Часть 20

Впервые с самого детства он бежал по коридорам столичного дворца. Его дворца. Новости он не поверил, хотя страстно этого желал. В роскошном дворе перед парадными ступенями среди его стражи действительно виднелись две фигуры: Айман и… Ступеней было пятьдесят восемь, но он не заметил ни одной. Он видел лишь одну её. Живую. Уставшую, но живую. А как она смотрела на него, как улыбнулась. Руки сами потянулись к гибкой фигуре, легко снимая её с лошади. Да и снимать не пришлось: шабихат сама выскользнула из седла ему навстречу, упав в объятия, вцепившись в плечи, шею… - Фаяз, я… - Ты дома, шабихат! – он не дал ей договорить, прошептал на ухо, подхватил на руки, унося во дворец. – Хранителя в темницу! И глаз с него не спускать! – он рявкнул так, что никто не посмел возразить. Впрочем, султану никто и не возражал. Особенно ему. - Айман помог! Он бы и разозлился, что она сейчас думала о ком-то другом, но она так крепко прижималась к нему, что не хотелось больше ни слова говорить о чем-то постороннем. - Плевать! Потом разберусь! – он так и не сменил покои, оставался в своих – в покои Эмирхана заходить было тошно. Сначала он всё там разнесёт и только потом подумает, что с ними делать. Стража отсалютовала, оставшись в дальнем конце коридора: сегодня как никогда раньше его раздражали чужие люди рядом. Даже за дверью. Даже в одном коридоре. - Ты… Как ты?! – вопросов в голове была масса, да только всё остальное подождёт: и Айман, и Исмаил. На них было сейчас плевать! На всех было плевать! Он опустил её на кровать, сев рядом, всё ещё не отпуская: смотрел на неё, гладил волосы, прикасался к ней… Ему нужно было убедиться, что это она и она с ним. - Устала немного, - она улыбнулась. – Слишком часто в седле пришлось бывать в последнее время! – она пыталась шутить, заметив, как он снова поддался гневу. Прошлая такая вспышка гнева заставила его вырезать три древних знатных рода полностью. Зато страна и казна получили много полезного: к примеру, было чем награждать верных соратников. Так Карим, которого вместе с женой заперли в кладовой, теперь обживался в новом доме, по роскоши не уступавшем его прежнему дому. – Не переживай! – она протянула к нему руку, коснувшись лица, провела пальцем между нахмуренных бровей. – Я и раньше в седле сидела! – она усмехнулась. «Храбрая шабихат…». - Раньше в тебе не было моего дитя! – он с опаской взглянул на неё, опасаясь худшего – пока его не было рядом, с ней могло случиться что угодно. - То есть, без него ты бы даже спрашивать не стал, как я… - она игриво выгнулась, с притворной обидой глядя на него. Замолчала сразу – с двумя языками во рту говорить было неудобно. Его шабихат вернулась к нему. Дитя в ней живо. Он счастлив. Он… - Без него я бы уже задрал тебе юбки. Даже до покоев не донёс бы! – он поцеловал её ещё раз. – Я разберусь с Айманом, а ты отдыхай. Он уже выходил из комнаты, когда она окликнула его: - Айман очень помог! Ты же понимаешь, что он сделал это не просто так! - Что ты ему пообещала, Еварис?! – он развернулся к ней, глядя с неподдельной лаской и… любовью. Да, теперь он мог признаться в этом себе. Осталось только и ей сказать об этом… Он всегда считал, что дело важнее слово, но… Но как же всё менялось рядом с ней: хотелось весь мир положить к её ногам, но… но хотелось кричать об этом! Чтобы все знали, что она принадлежит ему, а он… Она же пожала плечами. Равнодушно, чуть притушив ревность. - Он не просил чего-то конкретного, но думаю, он будет рад сохранить свою должность и свой статус. - Зависит