Часть 6 Где ты, Луис

Pow Уэнздей : Он исчез.Моё сердце вырвали, разрезали и куда-то унесли. Оно больше не бьётся. Ночь была глухой, как закрытая дверь. Мы с Луисом стояли в тени у библиотеки.Ветер трепал мои волосы, Луис прижимался ближе. Он носил мою старую куртку. Говорил, что она пахнет кофе и домом. Он улыбался. Последний раз. Потом — резкий укол в шею.Глухой шип воздуха. Луис обмяк у меня на руках. Я почувствовала, как ноги подкашиваются. Темнота схлопнулась, как занавес. Я очнулась на бетонном полу. В подземке. Без Луиса. Только кровь на моем рукаве — его кровь — и записка, прибитая к стене ржавым ножом: «Ты не должна была вмешиваться, Юмико.Я забрал то, что делает тебя живой. Посмотрим, как долго ты продержишься без сердца.» — К.М. Я порвала бумагу голыми руками. Медленно. До крошек. Прошло шесть дней.Я живу. Технически. Каждое утро я завязываю волосы в высокий хвост, надеваю школьную форму и иду в класс как Юмико — сдержанная, пунктуальная, молчаливая. Я отвечаю на уроках, улыбаюсь учителям, ношу обеды в школьной столовой, говорю «аригато» с учтивым наклоном головы. Все верят. Кроме Йоко.И зеркала. Там отражение не улыбается. Я слышу, как учитель биологии говорит:— Юмико, твои рисунки органов снова безупречны. Ты талантлива. Я киваю.Внутри — пустота. После школы я работаю в кафе. Полирую чашки. Наливаю чай. Подаю десерты.Люди улыбаются мне. Я не вижу их. Я вижу только пустой стул за стойкой. Там, где должен сидеть Луис. Где он рисовал комиксы, когда было скучно. Где он тайком ел клубничное печенье и оставлял крошки. Где он один раз уснул на моем плече — и мне не было тяжело. Мне было спокойно. — Он вернётся, — говорит Йоко, ставя передо мной тарелку. — Ты найдёшь его. — Я его потеряла, — шепчу я.Это первое, что я сказала вслух за два дня. — Нет, — говорит она. — Его украли. А ты не сдашься. Я не отвечаю.Я просто сижу. И доедаю суп, потому что Луис всегда просил, чтобы я ела нормально. Ночью я выхожу на улицы.Я хожу по переулкам, проверяю заброшенные склады, старые фабрики, чердаки, канализацию. Я смотрю в лица прохожих — нет ли в них чего-то, что выдало бы след. Каждую ночь — пусто. Я прихожу домой.Я достаю скрипку. И начинаю играть. Пальцы дрожат. Мелодия — медленная, тянущая. В ней нет надежды. В ней только холод и тишина. Но я играю — потому что когда-то Луис сказал: «Ты как будто оживаешь, когда играешь. Даже если грустно — всё равно живёшь.» Я держусь за это. Иногда, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо.Он говорит: «Я не боюсь, потому что ты рядом.» А теперь он где-то, и он один. Но я иду к нему.Я не остановлюсь. Я — не Юмико. Я — Уэнздей Аддамс.И я найду того, кто осмелился дотронуться до моего брата. Он думает, я сломалась. Он ошибается. «Иногда настоящие следы — не в крови.А в тишине, в паузе между сердечными ударами. В местах, куда ещё не заглянула полиция. В взглядах чужаков, отведённых в сторону. Следы там, где было тепло — а стало пусто.» Я нашла письмо ночью.Оно было спрятано в старом проигрывателе, который кто-то выбросил возле станции "Кабукичо".Старый винил всё ещё крутился. " Schubert – Ave Maria". Я почти прошла мимо.Но я всегда прислушиваюсь, когда играет Шуберт. Там, внутри проигрывателя, под раскрученным шпинделем, была записка. Почерк — резкий, как удары по клавишам: "Я знаю, кого ты ищешь.Я тоже потерял. Он берёт только тех, у кого сердце — не пустое. Его логово — за витражами." Подписи не было. Только инициал — A. Это была первая настоящая нить.Я не знала, кто это — но знала, куда идти. Витражи. И я вспомнила заброшенную церковь на улице Юраку. Её снесли наполовину, но оставили окно — огромное, круглое, с битыми цветными стеклами. Внутри было темно. Туда я пойду завтра.Сегодня — работа. Школа. Притворство. В классе учитель спрашивает: — Юмико, решишь уравнение? Я решаю. Я не думаю. Рука пишет сама.