Часть 3. Тишина перед бурей

      

ОТРАВЛЕННЫЕ ЧУВСТВА

      Дом Росиеров хранил полумрак – тяжелые шторы не пустили солнце, да и едва ли оно пробивалось сквозь свинцовые тучи за окнами. Воздух стоял неподвижный, как в заброшенном склепе.       Нарцисса открыла глаза. Несколько секунд смотрела в потолок, будто пытаясь понять, где она.       Женщина села. Голова отозвалась глухой тяжестью. На столике рядом стоял стакан с остывшим настоем.       Она не помнила, кто его оставил.       Шаги.       Где-то за стеной. Сначала мягкие, потом резкие, тяжёлые. Голоса – мужской и женский, приглушённые, как если бы спорили, но не хотели, чтобы их услышали.       Нарцисса подошла к двери и, приоткрыв её буквально на дюйм, затаила дыхание.       – …если ты не хочешь видеть очевидного – это твоя проблема, – раздался знакомый, раздраженный голос Беллатрисы.       – Ты хочешь обвинить её без улик? – в голосе Родольфуса звучало упрямство.       – Она появилась неожиданно, и так же неожиданно у нас случилась провальная операция. Все еще не чувствуешь связи?       – Ты всё видишь в красных тонах, Белла. Иногда поражения случаются. Даже без предателей.       На мгновение голоса умолкли.       – Я знаю, – вновь повисла пауза, – нужно представить ее Темному Лорду. И если все пройдет хорошо – я, так и быть, поверю в ее нахождение среди нас.       Нарцисса отшатнулась и отпустила дверную ручку. Голоса удалялись, но ощущение, будто из комнаты выкачали воздух, не проходило. Она осела на пол. Здесь Орден не сможет ей помочь. Здесь она со своей игрой остается наедине.

***

      В просторной столовой, утопающей в мягком полумраке утреннего света, витал запах тостов, жареного бекона и крепкого чая. Под высоким потолком, над длинным тёмным столом, лениво покачивалась люстра. Домовой эльф бесшумно сновал между креслами, подливая чай и обновляя тарелки с тёплой выпечкой.       Беллатриса сидела во главе стола, с видом распорядителя судеб, кусая яблоко с ленивой, почти насмешливой жестокостью.       Рядом с ней – Родольфус, молчаливый, нахмуренный. Его пальцы нервно теребили серебряный край салфетки. Он редко участвовал в разговоре, но его мрачное присутствие чувствовалось, как глухой гул грозы на горизонте.       Нарцисса уже сидела на своём месте, не притрагиваясь к еде. Её ладони лежали на коленях, сжаты в жесткий замок под столом. Боль в плече, напоминание о недавнем ранении, тянула тревогой. Она старалась не дышать слишком глубоко.              Люциус вошёл последним. В привычно безупречном, но чуть более собранном виде: тугие манжеты, идеально завязанный галстук, волосы аккуратно зачёсаны назад. Он двигался тихо, но с точной, уверенной походкой. Он не сел сразу – позволил себе секунду осмотра, задержал глаза на Нарциссе. Она почувствовала, как его взгляд скользнул по ней, остановился, задержался – и всё же не обернулась.       – Хорошо, что все в сборе, – сказала Беллатриса, откинувшись в кресле. – У меня есть известие.       Слова упали в тишину, как капля крови в стакан молока.       – Мы посовещались и решили, что ты, – она направила нож в сторону сестры, – завтра идешь с нами на встречу с Лордом.       В горле у Нарциссы пересохло. Она не шелохнулась. Лишь на мгновение пальцы сжались крепче. Грудь сдавило, будто кто-то с силой вдавил локоть ей в рёбра, но выражение лица осталось безупречно спокойным.       – Познакомиться, – мягко произнес Люциус, поднимая чашку к губам. Его голос звучал ровно, почти умиротворённо. – И, быть может, развеять… некоторые опасения, – он в упор смотрел на женщину, будто пытаясь найти трещину, искру страха – и не находил. – Это всего лишь формальность. Он должен видеть тех, кто с нами.       Формальность. Нарцисса не могла поверить ни в формальности, ни в то, что Волан-де-Морт просто «смотрит». Он всегда взвешивает, проверяет, ощущает запах страха.       – Я благодарна. Это честь. И ответственность, – сказала она ровно.       Внутри всё кричало. Она ощущала собственную кожу, как чужую. Ненавидела себя за то, что дрожь пошла по позвоночнику. Не от страха перед Лордом – от ужаса перед правдой, которую она таскала за собой, как проклятие.       – У тебя будет немного времени подготовиться. Он не любит неуверенности, – сказал Люциус, как будто невзначай, не глядя на неё. – Отдохни сегодня. Восстановись.       Беллатриса бросила на него взгляд, полный надменности:       «Вот и посмотрим, что ты скажешь, когда она провалится».

