Часть 17

- Покои готовь! – он устало и зло бросил раскланявшемуся перед ним торговцу, который уже порядком обогатился за счёт регулярных «разбойных» нападений на его же караваны. Так что здесь гостем он был желанным. Тем более что они откровенно желали позже нанести ему ответный визит, но уже во дворце, перед его троном… - Шахзагир Фаяз! Рады Вам! – Карим тут же отдал спешные распоряжения, лично распахнув перед ними двери своего скромного по меркам дворца, но абсолютно нескромного по меркам даже местной знати, дома.  Кругом всё утопало в тонких ароматах масел и специй: Карим был единственным, кто торговал в Караше – крупном провинциальном городе – всем, чем только мог. А мог он многое. К примеру, мог утаить и позже перепродать оружие, оставшиеся от погибших солдат сопровождения в ходе разбойного нападения. Мог скупить разом всю партию товара у мелкого торговца, мог выгодно перепродать в страны, торговля с которыми была запрещена… Он же ему ничего не запрещал: Карим исправно отчислял ему солидную часть, мечтая занять пост при новом султане. Фаязу же было нужно надёжное укрытие – его прошлое убежище было обнаружено, когда у него выкрали женушку Исхана. Но те развалины старинной крепости почти в столице никак не подходили, чтобы сберечь шабихат. Здесь, в удалении от дворцовых интриг, он и собирался её спрятать. Впрочем, «спрятать» - не самое подходящее слово! Никого прятать он уже не собирался – глупо! После сегодняшнего вторжения в темницу пора было готовиться к открытому столкновению. Рано! Слишком рано! Но как есть: люди его уже отправились во все концы Жарифана и присоединённых провинций с призывом готовиться к штурму дворца, готовиться к битве. Вместо шести месяцев у него осталось лишь несколько недель в лучшем случае… Не прошло и десяти минут, которые они провели в абсолютном молчании, как жена Карима проводила их в подготовленные покои: пожалуй, он поторопился, неверно оценив этот дом, сравнивая его со столичным дворцом… По крайней мере, эти покои мало уступали резиденции Солиманов, хотя были меньше. Первым делом в глаза ударил красный цвет: ткани, кровать, постель, мебель… Красное с золотом. На полах – дорогие ковры: разоряя столько лет торговые караваны, он научился разбираться в качестве товаров. И уж сейчас он делал однозначный вывод: Карим ставил на него!  - Лучшие покои для шахзагира и его… - Прочь! – он не дал женщине закончить, отослав: еда и напитки уже стояли на столе. Большего им ничего не было нужно. - Купальни тоже готовы, шахзагир! – женщина, хоть и вздрогнула от его рыка, всё же нашла в себе смелость продолжить говорить, робко поглядывая на них, на их одежду в дорожной пыли. Была мудра, ибо говорила лишь по делу: ни одного лишнего слова! Ему нравилась такая бытовая мудрость. Усталость давала о себе знать – шабихат немного подремала в седле, прижавшись к нему, он же… не мог позволить себе такой роскоши. Теперь же отдых так и манил, хотя дел было много: теперь предстояло то, что он планировал растянуть на шесть месяцев, переиграть и сжать в несколько недель. А лучше – дней! «Не вовремя же ты захотела мстить, шабихат!» - притащив с собой во дворец Сечиль, он и не предполагал, что шабихат захочет поквитаться с дихшат Эмирхана так скоро. Он вообще, если честно, этого не предполагал: планировал разделаться после всего с ней лично!  Вино не разочаровало так же, как и покои, помогло хоть немного унять злость, раздражение и нарастающую тревогу. Впрочем, лучше вина отвлекала его шабихат… - Веди! – он в один шаг пересёк комнату, привычно грубо схватив непривычно молчавшую шабихат за локоть, ведя её за собой по коридорам. Чем ближе к купальням они подходили, тем больше цветных полотен было растянуто на верёвках посреди комнат и коридоров – приходилось постоянно их сдвигать, подныривать под них, ощущая прикосновение легких дорогих тканей к лицу, рукам… Купальни тоже не разочаровали: определённо, этот дом нравился ему уже больше дворца. Ещё бы не нужно было никуда уходить… А ещё в нем не было лишних людей. В нём не было чужих