от того, что он мне расскажет! Она лишь одобрительно улыбнулась ему, откинувшись на подушки – вид у нее был измотанным. - Фаяз! – она тихо окликнула его в дверях. – Приходите быстрее, султан! - Приду скоро. И шабихат придётся начать завоёвывать титул дихшат! Он всё же смог заставить себя уйти. Смог заставить спуститься в подземелье, где стражи охраняли Аймана. - Теперь уже, стало быть, султан Фаяз! – Хранитель склонил голову в поклоне. - А раньше шахзагиру так не кланялся! - Поймите правильно: разный уровень власти, разные шансы на престол. Я – Хранитель тайн! Я служу султану. Я служил Вашему отцу Эмирхану, служил Вашей матери… - Ты решил всю историю моей семьи на троне припомнить?! - Нет! Я просто хочу сказать, что служил Хранителем тайн и хотел бы им же и остаться – не ищите других мотивов возвращения дихшат Еварис в ваши руки.  Айман говорил на опережение, как всегда мастерски выворачивая разговор в свою сторону. - В благодарность за её возвращение ты хочешь сохранить положение?! - Её возвращение считайте подарком на коронацию! – Айман слегка склонил голову. - Тогда что же ты можешь предложить мне в обмен на титул и положение? - Голова Исмаила подойдёт? Он замер, вглядываясь в лицо Хранителя: не зря он носил титул прежде. Знал своё дело. - Ты знаешь, где верная псина Исхана? Айман лишь пожал плечами: даже сидя за решёткой он выглядел по-деловому строго, опрятно. - Не такая уж и верная: предпочёл рвануть к дихшат Еварис, а не биться рядом с господином! - Похоже, Хранитель знает не всё! - Вы намекаете, что я не знаю о том, что Исмаил действовал по приказу Исхана?! По вашему лицу вижу, что именно это Вы имели в виду. Нет, это я прекрасно знал. И именно поэтому приказал своим людям проследить за ним и дихшат! - Зачем тебе следить за подручным Исхана? Если бы он выиграл, Исмаил всё равно притащил бы шаб… дихшат в столицу! - О! – Айман впервые позволил себе улыбнуться. – Теперь вижу, что я знаю что-то, чего не знает сам султан! - Говори живо! – он терял терпение: его ждала Еварис. Он слишком скучал, чтобы тратить время на эти высокопарные разговоры, чтобы выяснить, кто кого в итоге обдурит. Он султан, у него власть! Всё, разговор окончен! Но Айман, ублюдок, выворачивал разговор слишком умело. Вот и теперь не стал хвалиться или насмехаться: лишь заинтриговал. - Исхан даровал вольную Исмаилу и Нарисан. Его последний приказ Исмаилу – выкрасть Еварис и увезти из страны. - Что?! - Так точно! И в этот момент я был крайне рад, что решил проследить за ними. Один торговец, который был мне должен, сообщил, что некто похожий на Исмаила выторговал места на его судне. И я нанес визит ко времени отплытия. Боюсь, голову Исмаила предоставить Вам я не смогу – где-то на дне: с этим обещанием я поторопился. Боюсь, это всё, что я могу Вам предложить – покой от смерти Исмаила: больше он не потревожит ни султана, ни его дихшат! Он лишь кивнул: - Я подумаю над этим! – он гаркнул уже через плечо, удаляясь прочь: на Аймана ему было плевать. Злило лишь, что Исмаил легко отделался. При мёртвом Исмаиле отыгрываться на его сестре было уже не так интересно. Впрочем, её никак не могли найти. Столь желанные покои встретили его сонным дыханием: шабихат спала. Волосы её всё ещё были влажными, зато теперь снова запах пионов и яблока затмевал разум. Давно уже он не спал столь крепко и спокойно, как в ту ночь. И если бы знал, что это последняя его спокойная ночь, то он бы провёл её совсем иначе… Разбудили его ласковые, лёгкие касания: она водила пальцами по его шее, груди, дразняще