***

      Нарцисса закрыла за собой дверь комнаты, расположенной на втором этаже. Щелкнул замок – короткий, глухой звук. Портьеры пропускали только тонкие полоски света, и в этом слабом освещении зеркало, лежащее в её ладонях, казалось чересчур живым.       Появилось лицо – серая щетина, глубокий шрам над глазом, усталое, но внимательное выражение.       – Что-то случилось? – Голос Грюма прозвучал сухо.       – Нет, мне просто нужно с кем-то поделиться, – женщина тихо выдохнула. – Меня вызывают к Волан-де-Морту. Говорят, он должен видеть тех, кто с ними. А Беллатриса считает, что это развеет ее подозрения.       – Мы не можем остановить это, – сказал Грюм уверенно. Почти безразлично. – Но ты же знаешь, что делать.       – Нет, – голос Нарциссы сорвался. – Я знаю, что погибну, если сделаю хоть одно движение не туда. Вы бросили меня в логово зверя, и теперь говорите – «играй». А я каждую ночь засыпаю с мыслью, что меня раскроют, – она прикусила губу, чтобы не сорваться дальше, Грюму ни к чему был ее страх.       – Ты знала, на что шла, – сказал он. – И ты справляешься. Лучше, чем кто-либо из нас.       – А если не справлюсь? Если он заглянет мне в душу? Он ведь очень хороший легилимент, – её голос стал почти шепотом.       – Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? – спросил он. – Это было бы лицемерием. Мы знали, кого отправляем. И если кто-то и способен пройти через его тьму – то это ты. Мы в тебя верим.       Связь прервалась.       Нарцисса долго сидела неподвижно, глядя в темную поверхность зеркала. Лицо в нем больше не отражалось, только слабое мерцание.       «Мы в тебя верим».       Рука медленно опустилась на грудь, туда, где билось сердце. Оно стучало слишком громко.       «Но если я погибну – это будет всего лишь минус еще одна пешка на вашей шахматной доске».       Она поднялась, подошла к окну.       Тучи сгущались.       Дверь за спиной отворилась почти бесшумно.       – Настраиваешься перед встречей с Лордом? – сказал Люциус, неуклюже поправляя манжеты. В его взгляде мелькнула неуверенность, которая резко контрастировала с привычной холодностью.       Нарцисса повернулась:       – А зачем? Просто буду собой, – уверенно бросила она, но в глазах затаился страх.       – Волнение – это нормально, – мужчина остановился на расстоянии вытянутой руки. – Ты владеешь легилименцией?       Женщина удивленно вскинула брови:       – Нет.       – Я тоже, – Люциус сделал шаг вперед, – но что-то умею. И хочу передать эти знания тебе. Так я смогу помочь, если он задаст тебе провокационный вопрос.       – Для чего тебе это? – иронично бросила Нарцисса и сложила руки на груди.       Люциус молча скользил глазами по её силуэту.       – Хочу, чтобы ты осталась в живых.       Он протянул руку, и на ладони появился небольшой, едва заметный светящийся шар – не что иное, как иллюзия мысли, которую он «выделял» специально для тренировки.       – Сосредоточься на этом, – мягко сказал он. – Попытайся почувствовать, что я думаю.       Нарцисса закрыла глаза и приложила пальцы к вискам, но, спустя пару минут, опустила руки.       – У меня не получается, я ничего не вижу.       Он аккуратно взял ее запястье. Женщина чуть дернулась, но не отпрянула.       – Ты очень напряжена. Расслабь плечи, отпусти посторонние мысли и попробуй снова. Не бойся.       – Я не боюсь, – отозвалась она холодно.       Он улыбнулся – чуть заметно, краем рта.       – Конечно, нет. Тогда закрой глаза. И сосредоточься. Постарайся… почувствовать мою мысль.       Нарцисса подчинилась. Сделала вдох и сосредоточила все силы на разуме Люциуса.       – Это не как заклинание, – продолжал он негромко, – Это как… взгляд сквозь стекло. Иногда мутное. Не ищи слова, лови ощущения.       Женщина кивнула – еле заметно. А через секунду тишины почувствовала странное дрожание под кожей.       – Ты думаешь о… – она замялась, – о школе? Я вижу темные коридоры с высокими потолками, класс зельеварения, мальчишку.       – Верно, – мужчина приподнял уголки губ и опустил голову в пол, – это я.       