людей. Только шабихат. Остальных в расчёт он, как всегда, не брал. - Никого не нужно! Все прочь! – он огрызнулся на прислужниц, которые тут же оставили их вдвоём. Он перевёл на неё глаза, встретившись с пронзительным зелёным взглядом. Усмехнулся хищно, хитро: - Придётся самой мной заняться, шабихат! Не без удовольствия он отметил, как капризно она поджала губы, как нахмурилась, но взгляда не отвела. Снова будет язвить! А он-то уже стал волноваться, отчего она такая молчаливая с ним… - Я – дихшат, а не служанка! – тем не менее, она подошла ближе: томно, медленно, будто в следующий миг начнет танцевать перед ним. - Я уже говорил тебе – звание дихшат нужно заслужить! Займёшься этим, когда я стану султаном! – он не мог отвести взгляд от её плавных движений, когда она приблизилась к нему ещё на несколько шагов. – Или можешь начать прямо сейчас! От её коварной хитрой улыбки похоть мигом затуманила мысли, однако он, притаившись, ожидал, что же сделает она: наброситься на неё он всегда успеет. Теперь же было интересно наблюдать, как она собирается изводить его после того, как сама поехала с ним… А уж в том, что собирается, он не сомневался. - Когда ты станешь султаном, я буду далеко от тебя – во дворце Машаль в Алмазаре! – ох, она знала, как мгновенно вывести его из себя. Взбесить до слепых пятен пред глазами. До отчаянной боли под рёбрами: сам виноват – сам забыл об этом нелепом условии их сотрудничества. И как же сейчас терзала, колола и резала мысль, что это условие – единственное, ради чего она так бросилась ему на шею, ради чего так целовала… Целовала сама, сама обнимала… И даже мысль, что он мог в один миг разрушить договор – он увёз её из дворца, она больше не сможет помочь ему против Аймана или Исхана – не делала лучше: плевать на договор! Плевать, о чём они условились – это лишь холодный расчёт… Ему же была нужна её искренняя горячность под боком. Всегда! Искренняя! Так, чтобы она сама хотела быть… с ним рядом! И как это сделать, он не знал, ломая голову уже не один день: всегда что-то мешало принять очередную идею, что-то не давало покоя… И снова руки скользнули к кинжалу, вцепившись в рукоять. Она же лишь насмешливо проследила за этим жестом, ни на секунду не отводя взгляда от его рук. Улыбнулась… хищно! Томными глазами скользнула к вышитому золотой нитью кушаку, к месту, где сходились полы его кафтана, как всегда небрежно наброшенного на голое тело, опустились ниже… Скрывать возбуждение было бессмысленно – под одним этим взглядом и без того натянутые уже штаны стали ужасно мешать. А она продолжала издеваться: раз! Подняла взор, посмотрела прямо в глаза. Лишь на него. Кровь бурлила, кипела, изводила… - Раздень меня, шабихат! Сама! Своими руками! – голос уже стал низким, однако в нём сохранилась власть и сила: спорить с ним было бесполезно. И, похоже, она это понимала. Подошла, нахмурившись. - Когда-нибудь руки мои сомкнутся на твоей шее! - зло сверкнула на него глазами. Будто в подтверждение своей угрозы, она двумя руками сжала его шею, надавив ногтями на кожу. И тут же, будоража контрастом, расслабила пальцы, провела нежными ладонями верх, до самой покрытой щетиной челюсти, затем медленно, дразня и издеваясь, вниз – цепляя края кафтана, лишь едва проникая под него, лаская кожу груди, напряженного живота… Из транса его вывел звон пряжки ремня, к которому крепились ножны: пальцы, привыкшие к шелкам и маслам, удивительно легко и быстро справились с грубой кожей и металлом – он прикрыл глаза, стараясь гневливо не думать о том, где она научилась так быстро справляться с этим… Она же продолжала выполнять его приказ, изводя его же. Бережно положила ножны с кинжалом на стол, перед этим аккуратно убрав его ладонь с рукояти, дразняще скользнув своим пальчиками по его огрубевшим рукам. Узел кушака поддался легко – плотный чёрный шелк с золотой вышивкой был обвязан вокруг его торса в несколько кругов. Ей пришлось прижиматься к нему, горячо дыша в вырез кафтана, опаляя дыханием обнажённую кожу, пока руки её снимали, придерживая, кушак за его