Часть 8

В ту ночь он выполнил всё, что хотел. Разобрался с казначеем, окончательно склонив в свою пользу; разобрался с юстициаром, вскрыв ему горло; навестил Малику… Дочь похоронили в семейном склепе очень быстро – она же не султан, чтобы устраивать пышные поминки и проводы. Быстро и просто. Не сообщив ему. Ни единой весточки. Даже мать не постаралась. И он не простит. Что ж, ничего удивительного: семьёй их всех делала лишь кровь и жажда власти. Ещё иногда ненависть друг другу. Оттого какой-то странной и непонятной казалась тоска шабихат по родным: было бы из-за чего переживать! Так он думал раньше. А потом заметил в её глазах отражение собственной боли и отчаяния. Оказывается, кто-то ещё мог любить родных так же сильно, как и он дочь. Камень маленького саркофага холодил лоб, не позволяя голове разорваться на части от боли воспоминаний. Он уже давно перестал ощущать колени, продолжая стоять на них, прижавших к холодному камню лбом, обнимая. А голову терзали одни и те же мысли: она уже никогда не вырастит; он не увидит, какой красивой она стала; она никогда не научиться танцевать, не научится ездить верхом; он не научит её пользоваться оружием – она любила наблюдать, как он тренировался. - Ты же просила научить, а я… - слова слетели с губ и утонули в тишине. На губах – соль и горечь. Не научил и не научит. Ещё она любила лошадей. И не любила, когда он ездил на охоту – после его возвращения, она, уперев руки в бока, всегда ругалась: как он посмел и, главное, зачем, убить несчастную зверушку? Ему даже пришлось избавиться от всех чучел в библиотеке. Чучела, конечно, по большей части были отцовскими трофеями, что лишь прибавило ему решимости в освобождении от них помещения, в котором так нравилось играть Малике. Да, именно играть – по центру книжного зала в полу была выбита золотом и обсидианом шахматная доска. И фигуры были в половину самой Малики. Она же пришла в невероятный восторг, когда впервые увидела их, начала спрашивать, как играть… Тогда он впервые ощутил себя плохим отцом – не мог объяснить, что к чему. Не знал: считал, что книги и шахматы – для хитрецов или слабаков, вроде Исхана или Самеха. Он предпочитал оружие, но ради дочери… Сколько же ночей и дней он потратил, чтобы научиться самому – и мысли не допускал, что тому, от чего так загорелись её глаза, будет учить кто-то другой. Научил. Рассказал. А потом послушно переносил шахматные фигуры по одному её приказу – ей их было точно не поднять. Ну, её приказы он был готов выполнять с охотой. Так у них появилось общее увлечение, о котором мало кто знал. А потом она как-то прокралась, незаметно проскочив мимо стражи, в комнату, где он тренировался. Он тогда чуть оружие не выронил, услышав аплодисменты и радостный смех: - Так похоже, что танцуешь! Он, тяжело дыша, убрал оружие в ножны, отослал того, с кем тренировался. Ловким и быстрым движением бросился к ней, стараясь поймать. Звонко засмеявшись, она бросилась носиться по комнате кругами, пока он одним прыжком не перехватил её. - Ты весь мокрый и потный! Ты пахнешь! – она смеялась и пыталась вырваться из его рук, однако каждый раз всё равно целовала в щёку, не боясь колючей щетины. – Фу! – и снова смеялась. И снова целовала. - Тогда не стоило со мной в догонялки играть! – он обиделся на показ, отвернулся, разжимая руки. - Чего ты как маленький?! – Малика рассмеялась, толкнув его рукой в бок, но с колен слезать не стала, буквально повиснув на нём. Снова чмокнув в щёку, она окончательно его обезоружила. – Да, мокрый и пахнешь! Зато какой высокий! И красивый! И волосы чёрные и вьются, как у меня! – она запустила ладошки в его волосы, попытавшись пригладить буйные вихры. – И сильный! А ему ничего, казалось, больше и не нужно было – улыбался так, что аж губы после болели. Лучшей оценки он ни от кого никогда не слышал. И больше не услышит. - И танцую хорошо? – он усмехнулся, подшучивая над дочерью. - Я не сказала, что ты танцуешь! Я сказала, что похоже, что танцуешь! – она спрыгнула с его колен, глядя на него, как на маленького ребёнка: - Я уже большая! Знаю, что ты драться учился! Он