Часть 3

Такой знакомый и такой чужой теперь дворец встретил его столь желанной ночной прохладой. Да, сейчас он крался по собственному дому тёмными коридорами, нижними, грязными этажами, по которым ходил лишь мусор – рабы, челядь, прислуга. Да, теперь и он пользовался этими грязными местами. Претило, отвращало до брезгливой гримасы, зато… Зато как же приятно было одурачить Аймана, наивно полагавшего, что у него везде есть глаза. Да, глаза у него действительно были везде, но он, Фаяз, платил лучше. И страх не стоит забывать – сильное средство в поиске союзников. Вот и теперь один из шпионов Аймана, дочь которого буквально сегодня днем выкрали люди Фаяза, покорно открыл ему дверь для слуг, провел коридорами в сам дворец. Он знал – страх отца не позволит и слова сказать Айману. «Сечиль отменно сыграла свою роль! Выполнить уговор? Или…» - он криво усмехнулся: никаких вариантов он даже не собирался рассматривать. Некогда любимую дихшат отца он считал теперь, скорее, обузой – смысл держать овцу, которая облысела? Годна она была лишь на одно, но она его в этом плане не интересовала. Стало быть – бесполезна! А с теми, кто не был ему полезен, он предпочитал поступать одинаково. Он навестит её чуть позже. Сначала навестит кое-кого другого. Других. За предстоящую ночь, пока Аймана и Исхана не было ни то что во дворце – в городе, он собирался сделать очень многое. Двое солдат послушно шли за ним – его верные шакалы! Сколько раз он кормил их «с рук», позволяя веселиться после него, позволяя «донашивать» его трофеи. Что ещё приятнее – эти двое из его личной, самой приближённой стражи. Насколько возможно приближённой, конечно, – расслабляться себе он никогда не позволял, особенно в присутствии двух вооружённых воинов, которые мастерски, не хуже его самого умели обращаться с оружием. И пусть даже эти воины служили ему… Он никому никогда не верил, всегда был наготове, всегда ждал удара в спину. Хороший навык – отец научил. Как бы ни мерзко ему было смотреть на своего родителя, он не мог отрицать, что Эмирхан в свое время был очень… прозорливым, пусть будет это слово, правителем, который всегда был на несколько шагов впереди тайных противников – просто потому, что никому не верил. И это знание, которое отец передал ему, уже не один раз спасало ему жизнь. В первый раз его попытались убить, когда ему едва исполнилось четыре. Об этом он сам мало что помнил – больше по рассказам матери. Какая-то очередная фаворитка отца решила, что смерть младшего наследника как-то повлияет на султана или навредит его матери… Да плевать, в сущности – правду ему всё равно никто не расскажет, да и дела давно минувших дней… Не помнил – и славно! В одиннадцать попытались снова – кто-то толкнул в спину, спихнув в яму с охотничьими собаками, которых как раз несколько дней морили голодом, дрессируя. Толкнул кто-то, кто был рядом. Кто-то, кому он доверял. Братья? Сестра? Мать? Среди собак была одна – молодая резвая сучка. Ему очень нравился её злобный нрав. И нравилось то, что она при нём этот нрав усмиряла, будто признавая хозяином… Но эти собаки считают хозяевами псарей. Вот и в тот раз эта оголодавшая сука одной из первых вцепилась ему в руку. Шрамы до сих пор остались… Свору быстро отогнали, его вытащили, рану зашили. Никто не поверил, что его толкнули. Но он – знал! Ему не поверили! Никто. Ни мать, ни… султан. Он тогда сказал, что пора взрослеть: обидели – ищи обидчика сам! Он бы и рад, да от одной мысли, что кто-то, кого он считал родным, мог так поступить, делалось по-детски страшно. Как же теперь он презирал свою детскую слабость – если бы тогда у него хватило решимости ночью пробраться в чужие покои и всех прирезать, Исхана, к примеру, то сейчас бы не пришлось биться за власть. Но он – струсил! Поквитался, как умел – ночью пробрался на псарню и собственноручно перерезал всю собачью свору. И начал с той суки, что посмела предать его доверие. Зато теперь был даже ей благодарен – шрам на руке отлично напоминал ему, что верить никому нельзя. В следующий раз – в тринадцать: пытались зарезать на тренировке. Затем – в пятнадцать: свой же воин попытался в бою убить своим же оружием. В шестнадцать – два раза: начали действовать тоньше – прислали наложниц, которые при первой же возможности попытались вспороть ему горло. Тоже шрам – одной