спускалась ниже под одеяло, почти касаясь паха. Как только ему почудилось, что в следующий миг она прикоснётся к твердеющему уже члену, она убрала руку, переместив её снова на его грудь. - Долго ещё будешь притворяться, что спишь? – она опалила губами кожу на груди, развязно проведя по этому месту языком, зная, что он всё видит из-под полуприкрытых век. Вывела кончиком языка круг, приподнялась, полюбовавшись своей работой. - А я никуда не тороплюсь! - он снова закрыл глаза. Но распахнул их в следующий миг, когда она, скинув одеяло, села на него сверху: пах к паху. Потянулась на нём, бесстыдно показывая всю себя. В следующий миг, не дав ему опомниться, чуть шевельнула бёдрами, заставив его двинуться навстречу. - Помнится, я так и не станцевала для тебя! – она ещё раз поцеловала его в грудь, начала подниматься… Он схватил её за бёдра, вновь усаживая на себе, только в этот раз прямо на член. - Успеешь ещё, шабихат! Ещё не один раз станцуешь! – он сам приподнял её, опустив обратно. Она смолчала, закусив губу. Однако глаза было не обмануть – зелени в них почти не осталось, а в нём – здравого смысла. Она начала помогать ему: сама двигалась, задавала темп. Когда же она упала на него, измождённая, он быстро перевернул её, навис над ней хищно. - Через пять дней меня коронуют, шабихат. - Знаю! – она усмехнулась в ответ, выгнулась, коснулась языком шеи, прикусив после. – А я… Ты получил трон, а Алмазар… Схватив её за волосы, как любил делать, оттянул её от себя, любуясь. - И слышать об этом не хочу! – от одной мысли, что она могла оставить его, он начинал свирепеть: только не сейчас! Только не теперь! Только никогда! - Я хочу, чтобы к коронации ты уже была моей женой! Не хочу ждать! Она замерла под ним: впервые он видел её такой растерянной. - Не проси меня об этом! – голос её стал как в былые времена: холодным, злым. - А я и не прошу, шабихат! Султаны не просят! – он всё ещё удерживал её за волосы, склонился к ней, оставив поцелуй на шее, проскользив губами под челюстью, очертив языком ухо, с наслаждением заметив россыпь мурашек на её коже. – Ты же сама теперь  без меня долго не сможешь: ты только посмотри, как реагирует на меня твоё тело! – будто в доказательство он коснулся её напряженной уже груди: соски тут же отреагировали на ласку, затвердели. - Это не твоя заслуга! Это моя слабость! – она злилась, пытаясь оттолкнуть его. Без толку: охотно раздвинула ноги, позволяя его пальцам творить всё, что ему вздумается. Он же лишь усмехнулся, снова победив.   «Уже такая мокрая, такая горячая». - Слабость, шабихат?! – он усмехнулся, прикусив её нижнюю губу, отчего она впилась в его шею ногтями. – Ты – моя слабость! Не думала же ты, что я отпущу тебя теперь? – он чуть отстранился от неё, слушая тяжелое дыхание, которое затмевалось сдерживаемыми стонами: она не хотела показывать ему, как желала его сейчас. «Притворяйся дальше» - улыбку сдержать стало труднее. Пальцы внутри неё уже давно нашли нужную точку, в этот раз издевательски медленно прикасаясь, проникая в неё. Он не врал – он никуда не торопился. Не в такие моменты точно. Она вцепилась в простыни, начала выгибаться, искать губами его рот, язык, он же, дразня, всё время смещал губы то на её шею, то на ключицы, то на грудь, терзая зубами соски. А вот в такие моменты она стонала, не сдерживаясь. - Кричи, кричи, шабихат! Запоминай собственные стоны, когда ты подо мной! – он не сдержался: всё же впился в её губы, начал быстрее двигать в ней пальцами, то извлекая, то снова погружаясь, вырисовывая