Глава 3: Акцент на одиночество

      Одри закрыла за собой дверь, стараясь не издать ни звука. Щёлкнул замок, и только тогда она позволила себе облегчённо выдохнуть. В коридоре общежития всё дышало тишиной и размытым светом лампы под потолком.       Комната также встретила её молчанием. Она не включила верхний свет — только экран ноутбука осветил темноту синим прямоугольником, когда она уселась за стол и открыла крышку. Кожа на спине под тонкой блузкой всё ещё помнила ладонь Синнера, с которой началась та вечерняя беседа — по-профессорски уверенную, почти невесомую и всё же не дававшую выдохнуть. Было неприятно.       Мысли вязли. Строки на экране плясали. Она пыталась пересмотреть лекции — хоть как-то вникнуть — но ловила себя на том, что читает по десять раз одно и то же предложение. Виски звенели от переутомления, а тело будто разучилось расслабляться.       Шорох.       Лэнг замерла. Потом перевела взгляд и заметила, как с соседней односпальной кровати приподнялась чья-то тень.       Рут.       Она не спала. И, кажется, не просто лежала — ждала.       Поднялась на локте, расправляя одеяло. Волосы растрёпаны, щека в лёгком следе от подушки, но в глазах не было ни дремоты, ни растерянности.       — И каково это? — спросила она так буднично, как будто речь шла о новом сорте чая в столовой.       Одри медленно повернула голову.       — Что?       — Быть там, где я не была, — не отводя взгляда, сказала Рут. Не было ни претензий, ни пафоса. Но голос её чуть дрогнул, едва заметно.       Одри ответила не сразу. Просто сидела, уставившись в клавиатуру, как будто там было написано что-то, чего она никак не могла прочесть.       — Никак, — наконец выдохнула она. — Если тебе от этого легче.       Рут не шелохнулась. Она смотрела внимательно, чуть прищурившись.       — Ты ведь знала, что я не сплю, — сказала она после паузы. — Знала, что я всё услышу.       — Мне всё равно, кто что услышит, — отозвалась девушка чуть резче, чем стоило. Потом почти сразу добавила: — Прости. Я устала. Просто хочу, чтобы это всё побыстрее закончилось.       — А я — чтобы не начиналось, — ровно сказала Рут. И легла обратно, укрывшись с головой.       Одри ещё долго сидела у экрана, не касаясь клавиш. Она слышала дыхание Рут — ровное, спокойное, но не спящее. Как будто та лежала и прокручивала в голове варианты. Может быть, представляла. Или пыталась не представлять.       А с улицы тянуло ночным ветром — немного прохладным, немного тёплым, с ощущением чего-то неправильного, что всё же уже стало частью их зимы.

