Часть 10

До отвращения знакомый голос прорычал прямо над ухом, спины коснулось чужое тело, лишая возможности отступить, загнав в ловушку. В следующий миг сильные руки грубо развернули её, тут же схватив за подбородок, грубо вжав в дверь: - Чем же Исмаил заслужил подобное? Уж не тем ли, что на пузе пресмыкается перед Исханом?! Или не тем, что сам тебя в клетке запер по приказу Нардин? О! Как распахнулись твои глаза! А ты и не знала?! Сообщаю! – Фаяз склонился к её губам: - Это он лично отнёс тебя в казематы! Запер! Если слова его и задели, то она быстро собралась: грубо толкнула в грудь, но как всегда – бесполезно. - Что ты вообще здесь делаешь?! Стражи в два раза больше, Исхан и Айман уже на несколько раз обыскали столицу! Даже знать тревожили, а ты… - А я – прямо у них под носом! – он усмехнулся хищно: - К чему такое беспокойство? Неужели переживаешь за меня, шабихат?! - Переживаю, что ты, если тебя схватят, потащишь за собой и меня! - Вот как? Что ж, тебе не стоило помогать мне расправляться с той девкой – месть дорого стоит! А ты пока ничего не заплатила, - он пропустил прядь её волос между пальцев. - Пусти! – каким-то удивительным, неведомым ему образом, она выскользнула из его хватки, буквально выпорхнув из его рук. - А псине рыжей позволила! – челюсть сжалась до боли. – В следующий раз в его крови тебя умою, если позволишь к себе прикоснуться! – и снова рука его легла на рукоять верного кинжала. Она улыбнулась хитро, фальшиво, отступая назад – она уже сама знала, какой будет реакция: - Тогда придётся готовить целую ванну: с Аймана, Исмаила и Исхана крови будет достаточно! Звон стали наполнил комнату – кинжал теперь надёжно лежал в крепкой руке. Должно быть, выглядел он сейчас жутко: она испугано округлила глаза, уже жалея о своих же словах. Стоило ему сделать шаг в её сторону, как она запрыгнула на кровать, прижимая к стене у изголовья: будто это могло ей помочь сбежать от него. Но он действительно был зол. Понимал ведь, что провоцировала специально, но… Но стоило только представить рядом с ней Аймана или Исхана, сразу же тянуло убивать. И её вместе с ними, чтобы потом, оплакав тело, окончательно позволить себе превратиться в зверя. Не помня себя от злости, прямо в грязных сапогах, он вскочил на чистые шёлковые простыни, покрывавшие её постель. Ещё шаг – и снова она прямо перед ним, вжимается в стену, дрожит от страха, но всё равно упрямо смотрит в глаза. Загнанная в угол кошка. - Будь осторожна со своими словами! Я исполню их, не моргнув и глазом! - Видимо, с бывшими наложницами ты вообще забыл, как моргать! Он усмехнулся, пожал плечами: оправдываться он не собирался. Да и не в чем: он всё сделал правильно. Султан умер – его гарему, пусть и попавшему в немилость, пора вслед за ним! Всё равно в их существовании больше не было никакого смысла: трон будет его, а донашивать за Эмирханом он ничего не станет! Так что, ещё не став султаном, он уже начал прибираться в стране – казначей был на его стороне: не зря же первым делом показал, сколько золота из казны уходило на бывших шабихат Эмирхана. Даже удивительно. - Не ревнуй, шабихат! – он снова мог ощущать уже такой привычный запах. – Лучше радуйся, что ты не попала в их число – я никогда не стану использовать то, что использовал однажды Эмирхан! От её жестокой и злобной улыбки всё внутри сжалось, чтобы в следующий миг взорваться. - Ты уже использовал! Ты уже касался меня, целовал… И каково это – брать то, что принадлежало отцу? - Не ври, шабихат! – он снова почти не контролировал гнев, снова готов был сделать ей так больно, чтобы она прочувствовала его злость и горечь от её слов, чтобы впредь думала, что говорит… ему. – Я же знаю, что твой титул дихшат намного опередил твои заслуги в постели султана! – он рычал ей в лицо, будто надеялся, что от страха она извинится, заберёт слова назад, успокоит… - И если бы он не умер сам, то я бы сам ему помог: ты всё равно бы не успела согреть его дряхлое старое тело! «О пощаде будешь молить!» - он рычал про себя, а внутри какой-то чужой противный голос всё сбивал с мысли: «Как Исмаила молила?!»