Она открыла глаза и посмотрела на Люциуса. На секунду, он будто перестал быть кем-то опасным.       – Иногда я думаю о том, как могла бы сложиться моя жизнь по-другому, – он поднял голову. Их взгляды пересеклись, – теплые, казалось, в этот момент никто не играл. – Ведь я не всегда был тем, кто я сейчас.       Мужчина отпустил ее руку, но пальцы задержались на коже дольше, чем следовало.       – Мне было девять. Отец велел мне стоять в углу кабинета, «пока не научишься не демонстрировать слабость». Я подрался с одним мальчишкой, глупая детская перепалка, в которой я проиграл. Ничего серьёзного. Но он...       Люциус замолчал, и слабый кивок дал ему возможность продолжить.       – Он сказал, что слабохарактерность – это клеймо. Что если Малфой споткнулся, значит, это уже не Малфой.       Он усмехнулся беззвучно.       – Мне было так больно, а отец отрешенно сидел за столом и пил чай.       Молчание.       – Этот кабинет потом стал моим. Точно таким же. Те же кресла. Даже часы. Только камин я заменил на другой. Старый трещал слишком громко.       Нарцисса беззвучно смотрела на Люциуса. Она знала, что любое слово разрушит хрупкое равновесие.       На секунду он показался ей невероятно молодым. Мальчиком, который со всей силы сжимает кулаки, чтобы не выдать слез.       – Я не позволяю себе падать. Ни перед кем.       Потом он выпрямился, тряхнул головой, будто возвращая себе свой образ, и вновь стал тем, кем должен был быть – хладнокровным, собранным, непроницаемым.       – Молодец, – сказал он негромко, с ноткой гордости в голосе, – вот видишь, это оказалось не так сложно.       Он шагнул к двери, задержался на полпути и, будто между делом, бросил через плечо:       – Завтра после встречи мы выезжаем в Кроуспит. Поэтому Лорд хочет, чтобы все прошло было быстро. Тебя пока туда не приглашают, но будь готова – напряжение будет витать в воздухе.       Она кивнула – как будто знала, о чём речь. Хотя слышала название впервые. Кроуспит? Что это – поместье? Деревня? Тайный аванпост?       Люциус обернулся. Его взгляд вновь стал серьёзным.       – Когда ты читаешь чужие мысли… – сказал он медленно, – ты иногда видишь то, что человек не хотел бы показывать. Даже себе.       – Это опасная игра, – отозвалась она. Голос был ровным, но внутри уже перекатывались волны тревоги. Нужно будет запомнить. Найти способ сообщить.       – А ты не боишься играть в опасные игры?       Она медлила. Смотрела на него, будто пытаясь понять, зачем он здесь. Почему беспокоится и говорит с ней так мягко, почти бережно.       – Боюсь, – тихо призналась она, – Но ты сам сказал: не стоит этого показывать.       Он усмехнулся, в уголках губ мелькнула усталость.       – Тогда мы оба неплохо притворяемся.       И, прежде чем она успела что-то сказать, он вышел.       Через мгновение дверь отворилась вновь. Люциус озирался вокруг, будто что-то забыл. Он протянул Нарциссе небольшую серебряную коробочку. Та, нахмурившись, аккуратно приняла ее – на бархатной подложке лежал полузакрытый бутон белой розы.       – Что это? – она с опаской взяла цветок в руку.       – Просто роза, – ответил он. – Хотелось как-то приободрить тебя. Я подумал, вы похожи.       Нарцисса молчала. Она смотрела на цветок – чистый, словно вырезанный из снега. Внутри поднялась странная дрожь. Что-то почти нежное. Почти.       – Учитывая обстоятельства, я должна подумать, что ты её отравил, – сказала она с мягкой насмешкой.       Он улыбнулся, но больше ничего не добавил. В этот раз ушёл действительно.              Нарцисса осталась одна.       «Кроуспит», повторила она про себя. Значит, завтра, после встречи.       Когда комната погрузилась в полную тишину, Нарцисса подошла к столику, на котором стоял сосуд с зельем – сдержанным, прозрачным, ядовито-зеркальным. Не смертельным, но разрушительным, особенно для хрупкого. Она вынула розу из коробки, медленно опустила стебель в жидкость и наблюдала.       Цветок не увял. Лепестки не свернулись. Напротив – в мёртвом растворе белизна будто стала ярче, лепестки развернулись, словно тянулись к свету, которого здесь не было. Роза жила, и это пугало её сильнее всего.