спиной. Он внимательно, будто околдованный, наблюдал за ней, вдыхал знакомый аромат пионов и яблока, стараясь не распалиться раньше времени, растянуть такое редкое, но такое блаженное спокойствие. Выходило с трудом: она ему в этом не помогала. Наоборот! Крушила его хрупкую выдержку: прикосновение горячих губ к груди заставило его рвано выдохнуть. Она же лишь убедилась в эффективности своих методов – отняв губы, провела по этому же месту языком, с ехидной  улыбкой отстранилась, наслаждаясь его реакцией. - С огнём играешь, шабихат! – свой голос он не узнавал. Себя не узнавал. Она молчала, улыбаясь. Она же, положив кушак рядом с кинжалом, запустила руки под полы кафтана, распахивая его, прикасаясь ладонями к коже, обводя тонкими пальцами каждую выступающую мышцу на груди, рёбрах, животе. Легко, будто танцуя под слышимую только ей музыку, она скользнула ему за спину: руки её снова оказались на его шее. Подцепив ворот, скользнула под него, помогая кафтану сползти с его плеч на пол, но этого он даже не услышал: руки её гладили плечи, спину, дыхание опаляло шею у самых волос. В следующий миг ледяная сталь обожгла кожу горла, отрезвляя ледяным ужасом и разочарованием – она посмела против него обратить его же оружие! «Убью!» - сжал кулаки до боли. «Так же ты хотела подобраться к Исхану, шабихат?!». Он напрягся, обдумывая, как будет убивать её! Как покарает за эту нелепую идиотскую попытку… За это предательство. А в ухо раздался насмешливый шепот: - Неужели ты испугался своего же клинка, шахзагир?! – она надавила чуть сильнее. И ведь знала, куда – сталь ощущалась прямо на артерии. Одно неудачное движение… - Скольких ты убил им?! Он вздрогнул, когда горячий язык заскользил по шее сзади. До самого уха, к которому теперь прижимались губы – ей пришлось встать на цыпочки, чтобы достать до него. - Молчишь? – она усмехнулась в ухо. – Представь иронию, если он же оборвёт и твою жизнь! Быстро и ловко, прямо перед его глазами, чтобы он видел каждое её движение, она прихватила кинжал – брат отлично научил владеть лёгким оружием. Не дав ему опомниться, она прижала самое острие кинжала к животу. Спустилась чуть ниже, к вздержке штанов. И тут же, доводя до исступления, прижалась губами к его шее, после прихватив зубами это же место. Прикрыв глаза, он тихо простонал, окончательно теряя последние толики проснувшегося было разума – своей выходкой она окончательно свела его с ума: нежное спокойствие сменилось напряжением, в миг охладившим разум, наполнив его болью предательства и отчаянием, чтобы буквально через миг снова заставить думать лишь об её губах, запахе, голосе… О ней. Кинжал легко вспорол пояс штанов, тонкие завязки. До ушей сквозь собственное тяжелое дыхание, сквозь бешеное биение сердца, сквозь хрип желания до него донесся едва различимый свист стали, которую прятали в ножны. И снова она плавно, грациозно, маняще возникла перед ним, будто видение. И снова его касались только её руки, которые быстро избавили его от последнего куска ткани. Она отошла чуть назад, пока он отбросил в сторону всю свою одежду, стянув попутно сапоги. - Ты… Она перебила с насмешкой, от которой он захотел её ещё сильнее, хотя больше уже было невозможно – она и сама теперь это видела, видела, каким твёрдым, набухшим стал его член, как сильно на нём проступили вены, как уже набухла головка, как…  - Я выполнила приказ, шахзагир: раздела! – в голосе было столько надменности, что не оставалось сомнений, с какой насмешкой она относилась к этому приказу: чертовка ничего не скрывала. – Будут ещё приказы?! – и снова она смотрела только на него, с ехидством ожидая следующего «приказа». Он, растягивая пытку, подошёл к купальне, борта которой были испещрены великолепной мозаикой, сел в горячую воду, которая доходила ему лишь до груди, откинулся на борт спиной, по-хозяйски глядя на шабихат. - Мой меня! – прорычал ей в глаза. «Твоя выходка дорого тебе обойдётся! Теперь-то тебе никуда от меня не деться!» - он осалился, пытаясь хоть немного усмирить всплывающие в голове картины того, как они