***

      Одри сидела в третьем ряду, поддерживая голову ладонью. Веки наливались тяжестью — не от бессоницы, а от странного, вязкого утомления. Ни ночь, ни утро не принесли облегчения. Всё вокруг казалось слегка потёртым.       Психофармакология не входила в число её любимых дисциплин, но миссис Тисс, как заведённая, методично щёлкала указкой по проекционному экрану, сверяя каждое слайдовое утверждение с журналом посещаемости.       На кафедре всегда царил мёртвый порядок — все знали своё место, свои формулы и рецептуры. И миссис Тисс, с её безупречной осанкой и жестами дирижёра, следила, чтобы этот порядок не рушился. Она двигалась вдоль доски, выводя химические формулы ровным, безукоризненным почерком.       — А теперь, — сказала она, поворачивая голову в сторону аудитории, — мисс Лэнг.       Одри вздрогнула, медленно поднялась и направилась к доске, ощущая спиной одногруппников, взгляды, шорох страниц. Но она начала говорить — про рецепторы, про ингибиторы, про побочные эффекты. Голос дрожал, но не срывался. Она пыталась цепляться за каждое знакомое слово.       — …и, соответственно, при нарушении метаболизма серотонина мы имеем риск развития серотонинового синдрома, особенно при комбинировании… — Она сделала паузу, чтобы вспомнить.       Именно в этот момент дверь бесшумно открылась.       В аудиторию вошёл Синнер. Профессор расхаживал по учебному заведению, будто это был его дом, а остальные — его гости. Студентов это уже не удивляло. Он остановился у стены, едва заметно откинувшись назад и скрестив руки. На его лице не было ни спешки, ни раздражения. Только спокойное, сосредоточенное наблюдение.       Одри не сразу его заметила. Но затем — будто кто-то резко убавил звук в её голове — она почувствовала его взгляд. Медленно повернула голову. Их глаза встретились. И тут же он слегка наклонил голову вбок и без слов поманил её пальцем.       Не властно, нет. Как бы невзначай. Но невозможно было не понять, что выбора не было.       Она сглотнула и прервала:       — Эм… простите, — неловко сказала она, обернувшись к миссис Тисс.       — Можете вернуться на место, — сухо кивнула та, бросив взгляд на Синнера. В её глазах блеснуло неодобрение, но ни тени протеста. Это был не тот человек, с которым спорят.       Одри опустила мел, смахнула его пыль с пальцев и пошла к выходу. Молча, не поднимая глаз.       С места возле окна Рут наблюдала за ней. Ни слова, ни движения. Только взгляд — немного долгий, немного холодный.       А дверь снова захлопнулась, как гильотина.       В коридоре Малек не сбавил шага.       — Ты готовила аудиторию к моей паре? — спросил он без оглядки.       — Да.       — Да, профессор, — поправил, будто имел дело с ребёнком. — Презентация включена?       — Включена.       — А свет? Доска, маркеры?       — Да, профессор, — процедила Одри.       Он наконец остановился у двери аудитории, куда должен был вот-вот войти поток студентов. Медленно развернулся и прошёлся взглядом по ней с головы до пят. Потом направился к кафедре и проверил настройки.       — Ты любишь халтуру, Лэнг?       — Нет.       — Тогда почему у тебя всегда такой вид, будто ты на пути в собственное забвение? — не оборачиваясь, бросил он. — Ты даже фразы произносишь, как будто извиняешься за них. Преподавание — это сцена. Слова — оружие. Глаза — капкан. Ты ничего из этого не используешь.       Она сжала пальцы в кулак.       Он обернулся.       И тут Одри заметила.       На задней стороне его шеи — под затылком, чуть у основания волос — тянулась тонкая полоска алого. Как не до конца смытая краска… или кровь.       Она прищурилась.       — У вас, кажется…       Он потянулся, пальцем провёл по коже, взглянул.       — Видимо от маркера. — Его улыбка была почти теплее обычного, но от этого только холоднее. — Пойду смою. Готовь аудиторию.       Он исчез за дверью, оставив ее одну. Рядом с экраном, на котором мерцал заставший её врасплох титул:       «Психические расстройства и вменяемость: от учебника — к трибуналу».       Дверь в уборную едва не хлопнула, но Рут ловко проскользнула внутрь, прежде чем та захлопнулась окончательно. Шаги её стихли, только дыхание участилось — не столько от спешки, сколько от того, что она увидела.       Профессор стоял у зеркала, сняв рубашку. Свет от потолочных ламп падал косо, оттеняя рельеф его тела: широкие плечи, сухие мышцы, будто выточенные резцом, и — почти комично — лёгкая, небрежная складка у пресса, как у всех живых, настоящих мужчин. Он не торопясь стирал багровое пятно с шеи, проведя по нему влажной салфеткой, а затем водой повторно. След тянулся тонкой, уже подсохшей линией. Кровь. Настоящая.       