Часть 5

- Убирайся немедленно! – она шипела на него, и он не мог сказать, кого в ней было больше: кошки или змеи. Впрочем, какая разница? - Не забывай, в чьём доме находишься, девка! – он легко подскочил, будто и не было нескольких бессонных ночей, будто не было нескольких дней, которые теперь проносились для него в сизом тумане. Благо, тело не подводило. - Ты – в моих покоях! И уж точно не у себя дома! – она попыталась проскочить мимо, к окну. Видимо, там было что-то припрятано. «Хотя бы клинков в этот раз нет под подушкой» - он помнил прошлую свою оплошность. И если в тот раз подобная её шалость и бездумная смелость – угрожать шахзагиру – невероятно возбудила его, возбудила до такой степени, что он позволил и дальше угрожать себе, пока пальцы его ласкали шелковистую кожу под шелковыми одеяниями, то в этот раз… В этот раз подобную оплошность он не допустит: у него было совсем немного времени обыскать её покои, пока страж вёл её в опочивальню. Ещё, похоже, где-то задержались – их не было дольше, чем он ожидал. «И что они, интересно, делали так долго вдвоём?!» - и снова ярость сплелась с ревностью. Впрочем, ему же лучше – он обыскал комнату ещё раз. Так что теперь именно он знал, где спрятаны клинки… Правда, знал он теперь и о том, где лежало ароматное масло для тела – её запах… Один только запах сжигал его волной возбуждения. Настолько, что он даже на миг забыл, что произошло в этой комнате. И вот теперь запах снова окутывал его. В этот раз от её кожи, волос, одежды… - Это – мой дворец! Он мой по праву! И я заберу его! А у тебя будут новые покои – ты сегодня их сама видела в темнице! – он старался утонуть в её запахе, смотреть только на неё… Лишь бы не повернуть голову, лишь бы снова не наткнуться глазами на то место. - Тогда отчего же ты таишься здесь, как вор?! – она произнесла сквозь зубы. - Потому что на ближайшие дни – это мои покои! – он не без удовольствия отметил, как удивление ненадолго сбило спесь с её лица, как округлились великолепные изумрудные глаза. – Уж у тебя меня искать никто и не помыслит! Быстро взяв себя в руки, она отпрянула от него, скрестив руки на груди.  - Вот только если я не буду выходить, кто-то обязательно зайдет проверить! И что будешь делать?! - Убью любого! Так мне будет даже проще! – он усмехнулся, снова опустил пальцы на рукоять любимого оружия. – Так что, дрянная шабихат, если хочешь сохранить жизни своих дружков – Аймана, Исхана или его злобной рыжей псины – придётся придумать, куда меня спрятать и что им ответить! – он снова подошел к ней. Она вздрогнула от отвращения, когда он поднял руку, коснулся лишь кончиками пальцев её шеи, спустился ниже – к манящей ямке между ключиц, далее вниз, по бархатной ароматной коже, нырнул в ложбинку на груди, которая ниже скрывалась под лёгким шелком, подчёркивающим грудь… «Презираешь?! Ненавидишь?! Так даже интереснее! Люблю ломать!» - он немного лукавил: интереснее не было. Было обычно. Разве что, у алмазарской наследницы получалось бегать от него дольше любой другой девки в его жизни. «Горделивее, злее остальных! Значит, ломать и подчинять будет приятнее! Для меня плясать будет! Только для меня!». Теперь выхода у неё не было. Она дёрнулась, пытаясь сбросить его руку, он же лишь грубо схватил ткань на вырезе её платья, натянув её ещё сильнее, притягивая рывком к себе. Пальцы теперь, стянув ткань, прикасались, тонули в мягкости её груди. Теперь она снова была так близко, что аромат её кожи был кругом. «Мало!». Чертовски мало! - И нет, ты не будешь сидеть в комнате, шабихат! – он склонился к её щеке, почти касаясь кожи носом, губами, отчего она снова вздрогнула, напряглась. – Ты будешь выходить по первому зову Нардин и Исхана! И будешь послушной шабихат – ничего им обо мне не скажешь! - И с чего это ты решил, что я буду молчать? – её слова прозвучали в его шею, теплое дыхание щекотало кожу. - С того, что это ты привела меня к