… И снова перед глазами всё поплыло от ярости: нет, она не молила, она просила… Его же… Сколько же раз он слышал мольбы о пощаде, сколько раз его умоляли отпустить, дать сбежать… да даже убить, лишь бы не терпеть мучения. Но просить – никогда! И никогда бы он не подумал, что может позавидовать такой ничтожной вещи! - Сам?! Ты действительно думаешь, что он умер сам, Фаяз?! – а вот теперь в глазах, что смотрели на него снизу вверх, почти не моргая, всё замерло: она была серьезной. И нет, она не выпалила что-то от страха: она сказала почти прямо. И теперь ждала его ответа: он сделал ход, когда пригвоздил её сорочку посреди вырезанного гарема, она сделала свой ход прямо сейчас… Внезапно повисшую тишину нарушала лишь музыка, что тягучими, издевательски-медлительными ритмами разносилась по всему дворцу из зала наложниц.   Давно он не испытывал подобного чувства, подобного смятения: верить или нет… Но ответ он уже знал – ещё в день смерти султана, когда она вышла из его покоев, когда только-только объявили о его смерти, он заметил это в её глазах: наслаждение и успокоение. Возмездие… Он легко мог распознать убившего однажды – каждый раз видел этот взгляд в зеркале, но в тот день подумал, что обознался. Выходит, нет. - Совсем обезумела, признаваясь в подобном?! – впервые за очень долгий срок в нем проснулся страх. И снова он делал совершенно, не то, что хотел, а то, что было правильным – она должна была запомнить… И снова он сжал её горло, заметив на коже хорошо спрятанные синяки, которые так хорошо, даже идеально попадали под его пальцы – его отметины. - НИКОГДА! Слышишь? Никогда не смей больше произносить подобное! За такое и Исхан не пожалеет! - А я разве сказала, что это моих рук дело?! – ей было тяжело дышать, но она до последнего пыталась издеваться над ним. Будто не боялась, будто привыкла к подобному… - Что же тебя так взбесило в моих словах? Он разжал руку, почти любуясь свежими отметинами своих рук на хрупкой шее. - Что ты знаешь? Она снова усмехнулась: - То, что может помочь тебе избавиться от кое-кого, кто метит на трон! - Ты же не зря тянешь время?! Что ты хочешь взамен?! – вопрос, который хотелось выплюнуть: какое же он испытывал наслаждение, понимая, что их объединяет столь жгучая ненависть к Солиманам. И плевать, что он – один из них! И плевать, что сильнее всех она ненавидела именно его! Забавно, но раньше ни с кем подобное сильное чувство делить ему не приходилось. А гадкий вопрос сводил всё к банальной выгоде… - Чего я хочу?! – она наклонилась вперед, слегка оттолкнув его: всего на полшага. – Хочу наблюдать, как ты живёшь, страдая, и подыхаешь, мучаясь! Хочу наблюдать, как ты гниешь заживо, понимая, что у тебя нет и никогда уже не будет ничего хорошего! Сможешь устроить?! «Зато честно!». Как же его подкупала подобная честность – он, жестокий убийца, совсем недавно почти в одиночку зарезавший с десяток женщин; вскрывший горло её матери; замучивший её сестру, стоял перед ней с обнажённым оружием, а она так горячо и так честно прямо ему в глаза признавалась в своей ненависти к нему, зная, ни на миг не забывая, кто перед ней. Как же подкупало… Как же очаровывало… Как же возбуждало… Он нахмурился: - Не скажешь сама – я выбью из тебя это! - А я буду кричать и вопить – да, проживу недолго, зато и тебе долго не жить после такого: не успеешь сбежать! - И какой же тогда смысл, если не сможешь насладиться моими страданиями, коль будешь уже мертва?! - Смысл в том, что тебя безумно злит, когда ты чего-то не можешь получить! – теперь уже она шипела ему в губы, ошибочно полагая, что взяла над ним вверх. «Пусть ещё несколько мгновений насладиться заблуждением!» - да и он ещё немного полюбуется: в неподдельной злобе и мстительной стервозности она была прекрасна. Ему нравилось видеть её такой… Отчего же тогда в ушах вновь и вновь звучал её нежный голос, искавший поддержки и защиты… Исмаила? Почему этот раб мог насладиться подобным, а он, будущий султан – нет?! Почему нутро грызли ревность и зависть? - Я могу получить всё, что захочу! – он внимательно, больше не насмехаясь, смотрел на неё: ему уже не было смешно. Было… боязно. Волнительно. – А ты, шабихат? Можешь? – рука дрогнула, когда он непривычно нежно, почти не касаясь, провёл пальцами по выбившейся пряди волос, будто желая стереть прикосновения Исмаила. Вот только о псине Исхана в этот момент он совершенно не думал. Думал лишь о том, какими глазами она смотрела сейчас на него; о том, что успел, оказывается, соскучиться не только по её запаху, но и по ней самой. Как так вышло, что раньше подобного в его жизни не было? Она не отпрянула, не отстранилась, лишь