Часть 2: «Проклятие рисовых пирожных»

             Кармила родилась в небольшом испанском городке, где её детство было полным ярких красок и безмятежности. В её доме пахло апельсинами, а у берегов реки паслись овцы, которые тихо жевали зелёную траву. Она была младшей из четырёх детей. Её мать, добродушная, но всегда уставшая, предпочитала заниматься домашними делами, а отец — строгий и молчаливый — редко появлялся, поглощённый делами на винодельне. Кармилла не знала, что её жизнь не всегда будет такой.       Когда ей было одиннадцать, она осталась сиротой. Мать, умирая от лихорадки, прошептала ей: «Ты будешь отличной женщиной. Ты будешь сильной». Её отец вскоре умер в буре, и Кармилла оказалась в приюте для девочек, где каждое утро начиналось с тяжёлых трудов, а каждое вечернее занятие было посвящено шитью, музыке и танцам.       Однажды в приюте появилась женщина, говорившая на японском, и её глаза сверкали, как звёзды. Она предложила Кармилле поездку в Японию, обещая сделать её великой гейшей.       Юная Кармилла не осознавала, что это было не предложение, а контракт. В одном мгновении её простая жизнь закончилась, а впереди была долгая дорога — снаряженная, как шёлковое кимоно, в мир, где утратится её детская невинность.

***

      Прогулка по улочкам Киото в первые месяцы была для неё кошмаром. Она училась — падала, вставала, снова падала. Мастерство в танце требовало от неё всего. Заново учила японский, несмотря на акцент, всё равно звучала как неуклюжая птица, не способная летать.                   Обучение начиналось в пять утра с медитации, а заканчивалось поздно ночью, когда её тело было настолько измотано, что даже луна казалась чуждой.       Однажды Масако, её наставница, сказала ей:       — Ты родилась, чтобы стать великой. Но ты должна научиться быть пустой, как чашка, чтобы её наполнили. Твои слёзы, твоя печаль, твои мечты… они не важны. Ты должна научиться быть частью мира, а не частью себя.       Масако была жестока, но Кармилла понимала — если она хочет быть по-настоящему великой, ей предстоит пожертвовать собой.       Шли годы. Кармилла стала безупречна. Танец, улыбка, движения — всё это было безукоризненно. Но с каждым успехом ей становилось всё труднее оставаться «пустой». Жизнь гейши, как мозаика, складывалась из множества кусочков, которые порой не подходили друг к другу. Как-то раз, на занятиях, она заметила, как её одноклассницы, казавшиеся такими беспечными, уже давно стали «женщинами». И тогда в её сердце возник вопрос — а когда и с кем она станет этой женщиной?

***

      Вечер. Стол в окия был накрыт для очередного званого ужина. Она стояла внизу, в коридоре, ещё в своём кимоно, когда Масако подошла к ней.       — Кармилла, — её голос был сухим, как обычно. — Завтра вечером ты будешь обслуживать Люцифера Морнингстара. Он платит щедро. Третью булочку отдай ему.       Кармила закрыла глаза. Булочка — это был код, знакомый ей с детства в окия. Когда гейша продавала не только танцы, не только улыбку, но и своё тело — эта «сладкое пирожное» символизировала её девственность. Традиция была частью игры, которую нельзя было проиграть. Таково было правило, и Кармилла знала, что придётся следовать ему.       Она снова посмотрела на наставницу, её взгляд был пуст, как всегда. Но в сердце Кармиллы что-то ёкнуло.       — Слушаюсь, Масако, — прошептала она, кивая.       И вот, когда вечер пришёл, и гейша подошла к господину с рисовой булочкой в руках, он улыбнулся — но улыбка была не для неё. Он отставил чашку сакэ и снова отвернулся. Его интересовала совсем другая. У него была жена, в которую тот был беззаветно влюблён. И Кармилла с замиранием сеодца видела это.       Однако, когда Масако подошла к ней в конце вечера и указала на другой столик, Кармилла ощутила резкую перемену. Здесь был Зестиал. Тот самый англичанин. Тот, кто никогда не пил сакэ. Тот, чья сдержанность сводила с ума.       Её сердце замерло, когда она поняла, что не для него, как ей было велено, она должна отдать последнюю булочку. И всё же, когда взгляд Зестиала встретился с её, он не был полон предвзятости или жадности, как у других. В его глазах было что-то, что Кармилла не могла понять, но это было нечто более важное, чем просто желание.       Тогда, с глубоким вздохом, Кармилла положила засахаренную рисовую булочку в его руки и, не смотря в его глаза, ушла прочь.