проведут сегодняшний день, потом ночь, потом утро… И так снова и снова, пока… Она замерла, насмешливо улыбнувшись: она будто и не собиралась шевелиться, пока он сверлил её взглядом. - Не заставляй повторять, шабихат! – он сжал руки в кулаки, радуясь, что она могла их видеть: он тоже мог играть в эту игру. Сбросив лишь обувь, она подошла ближе, босыми ступнями касаясь воды, что растеклась кругом, когда он сел в купальню. Теперь почти перед его глазами был подол её платья в засохших разводах крови, которая пропитала ткань, пока он выводил её из темницы. Теперь они были испачканы этой кровью вместе. - Не мешкай, шабихат! Она повела плечами, недовольно глядя на него, начала распускать завязки платья. Долго, мучительно долго: он не выдержал, вскочил на ноги, смял её в охапку, опускаясь в воду вместе с ней прямо в одежде. Она удивлённо вскрикнула, вцепившись от испуга в его плечи. Испуг длился недолго – владела она собой отлично, что тоже выводило его из себя, сводя с ума так же, как сводил вид её тела, обтянутого мокрым платьем. - Я приказал не мешкать! – он усмехнулся, наблюдая, как она сердито пытается убрать мокрые волосы, а те всё путались, липли к мокрой коже, лезли в лицо. Она взяла лоскут ткани для омовения тела, приблизилась к нему, то и дело забавно путаясь в платье… - Руками, шабихат! Я хочу только твои руки! Она тут же грубо скомкала мокрую ткань, швырнув в него, вызвав лишь ухмылку – пусть и не надеется, что он выйдет из себя. Несмотря на вспышку злости, она подошла к нему, зачерпнула воду, плеснув на плечи, шею, грудь. И следом её нежные пальцы повторили путь воды. Снова и снова… Прошлись по спине, шее, намочили его буйные непослушные вихры на голове: с них теперь тоже стекала вода. Она повторяла эти прикосновения снова и снова, а руки её медленно, неторопливо спускались ниже, задержавшись на рельефном прессе, каменных боках, скользнув туда, куда уводили косые мышцы… - Достаточно, шабихат! – он так и не позволил ей прикоснуться: иначе не выдержит, сдастся первым. Отстранив от себя, он подхватил в воде мокрую ткань, с силой и треском высвобождая её из одежды. – Поднимись! – он не мог терпеть, что вода скрывала её тело. Хотелось видеть. Удивительно, но она не спорила: медленно поднялась… Вода ручейками заструилась по телу, подчёркивая каждый изгиб… Он дёрнулся вперёд,  привстал на колено. Повторяя её издевательски медленную манеру, он зачерпнул воду, плеснув на её шею, мягко проведя по ней ладонью, спустившись к мягкой идеальной груди: она могла сколько угодно кривить лицо и хмурить брови, но тело снова выдавало её – соски напряглись, набухли под его взглядом. Стоило ему только коснуться их, как она дёрнулась, неосознанно в следующий миг прижавшись к его ладоням, но… Но он больше ничего не стал делать: усмехнувшись, вновь зачерпнул воду, касаясь рёбер, скользнув руками по тонкой талии, очертив каждый изгиб живота, который как раз был на уровне его глаз. Язык сам нашёл пупок, обведя его несколько раз вокруг, пока мокрые руки гладили ноги: от ягодиц, по бёдрам, коленям к икрам… До самых щиколоток и обратно, пока язык спускался всё ниже. Внезапно члена коснулась её нога, лишив на мгновение дыхания от жажды прикосновений – тут же убрала ногу, оставив его желать её вновь и вновь. До боли. Он быстро перехватил её ногу, закинув себе на плечо, язык тут же, без промедлений, скользнул между её ног, мягко раздвигая мокрые складки, после резко и твёрдо пару двигаясь по набухшему клитору. И вот оно то, чего он так давно желал: она сцепилась пальцами в его волосы, застонав в голос. Здесь им не нужно было таиться или скрываться: он сбежал из дворца вместе с наложницей из гарема… Какие уж могут быть тайны?! Такой смелый и громкий стон вывел его из себя, заставив ускориться, углубиться. Язык скользнул внутрь, пока пальцы помогали снаружи – руки были свободны, не было смысла её держать: она сама прижималась к нему, притягивая ближе за волосы. «А ведь на корабле тогда всё было… иначе!». - Быстрее! – теперь приказы отдавала она. Ненадолго. – Быстрее, я… - она