Рут замерла, будто уличённая в чём-то непозволительном, хотя ничего не сделала. Её взгляд прилип к нему, к его лопаткам, к коже, чуть влажной от воды, к этой обманчивой уязвимости. Но он не обернулся. Только бросил салфетку в раковину, склонил голову и пробормотал что-то на латыни. Слишком быстро, чтобы разобрать.       Девушка ничего не сказала. Просто пятясь, чуть виновато, вышла из помещения и направилась обратно в аудиторию миссис Тисс, чувствуя, как её дыхание сбивается в ритме шагов. Как будто она увидела больше, чем хотела. Или меньше, чем должна была.       Аудитория погрузилась в полумрак — свет погасили для презентации, но не успел проектор полностью прогреться, как по комнате прокатился тонкий, почти нетерпеливый голос Малека:       — Студентам будет скучно смотреть на голый экран. Разве вы не собирались подготовить аудиторию к их приходу?       Ассистентка вздрогнула. Он стоял у двери, небрежно прислонившись плечом к косяку, руки сложены за спиной, взгляд скользил по ней с ленивым интересом, но в голосе уже зазвучали колючки.       — Включить слайды — это только первый шаг, — продолжил он, заходя и проходя мимо неё к столу. — Вы же не декоративная лампа, мисс… Удивите меня — расскажите, зачем вы здесь.       Одри сцепила пальцы, держа пульт, и подавила раздражение. Она знала — спорить бессмысленно. Малек не поднимал голос, но каждое его слово отдавало презрительной иронией, будто он продолжал давнюю беседу, в которой проигрывала только она.       — Я… хотела уточнить, нужно ли упомянуть действие бензодиазепинов в связке с антидепрессантами? Это будет позже в теме, но…       — Не нужно ничего «хотеть». Нужно знать. — Он откинул крышку своего ноутбука.       Одри подчинилась молча, пальцы привычно скользнули по тачпаду. Свет от проектора отразился на белой стене, оживая графиками, формулами, лаконичными подписями.       Он начал лекцию.       Голос профессора звучал спокойно, ритмично, с чуть насмешливым тоном — он владел вниманием группы так же, как владел пространством, в котором стоял. Он не тратил ни секунды на «эм» и «значит». И всё же за этой холодной безупречностью пряталось напряжение — та самая тихая энергия, которая будоражила Одри с первого дня.       Она сидела сбоку, перед ноутбуком, как и должна была, пока он расписался у доски. Листала слайды. Чуть запаздывая, почти машинально. Слова лекции плыли мимо — фоном, как шум дождя за окном. Капли текста сменялись на экране одна за другой, а веки её всё тяжелели. Ночь без сна, странная тревога, и… его голос. Бархатный, низкий, убаюкивающий.       Она не заметила, как заклевала носом.       — …принципиальная разница между анксиолитическим и седативным действием в рамках терапии, — прозвучал его голос чуть ближе. Слишком близко.       Почувствовав едва уловимое движение, Одри вздрогнула и резко открыла глаза. Он стоял за её плечом, почти вплотную, склонившись, будто проверяя следующий слайд. Её щека едва не коснулась его. Тонкий аромат цитрусовых ноток и чего-то более тёплого, древесного, пробрался сквозь остатки сна и вонзился в самое нутро.       Она замерла, не осмеливаясь повернуться.       Он не проронил ни слова.       Просто протянул руку мимо, кончиками пальцев коснулся тачпада и, не глядя на неё, перелистнул слайд.       — А теперь вернёмся к нашей любимой теме толерантности, — произнёс он спокойно, снова выпрямляясь и продолжая лекцию, как будто ничего не произошло.       Одри тяжело сглотнула и, чувствуя, как раскраснелись уши, снова уставилась в экран.       Пару раз веки предательски слипались, и, если бы не тихое постукивание маркера по кафедре, она, возможно, и ушла бы в дрёму окончательно.       После пары, когда поток студентов рассосался и в коридоре осталась только шелестящая тишина, Малек медленно обернулся.       — Мисс Лэнг. Не подумайте, я вполне человек, способный простить случайный зевок… — Он подошёл ближе, и его голос снова обрел ту тональность, которая смущала и раздражала одновременно. — Но, знаете, когда я прошу дважды перелистнуть слайд, а вы сидите с выражением забытого божества в полудрёме — это уже не усталость. Это наглость.       Она уже хотела что-то возразить, но он поднял ладонь, не давая сказать.       — Нет-нет, не оправдывайтесь. Я всё понял. Следующий шаг — выделить вам у себя дома отдельную кровать, раз вы не успеваете высыпаться.       Он усмехнулся, отступая в тень коридора.       — Впрочем, это будет уже сверх обязательств ассистентки.