той девке. С того, что я застрелил её из арбалета твоего стража. Думаешь, если меня поймают, я не расскажу, кто был со мной в сговоре?! Думаешь, не расскажу, что за дерзкая дихшат позволила нарушить волю наместницы, убив её личную пленницу, лишив удовольствия?! – он натянул ткань ещё сильнее, ожидая услышать треск, но шелк держался, чего нельзя было сказать о нём. Хотелось забыться. Как же хотелось забыться хотя бы на ночь! Она снова дёрнулась, однако из последних сил сохраняла гордость – молить или вырываться она не стала. Лишь отклонилась так далеко назад, как только могла. Брезгливо убрала от него руки, позволив им безвольно упасть вниз, расслабленно свисать. Теперь девичий стан почти изогнулся под ним дугой… Вот только не учла, что теперь она слишком тесно прижималась к нему бёдрами. «Или учла, чертовка?!» - он нахмурился, глядя в холодные, презирающие глаза. «Провоцирует? Издевается?!». Улыбка на манящих губах насторожила, встревожила – это ему полагалось сейчас улыбаться, прижимаясь к ней, позволяя чувствовать свой возбуждённый член через слои ткани, разделявшие их, убеждая, что никуда она теперь не денется, что… - И чего же мне бояться, младший шахзагир?! Гнева Нардин? Так я скажу, что ты вынудил, угрожал. Ну же, Фаяз! Она же хорошо знает своего сына! Знает, каков ты – мне поверит! Так что только тронь меня – я начну кричать и вырываться, - она резко поднялась, будто повторяя движение из танца, который так заворожил его. Танца, который она танцевала не для него… Теперь лицо её было прямо напротив, губы так близко, что их можно было коснуться языком. - Я убью тебя раньше, шабихат! – он снова был зол. Зол от гнева и возбуждения – опасная смесь: женщины, которые видели его таким, дорого за это платили. - И лишишь сам себя такого удачного… пристанища, убежища под моей юбкой прямо под носом у Аймана и Исхана?! – она усмехнулась. Пальцы её коснулись его ладони, той, что лежала на рукояти кинжала. Нежные пальцы скользили по его огрубевшей коже, на миг, всего на миг переплетаясь с его собственными, лаская, чтобы в следующий же миг ускользать, не позволив прижать их к холодной стали… Не позволив поймать их. Рука её легла в итоге поверх его, обхватила рукоять кинжала вместе с его ладонью, потянула вверх, обнажая клинок наполовину. - Чего ты… - голос его был почти незнакомым хрипом: низким, гортанным, - … добиваешься, шабихат? – он едва наклонился вперед, вдохнув аромат кожи, провёл языком от её подбородка к самому уху. Долго, медленно, оставляя влажный след… такой же мокрый, каким уже стал его член. - Чтобы ты убрал от меня свои грязные руки и поганый язык и не смел больше приближаться. И ты пойдёшь на это, если хочешь обхитрить и Аймана, и Исхана, и Нардин. Иначе я уже обрисовала тебе ситуацию… Неужто ты обменяешь трон на мою юбку?! – она усмехнулась, приоткрыв губы, слегка сощурив глаза. Ему же уже было больно – член налился, требовал действий. Требовал движений. - Тебе что до того, займу я трон или нет? Думаешь, поверю, что ты всё забыла? Что ты задумала, сучка?! – он резко отпустил её платье, лишь затем, чтобы тут же прижать к себе за бёдра, сжав их до боли: пусть на них останутся следы его пальцев! Пусть раздеваясь одна или перед кем-то – мысль туманила разум ревностью, но он сдержался – она видит и вспоминает его! - Забыла?! Ну, уж нет! – она крутанула бёдрами в его руках, повторяя движение из танца, нарочито сильно прикасаясь к его паху, почти доводя до исступления одним этим движением. – И не надейся! Что я получу?! Всё очень просто! Я просто буду со стороны наблюдать, как вы грызётесь друг с другом, вот и всё! Невинных среди вас больше нет! - И маленькой жестокой шабихат не будет жаль доброго и нежного Исхана?! Или что, он ещё не успел тебе о любви напеть? Не успел пообещать защитить и тебя тоже, как сестру твою?! Или это Айман обещал? – теперь уже его слова попали в цель. Боль, гнев и ярость