рассмеялся: - Драться я уже давно умею. Я просто тренировался! - Чтобы оставаться самым сильным? - Да! И самым быстрым! - А меня научишь? - Тебя? Зачем? – он опешил от такого вопроса. - Тоже буду уметь! Буду с тобой на войну ходить, чтобы защищать! – она стала серьёзной, внимательно глядя ему в глаза. – Тебя же кто-то должен защищать! - Нет, не должен! И уж точно не ты – это я должен защищать тебя! - Потому что я девочка? – она обиженно надула губки, отвернулась, пряча слёзы. – Мне все говорят: то нельзя, это нельзя – девочке нельзя ловить жуков, нельзя быстро бегать, нельзя передразнивать нянек… - Это потому что ты – моя дочь! – он снова притянул её к себе, прижавшись лбом к её крошечной в сравнении с его голове. – И я люблю тебя. Поэтому и буду защищать! А на счёт того, что говорят… Я разрешаю тебе и бегать, и ловить жуков и дразнить, кого захочешь! Они ничего не посмеют тебе запрещать! Только я… - Правда? – она обвила тонкими маленькими ручками его шею, снова прижавшись. - Меня только не передразнивай, хорошо?! – он проговорил с улыбкой, поглаживая дочь по волнистым чёрным волосам – этим она пошла в него. - Обещаю! – немного подумав, она снова спросила: - А драться-то научишь?! - Ах, ты ж хитрюга?! Ты специально всё? – он рассмеялся, раскусив её коварный план. «И это она ещё маленькая… Что ж будет, когда подрастёт?!» - ужасы отцовства тут же пронеслись перед глазами. Особенно свадьба… - Знаешь, может, это и не такая уж и плохая идея! Научу! Только подрасти немного! - Хорошо! – она снова рассмеялась, снова поцеловала. - Нашли! – няньки вбежали в комнату, в ужасе осознав, кому эта комната принадлежала – его во дворце боялись не зря, прислуга вообще шарахалась: приучил, чтоб по струнке ходили. – Шахзагир, простите! Не уследили… Под его взглядом они выскочили прочь. Позже он приказал страже выпороть их до крови – в тот раз ничего страшного с Маликой не случилось, но от одной мысли, что она могла исчезнуть навсегда, стало дурно. А совсем недавно он начал учить её читать и писать. Нет, конечно, учителя во дворце были. Лучше. И они неплохо справлялись, но ему не нравилось, что он хоть чего-то не мог дать дочери: старался всё делать для неё сам. Она – его отдушина, его спокойствие, его слабость. И им нравилось проводить время вместе. Чтобы научить её писать быстрее, он даже стал подрисовывать рядом с буквами смешные картинки. В этом же стиле он даже направил записку шабихат… подшутив. А как она его встречала! Когда он вернулся из военной экспедиции в Алмазар злой, как чёрт – ему не позволили забрать заслуженный трофей – она бросилась к нему, захлёбываясь слезами и соплями, что никак не было достойно маленькой принцессы. Обнимая его, уткнувшись ему в шею, она плакала и говорила, что ей плевать, как она сейчас выглядит. Главное, что он вернулся. - Честно-честно? Не единой царапинки?! – она смотрела на него круглыми мокрыми от слёз глазами, не веря своему счастью: отец был жив, не был ранен… - Был бы ранен, смог бы так?! – он, сохраняя наигранно строгое лицо, что всегда её смешило, приподнял, изогнул правую бровь. Резко, чего она совсем не ожидала, он подбросил её над собой, тут же поймав и крепко прижав – своё сокровище он никогда не отпустит. Она снова звонко смеялась, пока… - Дядя Исхан! – Малика любила всех без исключения: соскочив с его рук, она бросилась к Исхану. Глядя, с какой радостью она бросается ему на шею, как ласково и неподдельно улыбается ей в ответ его брат, он даже на миг подумал, что плевать ему на право крови. Только бы она и дальше так улыбалась. – Исмаил! Ты тоже жив! – она запрыгала на месте, радостно хлопая в ладошки. Однако как бы она ни радовалась Исхану, но отойти от отца надолго не могла. Её любовь была его безраздельно: ему ни с кем не нужно было биться, чтобы она его любила, не нужно было ломать себя, чтобы заслужить ласковое слово… Она его любила просто так. - Пойдём домой! Пойдём скорее! Я покажу тебе, как танцевать научилась! – она звонко голосила всю дорогу домой, сидя в седле перед ним, рассказывая, что теперь, как взрослая, умеет ходить, ровно держа