почти удалось до него добраться, о чем теперь напоминал тонкий, почти не заметный на огрубевшей под солнцем коже шеи рубец. Затем, кажется, в семнадцать – пытались застрелить из лука после того, как в пьяном угаре в присутствии тех, кого по юношеской наивности считал друзьями, высказался об Эмирхане и его правлении… А потом… Потом он перестал считать. А выводы сделал. И выводы эти его до сих пор ни разу не подводили. Ни разу до Малики. Он мог быть сколько угодно осторожен сам, но уговорить опасаться всех и каждого жизнерадостную, любвеобильную девочку, которая доверяла всем и каждому в этом мире, было просто невозможно. Он учил – она не слушала. И за это он любил её ещё сильнее: умная, маленькая, но уже с характером! С его характером, но… добрее. И любила искренне всех и каждого – его, Нардин, Эмирхана, Исхана… всех служанок… всю чернь. И он ей позволял – отчего-то было так светло, когда девочка без страха бегала по дворцу, что не хотелось это прекращать. А нужно было: уж он-то знал, на что способны люди! Не смог. Не смог сделать из неё запуганную и осторожную до дрожи от каждого звука тень. И да, было невыносимо больно, но, почему-то казалось, что так было лучше… Малика не стала на него похожей. Так было лучше. Малика не станет на него похожей. Так было больно. Он уже успел пробраться во дворец, скользя тенью за колоннами, вазонами, резными перекрытиями дворца – тишина, спокойствие. Айман снова потерял бдительность – лучшие его солдаты отправились вместе с ним, во дворце осталась рядовая стража. Звук его шагов эхом разносился по пустому коридору дворцовой тюрьмы – туда он направился в первую очередь: если верить донесениям, там держали новую убийцу. Вот коридор перед длинной каменной лестницей в подземелья, в котором в прошлый раз он, не помня себя, собственноручно убил двоих стражников Исхана. И, кажется, тяжело ранил ещё одного. Вот лестница, по которой он тащил вниз вопящую девку: отсюда их уже должно было быть слышно; отсюда алзамарская сучка уже должна была узнать голос сестры; здесь она почти смогла вырваться, но неловко упала на каменный выступ одной из ступеней, разбив коленку. «- Не плачь, милая! – он намотал её волосы на кулак, склонился к уху, рыча раненным зверем. – Ничего страшного! – она доверчиво застыла в его руках: то ли купилась на обманчиво-наигранный голос, то ли попросту была дурой, готовой поверить даже человеку, намотавшему её волосы на кулак… - Это не самой страшное, что ждет тебя сегодня!». Должно  быть, эмоции её в тот момент, в момент, когда она поняла весь смысл его жестокой игры, были яркими и ни с чем несравнимыми. Но он не помнил. Он вообще мало что помнил из того дня. А вот сегодня он не забудет ничего. Влетев в дверной проём, он застыл – тусклый свет факела освещал правую часть помещения, где были клетки для пленных, слабо играя на стальной поверхности решёток. Стражи не было. Никого. Тело среагировало само – руки тут же легли на рукоять меча. Он вытащил его из ножен прежде, чем успел отдать команду своим воинам. Повернулся так быстро, как только мог, оборачиваясь, всматриваясь в темноту правой части коридора – там обычно дежурила стража. Теперь же… Воины его замерли, так и не успев достать оружие – каждый застыл, подняв руки, с холодной сталью кинжала у горла: за ними бледной тенью возвышалось два солдата с закрытыми лицами. Он собрался, было, занести оружие, чтоб через тела своих же соратников добраться до врага, пробить путь наверх, как до ушей его донёсся тихий звук шагов из темноты правой части коридора. Он узнал их. «Об этом Сечиль ничего не сказала!» - знакомая ослепляющая ярость разрывала голову и тело. Теперь у мерзкой бывшей дихшат папаши точно не было шанса – подобный сговор против себя он не простит. С одиннадцати не прощал. Шаги всё приближались, он всё крепче сжимал оружие. Он уже знал, кто перед ним. И нет, он не боялся: он ненавидел. Стоило мраку коридора расступиться, как перед ним предстала та, от образа которой он теперь никак не мог избавиться; та, которую он уже бесчисленное количество раз мысленно убивал самыми изощрёнными способами, наслаждаясь криками боли; та, которую мысленно бесчисленное количество раз трахал, наслаждаясь сладкими стонами. Из темноты на него смотрели ненавистные зелёные глаза. Ненависть встретила ненависть. Боль