теперь отражались на её лице. Занятно, почти как в зеркало смотрелся. - Я теперь знаю, что Солиманам верить нельзя – вы умеете раздавать пустые обещания! – она плюнула в него, попав на щёку. – Я ненавижу тебя, но поверь: семейку твою я ненавижу не меньше! Так что вид того, как вы грызёте друг другу глотки – лучшая награда для меня. Ради этого можно и запачкать покои, позволив тебе ночевать в них! – она снова усмехнулась, внимательно наблюдая за его реакцией. – Спать будешь на полу! Как собака! Она недоговорила: он смял её, впившись в губы жадным поцелуем, который больше походил на укус. Одна рука прижимала её в себе, другая привычным движением задирала юбки, стараясь задеть как можно больше бархатной кожи… - Искушаешь меня, шабихат! Изводишь! А сама?! – он разорвал поцелуй лишь затем, чтоб понаблюдать, как менялось её лицо, пока его рука добралась до её паха, прикасаясь. – Не обманешь! – он снова впился поцелуем в шею: не сдержался – пальцы ощутили, насколько мокрой она уже была. Мокрой, горячей, скользкой… «Из-за меня! Для меня!» - он продолжал голодно целовать, вылизывать её шею, полностью игнорируя её ногти, которые глубоко впивались в кожу шеи, лица, плеч в слабых попытках отбиться, вырваться. Пальцы привычно ласкали, то проникая в неё саму, то дразня снаружи, губы ловили рваное дыхание, шипение… «Или стон?» - мыслей почти не осталось… Что ж, он же хотел забыться… - Чего же ты не кричишь, не зовёшь на помощь?! А, шабихат?! – он рычал ей в шею, жалея лишь, что они стояли далеко от кровати, что… - Просто не думала, что ты настолько ублюдок, что захочешь взять меня прямо в комнате, в которой твоя дочь рассталась с жизнью! В следующий миг его руки сжались уже на её шеи. Всего миг он смотрел на неё затуманенным взглядом, после чего оттолкнул от себя с такой яростью и брезгливым гневом, что она отлетела к софе, упав на неё. Гнев застил глаза, вытесняя похоть в один миг. Гнев и боль. «Посмела, сука!». Она же снова усмехнулась, мягко, тягуче медленно поднявшись с софы, даже не потрудившись поправить платье или волосы. - Теперь понимаешь, о чём я говорила: вот теперь я сполна наслаждаюсь, Фаяз-з-з! – она зашипела, растягивая его имя так, будто смаковала каждую букву. – Вот это выражение твоего лица мне по нраву! – она насмешливо кивнула на него, медленно и нагло опустив глаза к его паху. – Ты, конечно, можешь убить меня прямо сейчас, но тогда тебе придётся бежать из дворца. И уверяю тебя: убийство безымянной для них шабихат, которую Нардин мечтала запытать  лично, останется незамеченным… А вот как думаешь, сколько усилий приложит Исхан, чтобы найти моего убийцу?! – она усмехнулась, напоказ развязав шнурки на порванном платье. – И думаешь, к нему не присоединится Айман?! – мужские имена она называла мягко, нежно, почти интимно, доводя его до белого каления. Следующим движением она позволила ткани соскользнуть вниз, оставшись лишь в тонкой, почти прозрачной сорочке. Так было ещё хуже – лучше бы на ней ничего не осталось: подобная недосказанность, недообнажённость заводила его куда сильнее. – Ты не задумывался, почему они позволили мне остаться у Сечиль одной, хотя это абсолютно неразумно?! Уверяю тебя: даже Исмаил догадался, что это плохая идея… Но, тем не менее, я осталась там. И теперь я здесь! Ну же, Фаяз, подумай сам! Как они, мудрые мужи, это допустили?! – она обошла его, встав за его спиной. Он же лишь радовался, что обыскал комнату заранее. - Грязная девка! – он обернулся резко, радуясь, что кинжал всё ещё остался в ножнах. – Успела перед каждым юбки задрать! – он не спрашивал, а утверждал, ещё раз убеждаясь в мысли: женщины годны были лишь на одно! Она рассмеялась ядовито: - А много ли вам, мужчинам надо?! – игриво приподняла бровь. Кровь, начавшая было остывать, вскипела вновь. «Вот только теперь пусть на удовольствие и не надеется… Быстро и жёстко, чтоб кричала от каждого толчка!».  - Осторожнее, шабихат! Я стану султаном, - и снова он утверждал. – Как думаешь, кого я навещу первой?! – он больше не играл, теперь он открыто угрожал. – Нужно было взять тебя ещё в Алмазаре, на глазах всей твоей семейки, показать папаше и братику, какой грязной и униженной может быть их обожаемая наследница… А после и твою сестру… Нет! Она так сладко кричала, так вопила… Помнишь?! По глазам же вижу, что помнишь! – сдержать себя он больше не мог. – Нужно было её ещё там отдать солдатам, а не тащить сюда. Как думаешь, твоему отцу понравилось бы такое зрелище? А твоей мамаше?! Её тоже стоило сначала подарить солдатам – пусть бы славные войны попробовали, каковы на вкус тела королевских кровей! Даже интересно, поняли бы разницу?! Зато так ты бы всё потеряла ещё там, всё оставила бы в тех руинах, которые называла своим домом! Я бы сломал тебя ещё там! И я бы в тот же миг, как излился в тебя, насладившись твоими стонами и криками подо мной, забыл бы твоё имя, твоё лицо, твой… запах! Она больше не смеялась. Больше не язвила. Он слишком многое задел в ней. Слишком по многому протоптался грязными сапогами. Что ж, глаза её не врали… И если он хоть немного её узнал, если она была хоть немного на него похожа, то она сейчас будет ранить, бить, добивать его в ответ… Что ж, быть может, именно это ему и было нужно?! Может, он и сам хотел, чтобы его добили?! Чтобы сломали, чтобы больше не болело?! «Даже лучше, если в этой комнате…» - внезапная мысль, полная слабости и бессилия, которые он всегда презирал, прорезалась из неоткуда, напугав, спутав мысли, выбив из колеи. В глазах её стояли слёзы, губы задрожали, но она держалась! Смотрела на него и держалась, не позволив слезам пролиться. Он же… Смотрел с восхищением и ждал её удара. Ждал боли, которой нужно было насытиться сполна, опустошить чтоб… чтоб больше не болело: уж если кто-то и мог разбередить его раны и посыпать их солью – то только она. Смешно, но у них теперь была одна боль на двоих: только она теперь сполна понимала, что он чувствовал. Только она понимала эту пустоту… В нём эту пустую дыру оставила мразь, что уже утром будет гнить в могиле, когда найдут её тело. В ней же эту пустую дыру… дыры оставил он. Своей же рукой. Первую, вторую, третью… Снова и снова. Теперь была её очередь. И он был готов подставиться под эти удары.  - А ты, я смотрю, так ничего и  не понял?! – она была так близко, что было даже страшно: рука снова лежала на рукояти… Страшно за неё: за себя он уже давно не боялся… А вот гнев свой знал хорошо. Знал, как часто он обращался против него же самого. Знал эту свою слабость и недостаток, но не позволял другим заметить, что он научился его контролировать – пусть и дальше думают, что он неуправляем и невнимателен в эти моменты… К примеру, как когда он убил Самеха и Раиду. Тогда – лишь холодный расчёт. Так было обычно, но сейчас… Сейчас он… - И что же я не понял, шабихат? – вопрос был почти риторическим: ещё одно, что он хотел утаить от других. Пусть они не догадываются, что слабые места у него всё же есть. Пусть не знают, что он способен на… - Ты виноват! Своей тупой злобой и слепой похотью разрушил жизни, не оглядываясь! Из-за тебя… За тебя, ублюдок, платят другие! И теперь расплачиваешься за это! Как думаешь, почему погибла Малика? Из-за тебя! Ты! Только ты виноват в смерти своей дочери! Если бы не твоё желание всё разрушать и завоёвывать, выслужиться перед папашей, заслужить от него хоть одно доброе слово и обскакать Исхана, твоя обожаемая дочь всё ещё была бы жива, всё ещё бегала бы по дворцу, подшучивая над тобой! Только твоё прогнившее нутро убило её: отравило! Медленно… Думаешь, такая решимость возникает быстро?! Нет! Сколько ты издевался над Баррикой?! Сколько твои люди издевались?! Не пытайся ответить: ты не вспомнишь! Ты просто неспособен вспомнить такое! Но поверь: у неё было достаточно времени и достаточно боли, чтобы стать таким же бесчувственным