большим пальцем круги вокруг клитора, но не касаясь, – как же её злило, когда он так изводил её… И как же она отыгрывалась на нём после! - Я с радостью запомню твои, когда будешь просить о пощаде! – она, как всегда, пыталась храбриться, однако сложно было угрожать, когда голос дрожал и стонал от его пальцев внутри: ещё чуть-чуть, совсем немного… - Какая жестокая шабихат! – он снова и снова накрывал её губы, наслаждаясь происходящим. – Какая горячая, грязная… Любимая шабихат! Ничего не дал ей ответить, запечатал губы долгим поцелуем: ничего, ещё на раз ей это повторит! Она задрожала под ним, сжав ноги, вцепившись в его шею и волосы, прижимая к себе. - Ты не… - Я не шучу, шабихат: не хочу ждать! Ты – моя! И это должно быть ясно всем и каждому! Измождённая, утомлённая, расслабленная она мягко коснулась его лица, снова и снова очерчивая каждую его часть, будто запоминая: глаза, брови, нос, губы, челюсть… Прекраснее взгляда он не встречал: когда смотрят так… любяще. Он лишь надеялся, что она смогла увидеть это же в его глазах. - Ты уже давно заявил об этом! - И только ты всё время пытаешь сбежать от этого! - Ты никогда меня не спрашивал! Он усмехнулся: - Я уже давно знаю ответ! Твои глаза отвечают мне, твои руки, твои губы, твоё тело! - А ты? - Я?! – он только сейчас выпутал пальцы из её волос, убрав с лица прилипшие от испарины пряди, пригладив. – Я принадлежу тебе. По-моему, честный обмен! Она как-то странно задумалась, в один миг став печальной, серьёзной, однако спустя пару мгновений потянулась к нему, нежно коснувшись уголка губ: - Да, этот обмен – честный! «Этот?! Почему именно этот? Что ты имела в виду, шабихат?!» - он внимательно посмотрел на неё, однако от печали не осталось и следа: она лучезарно улыбалась ему. Отчего же казалось, что она скрывала истинные чувства? Что грусть не прошла?! Отбросив мысли, он поднялся с постели: - Вечером позову священнослужителя! Будь готова! – он начал одеваться, накинул кафтан, повязал расшитый кушак, закрепил пояс с единственным своим кинжалом. Она тут же встрепенулась, поднялась с постели вслед за ним, даже не пытаясь больше прикрыться бесполезной тканью. «Хорошая шабихат!» - подумалось с нежностью. Улыбнувшись, он поцеловал её в лоб, уже собрался уходить, когда она остановила его. - Есть кое-что, что я хочу сделать до того, как ты женишься на мне! Когда она так смотрела на него, стоя абсолютно голой, он был готов на всё… - Всё, что в моих силах, шабихат! Она игриво усмехнулась, а он рисковал не выйти из покоев, если сейчас же не оторвёт от неё глаз. - Хочу станцевать для тебя! Он рассмеялся звонко, искренне: - Когда пожелаешь, любимая шабихат! - В полдень! - В полдень… я встречаюсь с советом! – он зло сжал челюсть, сжал рукоять кинжала: отказывать ей становилось невыносимо сложно. Да и не хотелось. К радости его она лишь улыбнулась, безмятежно пожав плечами: - Тогда до! - Тогда я буду слишком… довольным на совете! Могут усомниться во мне! – он усмехнулся, однако согласно кивнул, оставив её одну. Кто бы ему сказал, что она настолько проникнет в него! Кто бы ему сказал, что он так сильно будет желать встречи с той, с которой уже не единожды спал! Кто бы сказал ему, что… кто-то примет его. Но государство, как капризная женщина, требовало внимания. Бумаги, бумаги, бумаги… Бесконечные дела. Пожалуй, действительно стоило вернуть Аймана! «Вот только держать его так далеко, как только возможно!». Он едва дождался назначенного срока, честно пытаясь сосредоточиться на подсчёте бюджета, рванул к любимой… Из