встретила боль, скорбь – скорбь. «Ненавижу! Ненавижу! Виновна! Будешь у ног моих скулить!» - его мысли мешали думать ясно. *** «Ненавижу! Ненавижу! Виновен! Будешь у ног моих скулить!» - её мысли предавали сил, позволяя сохранить рассудок спокойным и ясным – все шло так, как ей было нужно. И даже лучше – Сечиль не обманула, славно постаралась. Фаяз, имя которого она столько раз произнесла в голове за последние несколько дней, проклиная, что оно, казалось, было готово сорваться с губ в любой момент, стоял сейчас перед ней. Злобный, как самая злобная псина в охотничьей своре султана. Злобный и уставший – по его лицу это очень хорошо читалось: под глазами залегли синяки, лицо осунулось… - Ярость действительно дурманит тебя так сильно, что ты перестаёшь замечать очевидное? – она приятно удивилась тому, каким холодным и спокойным оказался её голос. Внутри же, стоило ей только заговорить, прежнее спокойствие улетучилось, обратилось пеплом – как же тяжело было держать себя в руках. Держать и не вцепиться в ненавистное лицо ногтями, выцарапывая глаза, нанося бесчисленные удары по всему телу, вырывая волосы… И ведь она легко могла это сделать… Он ничего не сказал: как и ожидалось. Рванул к ней: в глазах всё было написано слишком явно. Арбалетный болт просвистел над её правым ухом, гулко врезавшись в камень на расстоянии не более ладони от ног Фаяза. Тот застыл, всматриваясь во тьму коридора: она могла подначивать его как угодно, дразнить, но одного у него было не отнять – холодная сволочная расчётливость. Ей – подходит! То, что надо, чтобы до основания разрушить эту страну и её династию. - Не думал же ты, что я приду одна? – ещё одна порция нечеловеческих усилий: чтобы осуществить задуманное ей придётся пойти на это… «испачкаться» Фаязом. Да одну только беседу с ним она уже считала грязью. И он, похоже, платил тем же. «Зато похоти в глазах больше нет, - она усмехнулась про себя, зачем-то неожиданно вспомнив эти же глаза, покрытые горючими слезами: она и помыслить не могла, что этот человек может ронять слёзы. – Ненависть все вытеснила!». - Плевать: сначала принесу тебе головы всех твоих шавок, а после и твою голову к ним добавлю и собакам скормлю! Из чужих уст она бы приняла эти слова за пустые угрозы: слишком напыщенно, слишком утрированно, слишком яростно… Но  перед ней – Фаяз! От него – реальная угроза! «Помни об этом! Всегда помни об этом!» - собственный голос снова и снова призывал её к тому, о чем и так говорить не было смысла. «Тогда зачем?». - А если я принесу тебе голову той, что действительно убила Мал… - Не смей! – Фаяз то ли заорал, то ли утробно прорычал. Свет факелов теперь был за его спиной – чтобы попасть в него стрелой было достаточно и силуэта, чтобы попасть в его голову, нужны были его глаза. «Мама всегда так говорила…» - воспоминания о матери, когда сама она стояла перед Фаязом – убийцей, грозили свести её с ума, уничтожить тот хлипкий мостик спокойствия, который зиждился лишь на плане мести. Силы кончались, выдержка кончалась! Как же она была рада, что в темноте коридора не было видно, как затряслись её руки: хотелось разреветься, уткнувшись в подушки; хотелось сбежать; хотелось спрятаться. Хотелось домой. Но дома больше не было. Не было ничего, что хранило бы в её памяти дом – вместе с Алиет она убила в себе все воспоминания о доме. Воспоминания – слабость! Сейчас она не могла себе этого позволить. Значит, ей придётся построить новый дом. Свой собственный. На крови врагов. И только потом она позволит себе от души разреветься, будто маленькой девочке, вспоминая всех, кого лишилась. До тех пор – лишь ненависть и расчёт: дому нужен был крепкий фундамент! - Не смей даже имя её произносить! Иначе твой язык… - Я отдам тебе убийцу Малики, Фаяз! – она долго репетировала этот спокойный голос, который скрывал от остальных тот ад, что творился внутри. Она с нажимом произнесла имя девочки – как же приятно было видеть боль на ненавистном лице и знать, что эту боль причиняла она сама. – И я буду называть её по имени – моя совесть чиста перед ней! - Что ты, лживая алмазарская сука, о себе возомнила?! Думаешь, раздвинула ноги перед Айманом, он к тебе пару стражников приставил, так бояться тебе нечего? Айман – далеко, он тебе не поможет! Даже под прицелом Фаяз вызывал невероятные эмоции – отвращение, презрение, страх… Даже сейчас, с арбалетчиком за спиной и двумя вооруженными солдатами на лестнице, она его… «Не боюсь! Не боюсь! – она старалась уговорить сама себя. – Разумно опасаюсь! Это – не страх» - королевская кровь, кровь наследницы пришла на помощь – выдержка, не позволявшая выказывать страх перед врагом, пришла на выручку. - Айман – далеко! – она нарочито медленно загнула один палец на руке. – Исхан – далеко! – второй палец. – Исмаил – далеко! – третий палец. – А убийца Малики – здесь, совсем рядом, у меня! – она игриво изогнула бровь, снова с удовольствием наблюдая боль на лица Фаяза – имя дочери было теперь для него самым страшным проклятием. - Я запретил тебе произносить это имя! Я запретил! – со скоростью, которая пугала и впечатляла, он метнулся к своим воинам, идеально просчитав прикрытие от арбалета – она сама, её телом. Конечно, прикрытие работало лишь пару мгновений, пока стрелок менял линию атаки, да только… *** …ему хватило этих мгновений, чтобы вонзить оружие насквозь в грудь своего же воина, тут же пронзив и безликого солдата, всё ещё державшего клинок у горла. Второй безликий воин уже успел вскрыть горло его солдату, однако прожил недолго: один удар, Фаяз потянул на себя уже обмякшее тело, подставив его под арбалетный болт. Отвратительный хруст, пробивающий кости стрелы. Запах крови. Стон. Перехватив меч, он привычным движением, легко и просто, безжалостно вскрыл горло воину, добил. Остался лишь стрелок. Он успел бы сбежать, успел бы поднять по лестнице, но он здесь не за этим: что ж, если придётся положить собственную жизнь, чтобы разодрать на части эту суку… так тому и быть – радости для него в этом мире всё равно больше не было, а остаться в живых и наслаждаться этим миром наследнице Алмазара он не позволит. Собственноручно не позволит. «Либо её уничтожу, либо – весь мир!». Два. По его прикидкам два арбалетных болта успеют пронзить его плоть до того, как он доберётся до девчонки, до того, как свернёт ей шею. «Представляю щенячьи глаза Исхана, когда он обнаружит свою «возлюбленную» мёртвой. Жаль, сам не увижу! Ну, или Айман удивится – смотря, кто взял её под своё крыло! Хоть такой подарочек им оставлю». Он брезгливо оттолкнул от себя тело, ощущая, как тёплая ещё кровь испачкала руки. «Снова придётся чистить рукоять!». Медленно, не выпуская клинок из руки, он сделал шаг навстречу дихшат: - Не смей называть её имя! Мне плевать на твоего стрелка, твоих солдат. Да мне даже на своих плевать! Уверяю, на собственную жизнь – тоже. Я сверну тебе шею в два шага, если ещё раз посмеешь… - Посмею! Я уже сказала: моя совесть чиста! Твою дочь я не убивала! - Заткнись! – он снова утробно рычал. Ему даже показалось, что он не разжимал челюсть, чтобы произнести это слово. - Я хочу, чтобы ты сделал с убийцей дочери то же, что и с моей сестрой! – слова её прозвучали неожиданно громко. – Хочу, чтобы она испытала тот же страх, тот же ужас, то же отчаяние! – голос дихшат дрогнул, однако она великолепно держала себя в руках. – Она ненавидит тебя всем сердцем… Пусть и подохнет от твоей руки. Теперь понимаешь, насколько я её ненавижу, что готова предложить это тебе? - Ты – лживая алмазарская сука! – он подошёл к ней ближе, слыша, как в темноте за её спиной натянулся механизм арбалета. С ненавистью глядя то в темноту, то на девушку, он отбросил окровавленный меч: небольшая плата, чтобы подойти к ней почти вплотную, а прикончить её он сможет и голыми руками. – Ты заморочила голову Эмирхану – похотливый старик совсем ослеп от страсти! Ты охмурила Исхана – проще некуда: этот готов влюбиться в любую девку в беде с глазами загнанной лани! Ты водишь за нос Аймана – как иначе объяснить, что ты здесь, да ещё и нашла где-то союзников? И даже Нардин ты как-то обвела вокруг пальца! Но я – вижу! Вижу тебя насквозь, маленькая дрянная шабихат! – он наклонился к ней, разведя руки в стороны, чтобы стрелок мог их видеть. Признавать было трудно, но он уже начал сомневаться в своих убеждениях на её счёт – ей не было никакого резона встречаться с ним один на один, не было смысла так рисковать, если только не хотела убить. Убить она его могла уже несколько раз. Да хоть прямо сейчас отдать приказ. Но она этого не делала. «Имя обелить хочет? Так остальные и так уже поверили! В моих глазах?! Не поверю