Я слышу, как кто-то из одноклассников говорит: — У неё глаза мертвы. Как у куклы. Правда.Я мертва без него. В кафе Йоко даёт мне список заказов. Я механически готовлю чай, грею данго, улыбаюсь клиенту. Он говорит: — У вас прекрасная улыбка, Юмико. Я благодарю.А внутри — хочу закричать. Где ты, Луис? Pow Луис : Мне холодно.Хотя в комнате тепло. Я сижу за столом. Передо мной — тарелка с паром. Рядом играет граммофон.Что-то европейское. Брамс? Коширо сидит напротив. В белой рубашке. Руки сложены. — Ты выглядишь бледно, — говорит он. — Поешь. Это мясо особенное. Я не хочу. Я знаю, что это.Я пробую — потому что он заставляет.Улыбается, как будто заботится. Но я вижу — глаза у него пустые. Там нет ни капли настоящего. — Твоя сестра не придёт, — говорит он. — Она забыла тебя. Она играет в Юмико. Забыла, кто ты. Кому ты нужен? Я молчу.Потому что если скажу хоть слово — заплачу. Он берёт меня за подбородок. — Она использовала тебя. Ты для неё — якорь, не более. Её не волнует, что с тобой. Я отвожу взгляд. Но внутри…Внутри я шепчу: Ты же придёшь, Уэнздей. Я знаю. Я жду. Я верю. Pow Уэнздей : Я не сплю вторую ночь.Ложусь — и слышу, как Луис зовёт меня. Шёпотом. Иногда — во сне. Иногда — в мыслях. Сегодня — ночь, когда я пойду к витражам. Я открываю ящик. Достаю нож-бабочку.Проверяю карманы. Ложь, легенда, тишина — всё при мне. Скоро. Скоро, Луис. "Держись.Я иду за тобой." Я шла пешком. Трамвай проезжал мимо, свет фар дрожал в тумане. Витражи церкви вырастали из темноты, как лицо мёртвого святого — потрескавшееся, расколотое, но всё ещё горящее холодным цветом. Старое здание, покрытое серой плесенью, было почти без крыши. Половину колокольни разрушил пожар, а остатки окон глядели в ночь, как пустые глазницы. Под ногами скрипели листья и битое стекло. Где-то в углу — обугленные свечи. Никто не заходит сюда. Уже много лет. Но я слышала его здесь. Не голос. Не шаги. А… остаточное присутствие.Словно чья-то тень забыла, что она тень — и осталась ждать. Я нашла лестницу вниз. Под землю.Старый подвал. Церковные подвалы всегда больше, чем кажутся. Они пахнут мукой, плесенью… и тайнами. Один из проходов вёл к ржавой металлической двери.Я толкнула её. Она поддалась — не сразу. И внутри… …запах железа. Не крови — старой крови. Сухой.Запах, который знает только та, кто жила рядом со смертью. Я прошла внутрь. Тут стояли: кресло, фонарь, длинный стол. Ящики. На стенах — рисунки. Необработанные. Быстрые.Фигуры — тени. Человеческие тела. Дети. Подписи под рисунками: «7 лет»,«съедено полностью», «тело красивое, лицо — нет». «не Луис. не она.» Я сжала кулак.Я не боялась. Я чувствовала злость. Праведную, холодную. Убивающую. И тогда я увидела это. На столе, среди шприцов и битых фотографий, лежала белая заколка.Простая, пластмассовая. С крошечным чёрным бантом. Я знала её.Это была та, которую я подарила Луису в наш второй день в кафе. Он носил её на воротнике — не как украшение, а как память. Она была здесь. Он был здесь. И он оставил её для меня. Он знал, что я найду. Он знал, что я иду. Я взяла заколку. Закрыла глаза. Ты был тут. И ты знал.Ты веришь в меня. В этот момент всё стало тихо. Даже мои собственные мысли. А потом я услышала звук. Из правой стены, за тонкой кирпичной кладкой — шорох.Чей-то шаг. Я подошла ближе. Прислонилась. Шорох.И… голос. Тихий, низкий, будто сквозь воду: — …сестра… не придёт… ты один… ты мой… Коширо. Он был здесь. Или часть его. Я достала нож.Прикоснулась к камню. Но не стала лезть дальше. Пока. Это не было ловушкой — но это было предупреждением. Когда я вышла на улицу, небо было серым, как пепел. Я стояла под витражами, сжимая заколку.В голове — тысяча криков, но ни одного слова. Я знала, что он жив.И я знала, что найду его. "Подожди меня, Луис.