его крыла уже доносилась музыка: шабихат ждала его, пригласила музыкантов гарема. От одной только мысли об её теле дышать становилось труднее. Покои встретили его неожиданным полумраком – цветные ткани, закрывавшие окна создавали интимный свет, магия дня оказалась ничуть не слабее магии ночи. Она выпорхнула перед ним, томно улыбнувшись. Готовилась: взгляд от её наряда отвести было трудно. Тёмно-синий шёлк с золотой вышивкой воздушно касался тела, однако единственная мысль, которая возникала глядя на этот костюм для танцев, что шёлк ничего не скрывал, а лишь подчёркивал. Такой красивой он её ещё не помнил… Рука плавно, в танце, поманила за собой. Стоило ему только подойти, как изящная босая ножка тут же оттолкнула его, коснувшись паха, на топчан, который она переместила: теперь за его спиной был целый поток из развевающихся от малейшего ветерка тканей. - Не дразни меня, шабихат! – он уже смотрел на неё голодными глазами, штаны ощутимо натянулись спереди. - Мне остановиться?! – сделав очередное откровенное, почти грязное движение бёдрами, животом, от которого у него перехватило дыхание, она совершенно невинно улыбнулась. - Не смей! – он замер, когда она плавно, будто паря, подошла к нему, опустившись перед ним на колени, перед этим проскользив ногой по его сапогам, штанам, едва ощутимо коснувшись паха: довольная улыбка не оставляла сомнений – она успела почувствовать его возбуждение. Встав на колени, она руками плавно, танцуя, провела по его кушаку, коснулась пояса… Глядя снизу вверх обманчиво покорно, она сняла с него пояс с кинжалом, отбросив на пол. Рука легко коснулась его сквозь ткань штанов, глаза смотрели, не отрываясь, мягко отпрянула на несколько шагов, а он… резко обернулся. Тело сработало раньше, но он не успел: слишком расслабился, слишком… Тяжелый удар пришёлся по голове, однако сознания не лишил: пытаясь прийти в себя, он встряхнул головой, найдя глазами взволнованную шабихат. - Беги! – свой голос он не узнавал: таким напуганным он ещё никогда не был… Это последнее, что он помнил перед тем, как на голову обрушился ещё один удар, окончательно окунув его во тьму. Где-то рядом горел огонь: жар чувствовался слишком сильно. Жар и запах горелого дерева. И запах раскалённого металла. Где-то капала вода. Первая попытка пошевелиться привела его в ужас – в кандалах. Руки немного затекли, шея – тоже. «Шабихат! Они не посмели! Если только посмели!..» - ярость снова сыграла с ним злую шутку – он рванулся так сильно, что боль от разбитой головы разразилась в голове тысячей искр. «Где шабихат?! Что они с ней сделали?!» - внутри все слипалось от страха и неверия… Он уже один раз испытывал подобное, стоя перед телом дочери. Второго раза он не переживёт! Никто из тех, кто посмел это сделать, не переживёт.   Рядом кто-то зашевелился. Откуда-то справа послышались смутно знакомые шаги: будто знал их, а будто и нет… Первым в глаза бросился синий шёлк с золотой вышивкой… И вот теперь он снова взирал в любимые зелёные глаза. Но мысли путались… Мысли терялись, блуждали, не желая признавать очевидное… Он не понимал! Не верил! А она просто стояла перед ним – без единой царапины или испуга в глазах – и молчала. Он же не находил в себе… ничего не находил. Даже его знаменитой ярости или гнева, который вспыхивал в неё быстрее искры! Все вспыхнуло ярким пламенем, чтобы разом угаснуть. Пусто: дураком он не был. - Я не буду спрашивать «за что», шабихат… - Правильно: не спрашивай, - она смотрела на него мёртвым холодным взглядом. Даже горячей ненависти в