Ян Чонин, В пламени пожара

      Его взгляд — пожар. Неудержимо полыхающее зарево, разгорающееся под грудной клеткой и покалывающее на кончиках пальцев, в животе и ниже. Заполняющее желанием каждую клеточку тела.       Кончик носа очерчивает линию челюсти, а на ухо срывается тяжёлый выдох. Хочется, — ближе, вжаться кожа к коже, потеряться, расплавиться, рассыпаться в Нём, окончательно обратиться в пепелище под внимательными глазами.       Но Чонин контролирует ситуацию даже находясь на грани. Управляет, наставляет, рисует длинными пальцами на разгорячённой коже узоры, заставляя терять рассудок и ловить каждый его жест с трудом сдерживаемым отчаянием. Он знает, что делает. Он знает, как сделать хорошо. — Не будь нетерпеливой, — горячий шепот почти заставляет сорваться на поспешный стон.       Губы пламенем помечают кожу, — мочку уха, линию челюсти, горло, — спускаются всё ниже. Длинные пальцы пересчитывают рёбра, управляют, словно выстраивают идеально изогнутую фигуру из глины, которая потом будет подвержена обжигу.       Вес крепкого тела придавливает к матрасу, сближает настолько, что наконец-то удаётся почувствовать синхронные импульсы вен. Громкий стук сердца делится пополам, отдаваясь не только в ушах, но и у Чонина под рёбрами.       Слабая попытка взять ситуацию под свой контроль встречает игривый смешок и горячий отпечаток губ немного ниже одного из рёбер. Пожар снова прошибает током внизу живота, как раз под тонкими пальцами правой ладони.       Чонин поднимает глаза, обжигая лисьим прищуром, оставляя очередное клеймо, и ловит взгляд. Такой же нетерпеливый, требующий. Растягивает губы в довольной улыбке, а после проводит по ним языком, — самым кончиком.       Дыхание тут же перехватывает от одной только мысли, что счёт идёт на секунды. Весь остальной мир теряется, расплываясь виньеткой, — без ожогов остаются бёдра, по которым блуждают красивые длинные пальцы; пожаром не отдаётся кожа, которую слегка сжимают, прежде чем медленно развести ноги в стороны.       Пытка.       Зарево разжигается ровно в тот момент, когда горячий язык скользит по клитору.       Движения уверенные, даже резкие, — страсть, похоть, желание обладать, властвовать. Голова кругом от одной только мысли о том, что это может быть только начало.       Чонин знает, что делает. Чонин знает, как сделать хорошо.       До звёзд в глазах и потерянных метаний по смятым простыням, до тихого дрожания его имени на кончике языка. Пока его собственный настолько умело вылизывает, — так, что удержаться в реальности не помогают даже придерживающие обжигающие ладони.       С каждой секундой эмоций — всё больше, через край, за гранью сознания. И последней опорой остаются крепкие плечи. Последним и самым сокровенным желанием становится Ян Чонин.       Незабываем, как самый сильный пожар.       Такой же оставляющий за собой лишь пепелище, но навечно врезающийся в память.       Довольный стон снова дрожит в горле, когда очередное горячее влажное движения языка сопровождается средним пальцем. Чёткость и ритм, сквозь пелену которых лишь слегка рассматривается потаённая нежность.       Голова идёт кругом. С каждым уверенным толчком в сознании лишь отчётливее — ЧонинЧонинЧонин. На бесконечные, растекающиеся мгновения кажется, будто его имя навечно останется выжжено на подкорке мозга.       А он не останавливается ни на секунду, кажется, только сильнее входит во вкус — крепкая хватка на бедре вспомнится синими отпечатками, его тёмные волосы окончательно спутаются в беспорядке от блуждающих в них женских пальцев.       Поддаться вперёд, ближе, хотя бы качнуться ему навстречу, выгнуться — невозможно. Он полностью овладел и целиком поглотил.       Влажно. Горячо. Желанно и так хорошо.       И останавливаться нет никакой готовности. Только не здесь, не сейчас. Тем более, когда Чонин, не отрываясь, вводит второй палец. Слегка ускоряет темп, не замедляется, пока так старательно сдерживаемый стон всё-таки не вырывается наружу.       Щёки пылают, всё внутри — тоже. Разгорается пожаром до самых кончиков пальцев и остаётся в пепелище под пристальным лисьим прищуром, окончательно теплется углями от хитрой улыбки.       А Чонин — по растянутым в улыбке губам языком, самым кончиком.       И пожар на дне его тёмных глаз разгорается с новой силой, когда пальцы невесомо очерчивают колено, вслед за чем следует клеймо поцелуя горячих губ. Под грудной клеткой снова распаляется зарево, предвещающее тихое, хриплое, сорвавшееся с его языка вместе с влажными остатками только случившегося оргазма: — Продолжим?