Не позволяй ему сломать тебя. Я ближе, чем ты думаешь." И тогда, будто в ответ, вдалеке — над зданиями — пролетела стая чёрных ворон.Их крики были громкими. Почти как голос. Я слышала его: «Юмико...» Нет. Уэнздей. След привёл меня к старому санаторию на окраине города — заколоченному, покрытому мхом зданию с выбитыми окнами и железной ржавчиной, въевшейся в кирпичи, словно старая кровь. Воздух здесь был густым, словно напоминал: ты опоздала. Но я не верю в опоздания. Только в промедления. И за каждое из них кто-то платит. Я вошла внутрь. Каждый шаг отдавался хрустом. Здесь когда-то лечили душевно больных. Теперь здесь прятали тех, кого называли чудовищами. Я провела пальцами по пыльной перилам. И нашла первое. Бумажный журавлик. Сделанный из квитанции кафе. Наш. Луис. Он оставлял следы. Мелкие, как надежда. Но они были. Я сжала журавлика и сунула в карман. Мои пальцы сжимали не бумагу — доказательство. Он жив. Pow Луис : Он сидел напротив меня, как всегда — спокойно, с ровной осанкой. На столе — тарелка. Красное мясо. Прожарка средняя. Моя тарелка. Я не ел. Просто смотрел. Но запах… был такой, что желудок взвыл. — Твоя сестра не придёт, Кейдзи, — сказал он. Его голос был как бархат, пропитанный ядом. — Она больше не ищет тебя. Я стиснул зубы.— Заткнись. Ты не знаешь её. Она меня найдёт. Всегда находит. — Она позволила тебе попасть сюда. Разве это любовь? — Она ищет. Я знаю. И она придёт. Коширо усмехнулся.— Я оставил ей подарок. Несколько моих детей. Им предстоит с ней поговорить. Мне стало холодно. Не от страха — от ярости. Я представлял её, среди этих «детей». Рвущей их, как огонь бумагу. Я только шепнул:— Пожалуйста… будь осторожна, Уэнздей. Pow Уэнздей : Я вошла в обшарпанную комнату и замерла. Было тихо. Слишком тихо. А потом… Они вышли. Трое мальчиков. Три девочки. Все в масках — японские маски демонов. Красные, белые, с резкими чертами. Они окружили меня. Один из них сказал: — Ты пришла за братом. Но сначала — за ним надо сражаться. — Прекрасно, — я медленно сняла школьную сумку. — Я не против.Это мой язык. Кровь брызнула на стены. Один мальчик — без руки. Девочка — с раздробленным лицом. Я вонзала пальцы в глазницы, кусала, ломала. Я — не человек. Не здесь. Не сейчас. Одна из них осталась. Девочка с вырванной частью скальпа. Она дрожала. — Пожалуйста… пощади… Я скажу… Он жив. Они держат его в доме на Сатори-роуд. Подвал… как додзё… Я посмотрела ей в глаза. И улыбнулась.— Спасибо. Затем — хруст. Я перегрызла ей горло. Горячая кровь — на моём лице. Плоть — как наказание. Дом стоял в конце улицы, как монолит. Ничего не происходило снаружи. Внутри — пульсировала смерть. Я вошла. Всё было по-японски строго. Дерево. Бумажные перегородки. Подвал, как она и сказала — додзё.Он стоял в центре. В хакама. Коширо Миядзаки.А рядом — связанный Луис. На него смотрели, как на добычу. — Ты пришла, — сказал он. Я молча подошла к стене и сняла катану. Она была тяжёлой. Но в этот момент — часть меня. Он взял другую. И мы начали. Я не слышала звуков. Лишь удары, кровь, разрывы. Я не чувствовала ран. Я чувствовала только пульс — его. Мишень. В конце он стоял на коленях. А я — над ним. Мой меч сверкнул, как последнее солнце. И голова Коширо упала. Он не кричал. Даже смерть он встретил спокойно. Монстр. Я бросила меч. Подошла к Луису. Он дрожал. Его глаза — мокрые. — Я пришла, — прошептала я, перерезая верёвки. Он обнял меня. Слабо. Но достаточно. Мы — снова вместе. Ночь. Дом. Мы обработали раны. Его — от побоев. Мои — от мечей и зубов.Мы лежали рядом на кровати. Не как раньше. Как после ада. Но всё ещё рядом. Я чувствовала его дыхание. И знала: я всё ещё способна быть человеком. Завтра — снова школа. Кафе. Работа. Маска Юмико. Но этой ночью я — Уэнздей Аддамс. И он — мой брат. И мы живы.