ней не осталось. Пусто: в ней тоже не осталось ничего. Вот так разом, в одно мгновение выгорели двое. Уничтожили друг друга. Она сделала пару шагов, подошла ближе. И снова руки коснулись лица. Как же эти прикосновения отличались от того, что он видел. «Дрожишь…» - смотреть на неё было нестерпимо больно, но даже сейчас он не мог отвести от неё взгляд: сам не заметил, как успел так сильно увязнуть в ней. Будто опомнившись, она убрала руку. - Сама убьёшь? – он произнёс лишь для того, чтобы не оглохнуть от тишины. – Я бы предпочёл твою руку. «Так точно будешь помнить!». - Убью?! – она повторила слово, будто слышала его впервые. – Нет, и не надейся! – она снова глянула на него, будто… будто что-то ломала в себе. Доламывала, уничтожала последнее, что ещё откликалось на него… «Не нужно, милая!». Судя по тому, как изменился тон, у неё получилось. - Ты тут утром сказал про равный обмен… Что ж, пора действительно исправить кое-какую несправедливость. - Не простила, - не спрашивал, утверждал. - Простила? – она уставилась на него так, будто вообще не верила, что он перед ней сейчас. – Не думал же ты, Фаяз, что я прощу тебя только потому, что ты так старательно мне под юбку лез?! Ты бы… Ты бы смог простить Баррику, напомню – это та, что убила твою дочь – если бы она пыталась к тебе в штаны залезть?! – а вот теперь взгляд изменился. – Так почему ты думаешь, что то, что ты меня… трахал столько раз, что опускал до себя, что целовал, ласкал… Почему думаешь, что это способно изменить что-то?! – она кричала: от холода, которого он так боялся, не осталось и следа. Снова лишь горячая ненависть. Вот только в нём больше ничего не откликалось на это… «Приручила, показала, что может быть что-то кроме ненависти, чтобы мигом отобрать все… Дала поверить, что любить кто-то может… Жестока, шабихат! Как же ты жестока!». Не ему было говорить о жестокости. «Вот она – справедливость!» - оставалось лишь усмехнуться горькой иронии. - Ты ведь сама понимаешь: кое-что, да изменилось! Ты не можешь отрицать, что… - А я и не собираюсь ничего отрицать! Отзывалось ли моё тело на тебя? Да! Хотела ли я тебя?! Не сразу, но да! Особенно… в последнее время! Принимала ли твою… омерзительную нежность?! – от последних слов на лице появилось отвращение, да только он не зря так любил наблюдать за ней. «Отчего же за отвращением столько боли, шабихат?!». – Да! Да, принимала! Чего так удивился? Или думал, я не замечаю твоих взглядов? Не замечаю реакции на мои прикосновения?! Или думал, что сам влюбился в меня?! – она рассмеялась: ничего победного, ничего довольного. Лишь горечь: своими словами она снова и снова делала больно себе же. -  Сам догадался замуж позвать?! Нет никого более слепого, чем влюблённый мужчина… Это мне мама говорила! Помнишь её, кстати?!  - она не говорила громко: достаточно было того, что он слышал. Голос её дрожал, она держалась. «Долго готовилась, шабихат…». - Говоришь, влюбила в себя? Тогда, будь добра, объясни, как это? Я вот не представляю, как можно через силу или хитростью… - У меня вот вышло. Или отрицать будешь? – она отошла к дальней стене, глядела на него пристально. - Не буду: ты победила, шабихат. Влюбился в тебя, твоя правда. Да только я жадный – это моё всё! И влюбился я сам! - Твоё? – и снова на лице презрение. – Нет, Фаяз! Я тоже теперь жадная – у тебя научилась! И своими заслугами делиться не стану! Думаешь, не поняла, в чём твоё больное место? Все тебя всегда отвергали – Нардин, Сечиль, даже Исхан – сами того не желая многое о тебе говорили. Не прямо, но