***

      — Ты… правда влюбилась в него?       Одри замерла на полпути к своему шкафу. Слова Рут прозвучали не обличающе, скорее тихо, даже с долей жалости — но не к Малеку, к ней. Она обернулась и встретила взгляд соседки. Рут сидела на кровати, босыми пальцами ног перебирая край пледа, и смотрела на неё пристально, как будто пыталась рассмотреть что-то невидимое.       — Нет, — коротко бросила та и отвернулась. — Это не то чувство. И вообще, нет у меня к нему ни чувств, ни симпатии. Ни хороших, ни плохих.       Рут не стала настаивать, лишь хмыкнула и улеглась обратно, натягивая одеяло до подбородка.       — В целом да, Синнеру не интересны серые мышки.       Эти слова всё же задели Лэнг. Однако она предпочла не отвечать. К чему трепать языком? Поступки говорят больше, чем брошенные словечки.       Она снова слышала их голоса. Не громко, нет — с улыбкой, сквозь ресницы, с издёвкой.       — Ну она, видимо, экономит не только на макияже.       — С такими нарядами ей и ассистенткой не стать, куда уж на кафедру.       — Может, это у неё стиль такой? «Студентка-аскет»? Или просто некому подсказать, что юбка не обязана быть серая, как зола.       — Или она просто думает, что на неё и так смотрят. Особенно один кое-кто.       Последняя реплика всегда врезалась сильнее прочих. Одри будто вновь ощущала, как натянуто сидит ворот свитера на ключицах, как ткань юбки слишком топорно ложится на бедро — невыигрышно, буднично. И каждый раз, когда она проходила по коридору, казалось, что за спиной что-то подрагивает — насмешка, тень, взгляд, полный жалости.       Она выдохнула и прикусила губу. Да, у неё были свои причины. И стиль — это последнее, о чём она думала, когда не знала, как дожить до конца семестра. Но их это не интересовало.       И всё же… иногда ей тоже хотелось просто почувствовать себя красивой. Или хотя бы не чужой.       Когда дыхание соседки выровнялось и утонуло в тишине комнаты, Одри снова открыла дверцу шкафа. Её пальцы пробежались по ряду футболок, невзрачных рубашек, серых водолазок. И только у самого края висело нечто выбивающееся — чёрное платье с короткими рукавами и строгим белым воротником. Выше колена. Не вызывающее, но достаточно дерзкое. Одно из немногих, что дарила Рут. Она надела его, медленно, с молчаливым упрямством.       В зеркале отражалась уже не «белая ворона» и не «серая мышь». В отражении стояла девушка с прямой спиной, огоньком в глазах и чем-то новым. Одри поправила воротничок, сделала акцент на глаза, выдохнула и выключила свет.       А вот наутро учреждение встретило её долгими взглядами. Одри чувствовала, как кто-то переговаривается за спиной, как по коридорам ползут чужие суждения, обтекая её тонкими ядовитыми волнами.       — Это она? — слышался голос где-то у лифта.       — А ты видела, в чём она пришла сегодня?       — Говорят, у них с Синнером что-то было… или будет.       Рут слышала эти сплетни тоже. И в какой-то момент, поймав очередной шепот, вдруг замерла, склонив голову набок, а затем быстро перевела взгляд на Одри — и не узнала её.       — Ты явилась раньше меня? — спросила подруга, прислонившись к косяку двери, глаза остро блестели.       — Да, — коротко ответила героиня, не отрывая взгляда от экрана телефона, ловко поправляя прядь волос, теперь уложенных иначе.       — И сменила стиль? — прищурилась.       — Как видишь, — равнодушно бросила она, не желая углубляться.       — А те слухи, что расползаются по коридору, — продолжила Рут, — тоже правда?       Одри на мгновение задержала взгляд, потом с холодом в голосе сказала:       — Мне нет до них дела.       Голос профессора Кернса звучал размеренно и даже увлекательно — говорили, как обычно, о чем-то околонаучном, вплетая в речь фамилии авторитетов и термины, но Малек, стоявший рядом, слушал только наполовину. Он беззастенчиво поглядывал поверх плеча коллеги в конец коридора — туда, где только что появилась она.       Одри шла по плитке неспеша, чуть придерживая ремень сумки и одной рукой поправляя прядь, выбившуюся из небрежно собранного пучка.       — Через два часа, — проговорил он словно между делом, отрываясь от созерцания и будто бы вовсе не к ней, но всё же повернувшись в её сторону. — Чтобы была у меня. Этому наряду… — он мельком скользнул взглядом по ней с головы до ног, — не хватает акцента.       Одри остановилась на секунду, бросила на него короткий взгляд через плечо и вновь пошла дальше, словно даже не удостоила его ответом. Конечно, она подумала, что это очередная язвительная насмешка — их у Малека было в изобилии и на все случаи жизни.       …Прошло около тридцати минут. Она сидела на второй парте у окна, на лекции по психологии. Профессор говорил что-то о поведенческих профилях серийных преступников, рисуя пример на доске, когда в дверь негромко постучали.       — Мисс Одри? — В коридоре стоял курьер. — Это для вас.       Она отошла от парты, машинально подписала бумагу и лишь потом опустила взгляд на аккуратный букет из белоснежных роз. Ничего лишнего — всего пять стеблей, перевязанных тонкой черной лентой. Между лепестков была вложена карточка.       «Вам идёт».       Одри нахмурилась. Ни имени, ни намека на отправителя. Она аккуратно вернулась в аудиторию и села обратно. Препод взглянул на неё — ничего особенного, цветы как цветы. Но Рут, сидевшая чуть поодаль, сразу расправила плечи и чуть склонила голову, глядя на букет. Уголки её губ подрагивали, будто она собиралась что-то сказать, но не сказала. Остальные девушки уже переглядывались и о чём-то тихо перешёптывались.       — Ты серьёзно? От Синнера?.. — шепнула одна из них, пока профессор писал формулу на доске.       — Что у вас там происходит?       — Ничего.       Одри вспыхнула. Роза в руке колола запястье. Она повернулась к Рут, но та уже отводила взгляд, притворяясь, что делает записи. Словно этой минуты — и их тихой войны взглядов — не существовало вовсе.