никогда, после того, что было!». Разум твердил, что стоит послушать. Эмоции… Если подумать, то он всегда мог направить ярость ещё на кого-то… «Но неужели она действительно…» - нет! Эти мысли не имели право на существование, пока он сам себе не доказал этого. Эти мысли – сомнения, вина, компромиссы – это всё слабость! Бесполезная, жалкая, невыгодная… Она всё ещё оставалась поразительно спокойной, даже когда он подошёл к ней на расстояние согнутой руки – теперь убить её проще простого! Убить его – проще простого. Они в одинаковом положении прямо сейчас. Кровь на руках уже стала густой, липкой. - Я – дихшат! – она с ненавистью смотрела на него: ничего из того, что было в её глазах раньше, не осталось. В последнюю их встречу он точно знал, он видел, как она начала медленно сдаваться, как её выдержка и холодность стали отступать под ним… «Правда, скорее, надо мной – она ведь была сверху!» - беглое воспоминание пронзило иглами всё тело. - Лишнее подтверждение моих слов – получила титул дихшат, так ни разу и не ублажив султана! Выходит, он – старый дурак. - Если бы я не хотела самой болезненной и унизительной смерти для той дряни, я бы не стала терпеть тебя так близко с собой – вот тебе лучше подтверждение моих слов! – в этом не приходилось сомневаться: презрение, ненависть, отвращение. – Ты жив сейчас лишь потому, что я… Он быстро поднял руку, сжав липкими от крови пальцами тонкую шею – несильно, но неустанно следя, чтобы между ним и стрелком всегда было её тело, на которое даже сейчас было и сладко, и тошно смотреть. Всё разом! Ему казалось, что всё в нем давно умерло. Всё, кроме ярости и ненависти. Оказывается, было живо что-то ещё: просто это что-то перемешалось, переплелось с другими чувствами и эмоциями, прячась и маскируясь даже от него самого. Девушка вздрогнула от его прикосновений, однако одним взмахом руки тут же придержала стрелка. Замерла. «Храбришься, маленькая шабихат! Пытаешь показать, что всё ещё имеешь власть над ситуацией…» - он так и не сжал хватку, всё ещё позволяя ей трепетно дышать под его пальцами. Большой палец огладил нежную кожу, оставляя кровавые разводы… Впиться бы в эту шею губами, укусить, оставив свою метку; истерзать бы губы – ничего нежного, только боль! Чтобы помнила, знала, понимала… - Я не боюсь тебя! – она всё ещё пыталась держать лицо, не показать отвращения от его прикосновений, от кровавых следов на собственной коже. - Боишься, шабихат! Ты не настолько глупа, чтобы не бояться меня, - пальцы его поднялись по шее чуть выше и чуть дальше, добрались до волос, запутались в их шёлке, после резко и больно сжав, притянув ещё чуть ближе к себе. – Вот только и я не глуп: думаешь, я поверю, что ты забыла, что это я растоптал твою маленькую сестру? Как пронзил её этим самым мечом? – он кивнул на своё оружие, которое валялось теперь на камнях каземата. Он навис над ней, наклонился так близко, что теперь ощущал дурманящий аромат масел на её коже.  Во истину – эта женщина была создана для шелков, дорогих масел, драгоценностей… И как же приятно было лично втоптать её в грязь, опустить, унизить… Какое же неподдельное наслаждение было в том, чтобы подчинять, искажать и пачкать нечто столь красивое! Было в этом что-то больное, вывернутое наизнанку, грязное, но… но захватывающее и уничтожающее разум. - Я ничего не забыла, Фаяз! – она прошипела ему в лицо, вырывая из мимолётной иллюзии. – И ничего не простила – это правда! Да только с ней можешь поквитаться только ты. Сделать ей так больно, как… сестре, можешь только ты! Но не сомневайся – позже очередь дойдёт и до тебя! Ты сказал, что я умна?! Что ж, пусть будет так! Именно потому, что я умна, я понимаю, что порой нужно испачкаться, чтобы добиться желаемого! – она почти выплюнула слова ему в лицо. Но всё ещё держалась: всё ещё гордая, статная, грациозная… Всё ещё не сломалась, даже после его болезненных слов. - Значит, говоришь, готова испачкаться, дихшат? – он ещё сильнее сжал её волосы, притянув её лицо ближе к своему. «Ты отведёшь глаза! Ты смиришься! Ты подчинишься!». Не отвела. - Веди к этой дряни, шабихат! И молись, чтобы это всё оказалось правдой! – он резко отпустил её волосы, отталкивая от себя почти с отвращением: она слишком сильно путала его бессонные мысли, чтобы продолжать оставаться к ней так близко и дальше.