смотрела на него, не веря, а после… Рассмеялась зло и холодно, выжигая в нём всё, что, казалось, едва начало прорастать внутри, растоптав, уничтожив, выдрав с корнем: - Ты жалок, Фаяз! Как же ты жалок! – она продолжала смеяться, а он продолжал выгорать внутри: - Можешь получить всё, что хочешь, говоришь?! А вот и нет! Знаешь, чего ты никогда не получишь?! Заботу! Поддержку! Нежность! Ничего этого у тебя не будет! Оттого тебе только и остаётся, что повторять за другими: понравилось, какой я была с Исмаилом? Как мягко с ним говорила? Решил, что и тебе достанется хоть капля моей нежности и заботы, если просто повторишь за ним?! Знаешь, что в тебе самое жалкое? Ты не понимаешь! Ты не понимаешь, что ни ласку, ни нежность, ни любовь не нужно завоёвывать – ими делятся просто так! Ни за что! А ты даже этого ничто дать не можешь – только уничтожать и разрушать! Так чего же ты ждёшь?! На что надеешься?! И не… Он сжал верх её платья в один миг, лезвие завершило начатое отточенным движением. Ткань затрещала, она замолчала, в следующий миг застыв перед ним полностью обнажённой. Он отшвырнул разорванную ткань в сторону, лишая её возможности прикрыться, с силой скинув её с кровати, поставив голой посреди комнаты. Сам же сел на мягкую постель, глядя на неё тяжело, неотрывно. Наверное, впервые глядя на великолепное, идеальное нагое тело, он не испытывал привычного возбуждения, вожделения, похоти… Лишь горечь. И обжигающее одиночество. - Ты будешь танцевать! – слова его будто попали в мелодию, что доносилась из комнат наложниц. – Для меня! - И не подумаю! – оскалившись, она гордо вскинула голову, даже оставшись абсолютно голой: выставила себя напоказ, будто ещё раз говоря, что ему она не достанется. - Ты будешь танцевать люхнюль! Для меня! Сейчас! – он рявкнул: как обычно. Она же отчего-то вздрогнула. «Рано вздрагиваешь: я ещё не сказал, почему ты будешь с радостью отплясывать передо мной, после встав передо мной на колени и сделав всё, что и прикажу!». - Глухой? И не под… - Ты будешь танцевать для меня! Будешь стоять передо мной на коленях! Будешь сосать и вылизывать мой член, так, как я прикажу! А потом сама оседлаешь меня, выполняя любой мой приказ! И если ты ещё не поняла, выбора у тебя нет, если ты желаешь узнать, где, как собака, зарыта твоя сестра! «Видела бы ты сейчас себя, шабихат! Видела бы ты, какой мигом стала слабой и жалкой: просто очередная напуганная и слабая девка, которая выполнит любой грязный приказ наследника! И почему же я так хотел тебя раньше?!». Ему действительно нравилось ломать. И вот он… сломал: нашёл, наконец, куда ударить так, чтобы она больше не смогла подняться. Вот только и она его сломала. Вдребезги. Музыка звучала, издеваясь над ним, над ней. Весь мир издевался над ними. А они – друг над другом. Она опустила голову, длинные чёрные волосы закрыли лицо. - Ну же, дихшат! – от этого слова она снова вздрогнула, сжавшись: настолько непривычно было слышать из его уст. – А как же твоя хвалёная любовь к сестре?! Как же семейная верность?! Как же преданность?! Или это просто красивые слова из лицемерных уст?! Так и не подняв головы, она плавно взмахнула руками, вскинув их над головой, начала танец. Он так долго фантазировал о том, как это будет, когда он, наконец, подберётся к ней так близко. Когда сможет снова посмотреть на неё, танцующую, но не для всех кругом, как в тот раз, а лишь для него… И вот теперь… Ничего. Пустота. Мёртвая. - Убери волосы, иначе я их под корень срежу! Она тошнотворно послушно взмахнула головой, волосы волной упали на спину. Часть из них прилипла к покрытому испариной телу – ничего более вызывающего и возбуждающего он не видел. Ничего. Пустота. Мёртвая. Холодно. Отчего стало так холодно, когда должно было стать жарко? Музыка звучала, она безупречно двигалась – холодные пустые движения, в которых не было ничего, кроме безупречно заученных и отрепетированных взмахов рук, поворотов, изящного движения кисти… Всё фальшиво и пусто. Он отстегнул кинжал, скинул кафтан. Следующим он снял пояс, сложив его вдвое, показав ей, отложил на кровать. Близко. Под руку. Пусть знает. - Подойди! На колени! – он дёрнул её за руку, опуская себе между ног. – Раздень меня! Ну же?! Чего ждёшь?! Или уже плевать на сестру?! Дай угадаю! – он притворно ласково гладил её по голове, наблюдая, как она дрожащими руками распутывает вязки на его штанах: руки тряслись так, что всё не выходило. Ещё и вздрагивала от каждого его прикосновения, когда он снова и снова гладил её по голове… Должен бы наслаждаться, а его тошнило! Но он продолжал, наблюдая, как она смотрит на его вставший член, наконец справившись со штанами. - Дай угадаю: прямо сейчас ты смотришь на мой член и думаешь, а так ли важна тебе мёртвая сестра? Мёртвым же всё равно, где лежать: в красивом гробу или в безымянной яме! Стоит ли оно того?! Ведь ты – жива! Тебе не всё равно на свою гордость, которую я так похабно и низко топчу прямо сейчас. Стало быть… Он заткнулся на полуслове, когда губы коснулись плоти, мягко облизав. Только и смог, что прорычать что-то невнятное, пока она снова и снова орудовала языком, губами, ртом… не глядя на него. Ничего. Холодно. Пусто. Но тело брало своё. Он брал своё. - Мне даже жаль султана! – дыхание его чуть сбилось, участилось. – Умер, не попробовав твой язык! Или всё же звание дихшат не просто так получила?! – он с силой, грубо, надавил на её затылок, насаживая глубже. – Старайся лучше, иначе до ночи не управишься! Ничего. Холодно. Пусто. - Ну же, дихшат! Где твоя дерзость?! Какого это: стоять на коленях и ублажать кого-то столь жалкого?! – сердце начало бешено колотиться, тело готовилось к разрядке. Ещё чуть-чуть… Ему хватило ещё нескольких движений. Кончил. Ничего. Холодно. Пусто. Отпихнув от себя, даже не взглянув на неё, он спешно оделся, вернул кинжал на место. Он направился к двери, она так и продолжила сидеть на полу, обнажённая, низко склонив голову. - Ты обещал! Будто клеймом прижгли: голос холодный, спокойный, властный. Голая, растрёпанная, испачканная – он видел собственное семя на её коже – она вскинула на него глаза, в которых не было и следа покорности или… «Неужели не сломал?». О себе такого он сказать не мог. Переиграла. - Сходи на кладбище в нижнем городе! – он вышел из её комнаты, точно зная, что не встретит в коридоре стражу: Эмира очень хорошо отвлекали в темнице (Исхан не мог придумать ничего лучше, чтобы развязать ему руки – без Эмира, который знал о нём, он мог свободно передвигаться где угодно), а остальные… Остальные давно служили ему, докладывая о всех визитах в покои шаб… дихшат! Песок, гонимый ветром, стелился низко, у самых ног, перекатываясь, будто вода. Нижний город, окружённый с трёх сторон барханами, всегда утопал в песке. Растений здесь почти не было. Редкие чахлые цветы и деревья резали глаза на однотонном фоне. Хорошо, что ветер стелился по ногам, гоняя песок – можно было не закрывать лицо. Достаточно и простой накидки, чтобы не привлекать к себе внимания. Она не позвала с собой Эмира: ловушка? Плевать! Пусть будет ловушка. Почему же тогда после всего, что произошло, она верила Фаязу? Смысл ему лгать? Она покинула дворец не сразу – долго не получалось отмыться… И сколько бы она ни готовила себя к тому, что это должно было рано или поздно случиться – такова цена поводка Фаяза – всё пошло прахом: было всё также больно где-то в груди. Почему же тогда в прошлую их встречу всё было как-то иначе? Почему проклятое тело так откликалось? И почему сейчас… Ни похоти во взгляде, ни лишних касаний… Ничего. Холодно. Пусто. - Еварис? – она резко обернулась, вздрогнув от незнакомого голоса. Высокий, худой мужчина притаился в тени дома, за которым начиналось кладбище нижнего города. «Всё же ловушка…» - она была готова даже рассмеяться. Напоследок. Почему же внутри всё продолжало кричать, что… - Идем! – он кивком головы приказал следовать за собой. Могильные плиты утопали в песке, на каких-то были надписи, какие-то были абсолютно пустыми. Чем дальше, чем глубже они заходили, тем на удивление зеленее и прохладнее становилось кругом. Каблуки гулко застучали по белым каменным ступеням, что вели вниз: слева теперь оказалась каменная стена, увитая плющом, а перед ней – цветущий сад, среди зелени которого то тут, то там виднелись плиты и даже склепы. - Туда! – мужчина указал рукой на белоснежную плиту под кустом нежных пионов. Она шла, считая стук собственных каблуков – настолько всё казалось нереальным. Земля под плитой была свежей. - Перезахоронили на прошлой неделе. Мужчина ушёл, а она… Только и смогла что, до самой ночи стоять напротив, вчитываясь в вырезанные на белоснежном мраморе слова: «Алиет Машаль». И ниже надпись: «Безвинный путь прервался в муках, Убийца стережёт покой твой…».