не могла говорить толком, лишь стонала, тяжело дыша. – Фаяз, я… И ведь знала, как сломить его! Оторвался от неё, сгрёб, усадив на борт купели, широко разведя ноги… Она больше не была послушной – тут же сбросила его руки, державшие стройные длинные ноги, чтобы в следующий миг обвить ими его талию, прижав к себе. Даже помогать себе не пришлось – она сама насадилась на него, притянув ногами к себе. Громкий протяжный стон… Его – слишком долго терпел. Терпел до пятен перед глазами. И вот теперь – награда. Награда, когда он ощущал, как она сама нетерпеливо, привлекая внимания, требуя, чтобы он начал двигаться сам, подалась вперед, с силой сжав внутри себя. Ещё один протяжный стон… - Так только… хуже сделаешь! – он крепко сжал её бёдра, не давая ей двигаться, заставляя замереть, оставляя синяки на нежной коже: иначе всё могло закончиться, толком не начавшись. С юности с ним такого не было… - Замри! – он закрыл глаза на пару мгновений, стараясь привести ощущения в порядок. – Не двигайся! Молю, шабихат! – ни разу в жизни он не просил о подобном… Всё: он пропал! Будто прочитав его мысли, не слушая его, она коснулась пальцами его лба, бровей, закрытых глаз… А после горячий язык скользнул по губам, врываясь внутрь, бёдра её подались вперёд, чтобы в следующий миг чуть отстраниться… Он пропал, окончательно утонул в ней, сам не осознавая, с какой силой и глубиной начал двигаться, оглушённый её стонами, своими стонами, непонятными и бессмысленными словами, которые то и дело слетали с губ то у неё, то у него. Она закричала громко, кончив, не таясь и не стесняясь быть услышанной, замерев, пока он не излился в неё грубыми толчками, прорычав в тонкие ключицы проклятия… То ли вода, то ли пот стекали, капали с его волос, падая на её кожу, скатывались вниз, а он всё не мог заставить себя оторвать голову от её плеча: не хотелось нарушать такое хрупкое равновесие, такое хрупкое спокойствие. Не хотелось говорить… Не хотелось думать. А после ещё раз не хотелось думать, но уже в отведённых им покоях. Вот только глядя, как она засыпает, смятая в охапку, в его руках, мысли и думы отыгрались на нём сполна, навалившись разом: думать пришлось слишком о многом. Утро настигло будто внезапно. Но, что странно, неожиданно спокойно: Еварис всё ещё спала под боком, повернувшись к нему спиной, подставляя обнажённую спину его голодным глазам. Снова было мало! Пальцы легко, не касаясь, а, скорее, щекоча, пробежали по нежной коже, на которой с каждым разом становилось всё больше и больше его отметин. Он аккуратно повторил линию позвоночника, задержавшись на пояснице, обвёл ладонями ягодицы, сместил руки на бёдра, чуть разведя их в стороны, скользнув пальцами между ними… - Тебе будет нужен большой гарем, шахзагир! – голос её застал его врасплох: слишком увлёкся, возбуждённо блуждая по её телу. – Может, поторопился, уничтожив часть гарема Эмирхана? - Я и вторую часть легко уничтожу, как только сяду на трон! – таиться больше смысла не было: проникнув в неё пальцами, он опалил влажными поцелуями поясницу, оставил дорожку из слюны на ягодицах, сорвав тихий стон. - Вчера ты была громче, смелее! Похотливее! – он нарочно сжал пальцами клитор, вместе с тем нащупав начинающую пульсировать точку внутри неё. Она его, казалось, не слышала – тело начало прогибаться, подстраиваться под его прикосновения. Разведя ей ноги, он приподнял её за живот, заставив встать на колени. Член тут же упёрся, заскользил вдоль горячих складок, не проникая. А вот теперь она застонала так, как он хотел: громко, надрывно. Подалась бёдрами назад, нарочно скользнув по его члену, чтобы и ему стало нестерпимо растягивать ожидание. Победила, повторять не пришлось. В этот раз он двигался мягко, медленно, вылизывая её шею, плечи, лопатки. - Вторую часть гарема уничтожу я лично! – пока у неё были силы говорить, но он собирался это исправить. Тем более, когда она так смело и кровожадно заявляла о своих правах, когда так смело и неприкрыто разделяла его жестокость, принимая эту свою ранее скрытую черту, он заводился до предела.  