выводы просты… Всего-то и нужно было, что сжав зубы от отвращения и омерзения, терпеть твои касания, твои поцелуи, твои взгляды… Всего тебя терпеть! Сколько же раз, Фаяз! Ты даже не представляешь, сколько раз я хотела скинуть твои грязные руки… Знаешь, сколько я пыталась отмыться после того раза, когда ты мне кольцо отца отдал? Всю ночь! Я тёрла кожу, пока не стало больно! Не помогло! – она выпалила поспешно, будто в запале разболтала тайну. И разом будто снова угасла: продолжила уже тихо, безжизненно: - От тебя отмыться не вышло: погрязла в тебе, твоей жестокости, твоей ярости, кровожадности… В тебе погрязла! Целиком! – она не лгала в этом: слова эти приносили ей боль. – Забавно вышло, Фаяз: пока тебя в себя влюбляла, сама же и… влюбилась! Он снова лишь молчал: это он уже знал. Вот только знать и слышать – разные вещи. Нет, он снова ошибся – не всё ещё в нём умерло, не всё угасло. Что-то ещё теплилось внутри: её горькие слова что-то задели. Заметив его взгляд, она тут же, сжав зубы, прошипела сквозь них: - Да! Да, Фаяз: я люблю тебя! И знал бы ты, как мне тошно от этого! Знал бы ты, как я ненавижу себя за это! – она замерла испугано, будто попалась на преступлении. И снова продолжила: - Только не думай, что это хоть что-то меняет! Ненависть моя ничуть не слабее любви к тебе! Ты хотел, чтобы моя ненависть была целиком и полностью твоя! Что ж – дарю её тебе! Целиком и без остатка! - Изменить ничего уже нельзя, шабихат! Но я… я сожалею о твоей сестре. - Сожалеешь?! – она горько рассмеялась, глотая слёзы. - Не удивляйся так, шабихат. Я сожалею о том, что смерть её причиняет тебе такую боль… - Боль? Боль мне причиняет не только её смерть, а ты! Ты, каждый раз, когда касаешься меня с нежностью, причиняешь мне боль! Каждый твой поцелуй – это боль! Каждая ночь с тобой – пытка! Это было действительно больно слышать. А ещё резало отчаяние в её голосе: она действительно попала в капкан собственных чувств. Любовь – ненависть, ласка – отвращение. - Как прекратить это, шабихат? Подскажи! – он не надеялся, что она расслышит его слова: тихие, мёртвые. Но она расслышала. Снова перед ним её глаза. – Я люблю тебя, мне больно видеть тебя такой. Как исправить это, научи! Умоляю, научи! – а вот теперь он проорал: отчаяние вырвалось наружу почти безумным криком: - Что мне сделать? Я понимаю, что мёртвых не вернуть! Я понимаю, что кровь их на моих руках! Если бы я знал, как всё… будет, если бы знал, каким счастливым может сделать другой человек, любовь другого человека, я бы… Но что мне сделать, Еварис, чтобы ты простила?! Она замерла, снова подошла к нему. Близко, если бы не кандалы, приковавшие его к стене, он мог бы легко прикоснуться к ней, прижать к себе, успокоить. У него бы получилось. Он бы смог. - Чтобы простила, говоришь? – она заворожённо смотрела на него: глаза, губы, шея, грудь… Она блуждала взглядом по его лицу и телу, будто запоминая его таким. - Я люблю тебя: разве так странно хотеть, чтобы ты простила?! - Любишь, говоришь? – она снова и снова повторяла его же слова, задавая ими же вопрос. Будто в этом был весь смысл. – Чтобы простила… Думаешь, можно простить то, что ты сделал, Фаяз? Захотел – убил, захотел – взял… - она задумчиво глядела не него, а у него же в голове снова и снова возникал голос Исхана: «Мне жаль, что… что этот урок я могу преподать тебе только сейчас, когда ты уже не можешь сполна оценить его». «Похоже, брат, всё же не было поздно…». – Ты разрушил столько жизней, просто потому, что так захотел… И ты просишь, чтобы я тебя