная мольба, последняя надежда на милосердие, которого не существовало. Он помедлил, разглядывая ее бледность, синеву губ, тусклый взгляд. — У тебя... — заговорил он тихо, задумчиво, — ...мало эритроцитов... гемоглобин падает... ожогов четвертой степени нет, но... — Он глянул на ее руку, на мокрые бинты. — Ох-х... — Внезапно он присел на край кушетки, наклонился и... обнял ее. Нежно. Его руки дрожали, дыхание было горячим и неровным у нее на шее. — Ко-о-оне-е-ечно-о-о! — прошептал он в самое ухо, и в этом шепоте звенела неподдельная, жуткая радость. — Все мы умрем, кошечка. Каждый. Всегда. Ее лицо застыло. Ужас и безысходность смешались в нем в одну мертвенно-бледную маску. Последние искры надежды погасли. — Т-тогда... убей... ср-разу... пр-рошу... — Голос был тише шелеста листьев. Он отстранился, разглядывая ее, как редкий экспонат. — Может, ты умрешь в сто лет? В кругу правнуков? — Философский тон вернулся. — А может... прямо сейчас. Вот тут. На этой кушетке. От меня. — Он провел пальцем по ее влажной щеке. — Это ведь... необычно. — От-тпуст-ти... — последняя попытка. — Не-а. — Отчетливо, как удар ножом. — Нет. — Еще удар. — Нетушки. — Третий. Окончательный. — П-прошу... — беззвучное движение губ. — У деда Мороза надо было просить в детстве, — отмахнулся он, вставая. Его глаза блуждали по ней, ища слабое место, фобию, новый рычаг. Он тыкал пальцем в воздух, будто выбирая: — Любишь крысок? Пушистых? С длинными хвостиками? — Он ждал реакции, но увидел лишь пустоту. — А змей? Гладких, холодных... они могут заползти... куда угодно... — Ее веки дрогнули. — А щекотки? — Он внезапно ткнул пальцем ей в бок, туда, где ребра. Она дернулась, слабый стон вырвался из груди. — О! Реакция есть! — Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Отлично... Значит, поиграем в щекотки? Позже... Когда ты немного... окрепнешь. Или когда ослабнешь окончательно. — Он отошел к двери, обернулся на пороге. — А пока... отдохни. Наберись сил, моя хорошая. Для крысок... Или для щекотки. — Дверь захлопнулась. Железным стуком. Предвестником нового кошмара. Тишина снова упала в комнату, тяжелая, липкая, пропитанная запахом крови, пота, лимона и страха. Единственным звуком было ее прерывистое, хриплое дыхание и тихий, мерзкий звук — капли крови, падающие с края кушетки на пол. Кап. Кап. Кап. Отсчет последних мгновений.