спину. Правда, как оказалось, ей это не нравилось – так было слишком неудобно пинать камешки и рассматривать насекомых в траве. – А ещё няньки сказали, что когда пойдёт кровь, танцы будут помогать от боли! Почему должна кровь пойти? Почему будет больно? У тебя тоже кровь идёт?! Он спешно осмотрелся по сторонам, надеясь, что наивного и простого вопроса дочери в его адрес никто не расслышал. Однако стоило только наткнуться на Исхана, который старательно прятал улыбку под его гневным взором, как он вознес проклятия всем богам, что не догадался поехать с дочерью наедине! Он в ужасе уставился на дочь, не зная, что ответить – на эти вопросы он едва ли сможет хоть когда-то дать внятный ответ, даже если перечитает всё, что есть в библиотеке. Как же он страшился тогда момента, когда она станет настолько взрослой. А теперь… Тот день запомнился как-то необычайно красочно. Даже Исхан стараниями Малики не раздражал как обычно – раз дочь тянулась к нему, то… Всё же, в них была одна кровь. Но потом, всего через пару дней, было ещё одно покушение на него – попытались отравить, подсыпав что-то в воду в покоях. И так уж вышло, что выпил её один из его шпионов. Он же… Он же, приказав избавиться от тела и не поднимать шум, понял окончательно, что вся его семья – это Малика. И семьи этой он чуть не лишился – девочка забегала к нему в комнату за пару минут до шпиона. Тогда его до панического ужаса сковала мысль, что было бы, если бы она захотела пить? Что было бы, если бы он сам налил ей… Всё. С того момента он провёл черту, провёл грань: Солиманы – с одной стороны, он с Маликой – с другой. Теперь же за этой гранью он остался один. Как и было раньше, до её рождения. Без тепла и любви. Уходить не хотелось, не хотелось бросать её, оставлять одну среди холодных саркофагов и тишины. Она любила солнце. Любила музыку. Невыносимо было осознавать, что её последнее пристанище – здесь! Без него… Камень опустился на камень – небольшая, искусно вырезанная из ярчайшего нефрита шахматная фигурка королевы осталась одиноко стоять на могильном камне. На горизонте уже забрезжил рассвет, когда он покинул дворец. После Малики он навестил ещё и кабинет Аймана, так что теперь стопка его же писем прожигала дыру в груди. Правда, больше жгли кожу не письма, а тончайшая шелковая ткань, которая совсем недавно покрывала нагое тело шабихат… А запах, её запах, которым была пропитана ткань, сводил с ума. Даже вдали от неё… «Всё-таки, не просто так в покои мои зашла в тот раз! Не заблудилась, дрянь!» - желваки начало сводить от злости. Вороной конь, высокий, как и он сам, пересекал очередной бархан – в этот раз он решил укрыться чуть дальше от столицы. Да и дельце было: всего-то и нужно было дождаться, когда караван Исхана вернётся в столицу… Он же направится дальше, пропустив их, убедившись, что его никто не заметил. «Значит, против меня играла, шабихат?!» - злило. «А чего удивляться?! Она честно сказала, что ненавидит все драгоценное семейство Солиманов!». «Меня – особо!». Нежное розовое небо сливалось с горизонтом, утопая в песках – природа была безмолвна и неподвижно прекрасна сегодня. Лишь солнце тонкой полосой начало подниматься над горизонтом. «Значит, всё же с Айманом…». «А как бы она ещё к нему подобралась? К этому лицемерному ублюдку в доверие втереться не так и просто!». «Спрошу! Она за каждое письмо ответит при следующей встрече!» - барханы сменяли друг друга, ничем особо друг от друга не отличаясь. Как и мысли. «Ещё и зубы в ход пустила!» - от этой мысли отчего-то стало и смешно, и совсем немного, но по-детски, обидно. Но как бы он ни пытался занять свои мысли чем угодно, они неустанно возвращались в холодный семейный склеп. Солнце поднималось всё выше. Он остановил коня на вершине бархана: то ли озираясь кругом, то ли… любуясь. Никого рядом не было – куда не брось взор одни лишь пески. И солнце. Солнце, которое будто поднималось из-за песка для него, мягко и неторопливо заливая мир кругом нежнейшими цветами. «Она любила солнце… Рассветы любила…». Так он и застыл, не в силах отвести взгляд. Он прощался, а солнце – здоровалось.