***

      Зестиал стоял у столика, в руке — коробочка, тщательно украшенная тёмным бархатным узором. Он ещё не совсем понимал, что это, но в глазах Кармиллы было нечто, что заставляло его не сомневаться. Всё происходящее этим вечером было полным абсурдом, но когда эта коробочка оказалась в его руках, он почувствовал, как его сердце стало биться быстрее.       Он обернулся к Люциферу, который сидел на другом конце стола, громко разговаривая с японскими бизнесменами. Легкая улыбка замерла на лице Зестиала, когда он подошёл к другу и, не дождавшись его взгляда, тихо протянул коробочку. Люцифер посмотрел на неё, и его лицо сразу изменилось. Он поперхнулся сакэ, выронил чашку, и на мгновение весь зал стал тише. Остальные делегаты не заметили, но глаза Люцифера встретились с Зестиалом, и тот понял — что-то не так. Люцифер понял.       — Что ты с ней собираешься делать? — спросил Люцифер, не скрывая удивления и едва ли не усмешки на губах.       Зестиал, явно не в силах скрыть растерянности, приподнял бровь и пожал плечами.       — Это… это просто подарок, я думаю.       Люцифер схватил его за локоть, вырвал коробочку и, не говоря ни слова, потащил его в сторону. Дальше было совсем неуместно — шуршание тканей кимоно, быстрые шаги, и вот они уже в тихом коридоре, где слышались лишь отголоски шумного праздника и шаги редких работников кухни.       Люцифер, наконец, остановился, и в его голосе звучала неожиданная серьёзность, как у человека, который собирается раскрыть секрет.       — Ты что, с ума сошёл, Зестиал? Ты понимаешь, что это? — его голос был низким, немного обвиняющим.       Он поднёс коробочку к своему лицу, словно пытаясь понять, осознаёт ли Зестиал, с чем он имеет дело. Тот лишь растерянно моргнул. Он не знал. Он вообще не знал. В его глазах мелькнуло замешательство, но Люцифер, уже не в силах удержать улыбку, поддёрнул его локтём, а потом подмигнул.       — Это сладкая булочка, — произнёс Люцифер с ухмылкой. — Весьма подходящий символ. Довольно ценная вещь в этих кругах. Её тебе передали в качестве… скажем так, приглашения на аукцион.       Зестиал замер.       — Аукцион?       — Гейша, отдавшая тебе это, продаёт свою девственность. Ты выступаешь в качестве одного из счастливчиков, что могут её купи-ить. Понимаешь?       Теперь-то Зестиал понимал. Его лицо покраснело, как никогда раньше. Он открыл рот, но ничего не сказал. Он не мог поверить, что даже в этом мире, полном странных традиций, ему пришлось столкнуться с чем-то настолько… интимным.       — Я… не знал, — наконец выдохнул Зестиал, краснея всё больше. — Ты… Ты что, серьезно? Это для меня?       Люцифер усмехнулся, как только понял, что его друг понимает, что происходит.       — Да, серьёзно. Теперь твоя очередь решать, что с этим делать. Но скажу тебе одно, доужище… У тебя есть шанс.       Люцифер снова подмигнул ему, а затем, склонив голову, тихо добавил:       — И если ты решишь, что тебе всё же надо попробовать, — он поднёс коробочку так, чтобы Зестиал снова увидел её, — она будет восхитительной… на вкус.       В лицо Зестиала бросился новый прилив жара. Его глаза были широко раскрыты, но ничего не сказать он всё же не мог.       — Чёрт возьми, Люцифер, ты с ума сошёл.       Люцифер, будто бы искренне любуясь ситуацией, развернулся и, почти не замечая смущения друга, исчез в коридоре, оставив его в раздумьях.       Зестиал стоял, по-прежнему с коробочкой в руках. Он не знал, что думать. Что делать. Просто стоял, сжимая её пальцами, чувствуя её невыносимо плотную тяжесть.              Поздно вечером, уже в своём домике в Японии, он сидел в своём кабинете, тщательно закрыв окна. Полный хаос бушевал в его голове. Он глядел на коробочку, которая так и не покидала его руки. Силы воли не хватало даже для того, чтобы открыть её.       Вдруг его слуга вошёл в кабинет, с подносом чая. Зестиал мгновенно спрятал коробочку под стол, будто бы она была чем-то чрезвычайно ценным и запретным.       — Что-нибудь ещё, господин? — слуга, не заметив ничего необычного, осторожно отставил поднос на стол.       Зестиал поднял глаза и сделал глубокий вдох.       — Нет, ничего. Просто оставь меня.       Слуга молча покинул комнату. Зестиал, продолжая сидеть, взял коробочку и, наконец, открыл её. Сахарная булочка блескала в тусклом свете лампы. Он приподнёс её к губам, осторожно откусив маленький кусочек.       Мгновенно, как только вкус сладкого пирога расплылся по его языку, в его сознании вспыхнула картинка. Белоснежная кожа Кармиллы, её глаза, полные загадки. Тело, лёгкое, как перо. Его мысли помутнели, и он уже не мог понять, где заканчивается сладость булочки и начинается невыразимая боль.       Он медленно отложил булочку на стол и прикрыл глаза, чувствуя, как краснеет всё лицо. Это было как запретный плод — сладкий, манящий, и неизбежный.