простила, уверяя в своей любви?! И чего же стоит твоя любовь, Фаяз?! Лишь новых смертей: простые солдаты, гарем, Азамат… Исхан. Мне не нужны чужие жизни, Фаяз! Мне нужна лишь твоя! Я хочу её целиком, сполна! - Она уже твоя, шабихат. Я не врал, когда говорил, что никого не вижу более. - Знаю, Фаяз. Я верю тебе. В этом я тебе верю… Так, как ты, на меня никто не смотрел. И едва ли когда-то посмотрит. Ты ненавидишь ослепительно – всецело, с полной отдачей, до конца… - руки её коснулись его лица, убирая пропитанные потом и кровью волосы со лба, ласково, дрожащей рукой касаясь кожи. – Но любишь… - в следующий миг горячие губы коснулись его губ, опаляя своим теплом, нежностью и солью слёз. Чьих? Неважно! «Нет, шабихат! Нет! Не вздумай прощаться! Не смей! Не оставляй меня! Только не оставляй! Моя! Моя! Моя!» - кричало и рычало всё внутри, будто она могла услышать его… - Не смей прощаться, шабихат! Не смей оставлять! Ты – моя! Этого ничто не изменит! – он прорычал ей в губы. Она резко отстранилась, продолжая запоминать его: - Твоя, любишь… Это лишь слова! Ты ждёшь от меня, чтобы я выбрала тебя, отказавшись от мести и простив всё, что ты натворил! А сможешь ли сам… - она отошла от него на шаг: дотянуться до неё теперь было невозможно. – Мы сейчас в порту у невольничьего причала. Очень скоро за тобой придут… Я не стану тебя убивать – это не причинит тебя такой боли, какую причинял ты. Тебя заберут, заклеймят и бросят на вёсла на галерах. Потом, в Дельшахе, за тысячи вёрст от страны, где твоё имя что-то значило, продадут на невольничьем рынке как безымянного раба. Ты же так часто попрекал этим Исмаила… У тебя не будет ни власти, ни соратников, ни денег… ни меня! У тебя ничего не будет. Даже тряпку, которой ты будешь прикрываться ночью, ты не сможешь назвать своей. Будет только боль и бесконечные унижения, истязания! Ты не узнаешь нашего ребёнка, никогда не возьмёшь его на руки. Ты не сможешь видеть, как он растёт, не сможешь баловать его. Тебе останется лишь гадать и изводить себя мыслями! Год, два, десять… Сколько ты пробудешь там? Не знаю… Но если когда-нибудь ты вернёшься… Сможешь ли сам снова сказать, что любишь, назвать своей после того, как я уничтожила твою жизнь? Сможешь ли ты простить сам того, кто сделал так больно тебе? И если ты вернёшься, если скажешь, что прощаешь и снова скажешь, что любишь, тогда я прощу тебя! Тогда я… смогу быть с тобой и не ненавидеть себя! Смогу любить тебя, желать тебя, быть с тобой, быть твоей… - она снова впилась в него губами. Руки скользнули к кушаку, всё ещё опоясывающему его стан, развязали его, распахнув кафтан. Дрожащие руки коснулись груди. Разорвала поцелуй, прикоснулась губами к центру груди, прижалась лбом… Холод. Смертельный тоскливый холод, стоило ей отпрянуть  от него. - Клеймо! – голос её стал непривычно жестким, сухим. Чужим. На приказ её тут же отозвались шаги, кто-то вошёл в камеру, а он… он не врал, когда говорил, что не видел больше никого кругом. Не видел ублюдка, что раскалил железо, не видел, как он взял клеймо (круг, разделённый двумя прямыми, а между ними – точка)… Он видел лишь, как она уходила прочь. - Не оставляй меня, шабихат! – плевать на боль, которая пронзит тело. Боль грядущего одиночества, которая теперь ощущалась необычайно остро, ничего не затмит. Он останется с ней один на один. - Я буду ждать тебя, Фаяз! И… я люблю тебя! Она скрылась поспешно, однако он всё ещё слышал её шаги, когда раскалённое железо вжалось в его грудь ровно в том месте, где ещё ощущался след от её поцелуя.