зверем, как и ты! Зверем, способным убить дитя! И это ты сделал её такой! Ты сам взрастил убийцу. А твоя слепая надменная гордость не позволила тебе запомнить её – она вот уже несколько месяцев разгуливала по дворцу, натыкаясь на тебя, а ты – не вспомнил! Будь в тебе хоть немного больше от… от человека, ты бы вспомнил её! Ты бы узнал! И спас бы свою дочь, Фаяз! Но ты не способен помнить поступки, лица… Да ты даже имен не помнишь! Назовёшь её имя, Фаяз?! Как звали ту, которая расправилась с твоей дочерью прямо в этой комнате?! – она пронзительно продолжала смотреть на него, а он… Он почти ничего не видел, всё крепче и крепче сжимая рукоять кинжала. – Ты не помнишь! А как звали мою сестру?! Как звали ту маленькую девочку, над которой ты столько издевался?! Как звали девочку, которую ты убил просто так?! Как звали это невинное дитя?! Ты хотел сделать больно мне! Что ж, было больно! Но теперь ты знаешь, что я не убивала твою дочь! А вот мою сестру ты убил! Так что, Фаяз?! Как звали мою сестру?! – она с силой толкнула его в грудь, не замечая, как по щекам уже давно катились слёзы. В них не было ничего жалкого или слабого… Нет, только не в этих слезах: гнев, ненависть, боль. Вот только она их не скрывала – признавала, демонстрировала. Делала так, чтобы он больше не мог её ранить подобным. – Задам тебе ещё один вопрос, Фаяз! Всего один! Ты столько раз лез ко мне под юбку, столько раз пытался… сломать… «Чертовка», «дрянная, грязная шабихат», «дрянь», «сука»… Скажи, Фаяз, как зовут меня?! – она смотрела на него с неподдельным вызовом. Он же лишь ощущал накатившую пустоту. Ощущал и то, о чём никогда не позволит узнать ни одному живому человеку. Она ждала ответа. Не дождётся – она была права: он не утруждал себя помнить такие мелочи. - Видишь, Фаяз: я права! Смешно выходит: ты так ненавидел и презирал своего отца… Он тоже пытался залезть ко мне под юбку, но он лез под неё с моим именем на устах. А ты… Спи на полу, как жалкая побитая псина! Она затушила свет, легла в постель. Он же… Будто ослеп. Ночь была лунная, света даже без ламп хватало, но он будто ничего не видел, кое-как по памяти добравшись до софы. В ушах звенело, во рту пересохло, в глазах… Она сама не заметила, как уснула, хотя была уверена, что сегодня этого сделать не получится: слишком насыщенной оказалась бессонная ночь. Да ещё и Фаяз, чьи пальцы так и не покинули рукояти кинжала, остался в её спальне. Убьёт? Больше не проснётся? Что ж, не самый худший вариант, если будет также быстро, как с Баррикой. Хоть это слово она смогла сдержать. Слов, данных сестре – нет, а Баррике – да… Она выпала из зыбкого сна, резко вздрогнув. В комнате стояла тишина. Лунный свет заполнил спальню, скользил по стенам с изящной резьбой, по дорогим коврам, по ажурным перегородкам, освещая достаточно… Едва уловимый звук послышался слева. Боясь любого шороха, она аккуратно, стараясь не обозначить своего пробуждения, повернула голову. Прислонившись спиной к её кровати, на полу, сидел Фаяз, склонив голову… Сидел и наблюдал, как лунный свет медленно подбирается к тому месту, где ещё совсем недавно алело кровавое пятно. Тогда она впервые увидела в его глазах слёзы. Она впервые видела, чтобы он не скрывал свою слабость, не таил её. Впервые видела его искренним. Хоть в какой-то эмоции. В боли. В боли он оказался искренен. Сейчас она видела его слёзы во второй раз. Теперь он скрывал их. Надеялся скрыть. Он просто прожигал взглядом пол, позволяя слезам котиться по щекам, застревать в отросшей щетине. - Наслаждаешься? – он даже не повернулся к ней, не стал смотреть. Но и лицо прятать не стал, позволяя смотреть, позволяя видеть себя вот таким… Мужская слабость дороже всего обходится видевшей её женщине… Но она просто смотрела, не ответив. - Наслаждайся! – он говорил тихо, но слова его отражались эхом в голове. – Наслаждайся, пока можешь! – немного подумав, он добавил: - Еварис!