Он надавил ей на поясницу, прогибая сильнее, пальцы с силой сжали бёдра, помогая ему глубоко входить в неё с влажными чавкающими шлепками. Восхитительные звуки вперемешку с её стонами – она и раньше извивалась под ним, но сейчас, в этой позе, каждое его движение, каждый толчок заставлял её протяжно вскрикивать, стонать, умолять двигаться быстрее… - Жадная шабихат! Не хочешь делиться гаремом! Или ревнуешь?! - Фаяз… глубже… я сейчас… - она не ответила на его вопрос, выбрав лучшую тактику: после подобных слов он уже мало что слышал, мало что понимал. Громкий протяжный стон стал ответом. А потом ещё и ещё один, превратившись в безвольный скулёж и мольбы… Наверное, он прозвучал так же, кончая, – голова кружилась, в теле – истома, тяжесть, нега. Тяжело дыша, он упал рядом с ней на кровать, она же… Быстро развернулась к нему, сжав рукой шею, придушивая, внимательно глядя в глаза: - Ты будешь султаном! И у тебя будет гарем! – уверенность её слов заставляла сердце биться быстрее. – Знай: я буду травить и вырезать твоих наложниц всякий раз, как ты только посмеешь позвать их в свои покои!  «И не слова про Алмазар!» - он усмехнулся: не зря ночью трудился на славу! И с удовольствием потрудится ещё не раз… - Всё-таки ревнуешь, шабихат! – он коснулся её щеки, убрал с лица выбившиеся волосы, завёл их за ухо, не обращая внимания на её руку, которая всё ещё сжимала шею. Пусть: ей можно! Подобралась, прогрызлась, въелась в его кровь, под кожу… И плевать: ради таких вот моментов можно было потерпеть её упрямство, дерзость, попытки оттолкнуть… Стоило ей только робко обозначить свои права на него, как тут же хотелось улыбаться. Терпел, сохранял серьезность – нужно было держаться, а то решит ещё, что может им вертеть. Да, так было, но знать ей этого не следовало. Она не стала отрицать или соглашаться: просто смотрела в его глаза, а потом внезапно: - Да! Странно: она держала его за горло, а дыхание перехватило от единственного её слова… Притянув к себе, игнорируя её руку, он коснулся её губ: мягко, просто… Без страсти и похоти, без намёка на продолжение: просто хотелось целовать её. Хотелось одними поцелуями объяснить то, что чувствовал. «Нет! Словами! Она достойна услышать это!» - внутри всё непривычно трепетало. - Нет нужды, шабихат! – он сменил их положение, подмяв её под себя, продолжая целовать, гладить лицо, прерываясь лишь на краткие фразы. – Гарема у меня никогда не будет: не хочу, чтобы твоя злость или ненависть были направлены ещё хоть на кого-то! Всё должно быть моим! Всё! – он отстранился, держа её за подбородок, заставляя смотреть на себя. – Ты поняла меня?! Смотри только на меня! Злись только на меня! Ненавидь, презирай, обожай… люби! Что угодно! Но лишь меня! - Обожай? Люби? – она не насмехалась, была пугающе серьёзной, когда он был уязвимо открыт: сердце колотилось быстрее, чем пару минут назад, когда он вбивался в неё последними толчками. – Ты просишь очень много, Фаяз! – она протянула руку к его лицу, вновь нежно касаясь бровей, глаз, щеки. – Но что ты сам можешь дать, кроме ненависти?! Кроме жажды власти, кроме… - она не обвиняла, не осуждала: она прямо и просто описывала то, каким видела и знала его. Она спрашивала так, что не оставалось сомнений: её это действительно волновало! - У меня никогда не будет гарема, потому что я не вижу других женщин: не замечаю! Да я других людей в принципе не вижу! Будто нет никого!  - он опустил глаза, прижавшись лбом к её груди. Не оттолкнула: ласково начала перебирать пальцами волосы, поглаживая, слегка прижимая к себе… Столько тепла ему никто не дарил раньше. Столько силы… - Нам нужно как можно быстрее захватить трон, Фаяз! – она продолжала перебирать его волосы, голос её чуть дрогнул. Он поднял голову: она отвернулась, глядя, как утреннее солнце пробивалось в комнату сквозь резные створки ставень. - К чему спешка? Времени теперь и без того мало… - Я беременна, Фаяз! – а вот теперь она смотрела прямо в его обезумевшие от тихого счастья глаза… - Этот ребёнок должен стать наследником Жарифана!