***

      Пара закончилась. Одри, не попрощавшись ни с кем, быстрым шагом спустилась на третий этаж. На двери его кабинета табличка с золотистыми буквами слегка поблёскивала в тусклом свете коридора. Она толкнула дверь, не дождавшись приглашения.       — Это ваших рук дело? — Она с недоверием оглядела профессора.       В центре стола возвышался букет — строго собранные белые розы. Обёртка — чёрная, матовая, перевязана тёмным шнуром.       Малек, не отрываясь от монитора, ответил с лёгкой, ленивой усмешкой:       — Не вижу в этом ничего противозаконного. И уж тем более ничего подписанного моим именем.       Он откинулся в кресле, сцепив пальцы на животе.       — Но если вас интересует, кто заказал цветы… — Он склонил голову чуть вбок. — Возможно, кто-то, кому небезразлично ваше присутствие в этом заведении.       Студентка скрестила руки на груди и посмотрела на него в упор:       — То есть это были не вы?       Он выдержал паузу, медленно разглядывая её лицо. И, будто смилостивившись, добавил:       — Я не подписывался. Но флористам — да, пришлось сообщить, куда доставить. С эстетикой у них всё в порядке, не правда ли?       — Вы… — она чуть склонила голову, не договорив, — вы в своём уме?       Малек рассмеялся — тихо, глухо.       — Возможно, нет. Но это делает мои лекции такими увлекательными, согласитесь.       Одри, не дождавшись другого объяснения, отвернулась и направилась к двери.       — Благодарю за «презент». Только не ждите, что я поставлю его в вазу.       — Я и не жду. Я жду, что вы выучите, наконец, отличие Z-депрессантов от классических транквилизаторов. Это было бы куда романтичнее.       Захлопнула за собой дверь.       Заявиться к руководству с жалобой на то, что преподаватель подарил букет, звучало бы, мягко говоря, нелепо — даже по меркам этого факультета. Поэтому Одри, не теряя времени, просто бросила цветы в мусорное ведро прямо у двери его кабинета, даже не удосужившись проверить, не смотрит ли кто. Шуршание, глухой удар о дно — и всё. Ни одной розе не дали шанса оправдаться.       Позже, в аудитории, Малек говорил спокойно и, как всегда, почти отстранённо:       — …оказывать анксиолитический эффект. То есть снимать тревогу, страх. Антифобическое действие. Эмоциональное напряжение редуцируется…       Он бегло взглянул на часы, движение было почти неуловимым, но показательным. Голос его не дрогнул, но в короткой паузе, на грани тишины, чувствовалась небрежная констатация: ассистентка, похоже, действительно обиделась. И возвращаться сегодня явно не собиралась.

***

      Поведение профессора раздражало до судорог в висках. С каждым днём — всё больше. В нём было что-то невыносимо контролирующее: холодное, подспудно насмешливое, даже когда он молчал. А когда говорил — казалось, по коже скребли граблей.       Лэнг сидела на кухне общежития, уткнувшись взглядом в почти остывшую гречку, которую механически разламывала вилкой. За её спиной по линолеуму время от времени пробегали соседки — кто с чашками, кто в пижаме, кто с наушниками. Шумная реальность фоном, но к ней она не имела отношения. Одри будто растворялась в собственном гневе — и в нежелании первой написать Рут.       И всё же именно Рут оказалась тем, кто нарушил тишину. Щелкнула дверь, шаги — и через пару секунд знакомый силуэт оказался в проёме. Она не посмотрела на подругу сразу, будто оценивая настроение.       — Сама-то как? — сухо спросила она, не приближаясь.       — Прекрасно, — чуть кисло отозвалась Одри, даже не подняв головы. — Потрясающе, спасибо.       Рут приподняла бровь, но ничего не сказала. Вместо этого подошла к столу, сдержанно поставила на него высокий стакан с напитком. Тот самый, с которым у Одри всегда теплели пальцы.       — Я его выпросила у буфетчицы, та хотела последний себе забрать, — негромко заметила Рут и села напротив.       Одри молча смотрела на стакан, потом медленно взяла трубочку, чуть повернула её в пальцах, не притрагиваясь к напитку. Не улыбнулась — скорее, позволила уголку губ дрогнуть, будто признавая: жест засчитан.       Рут что-то рассказывала — скорее из вежливости, чем из желания быть услышанной. Про случай в кабинете у Тисс, про то, как один студент перепутал названия антидепрессантов и как Тисс закатила глаза так выразительно, что один парень с последнего ряда даже перекрестился. Одри кивала рассеянно, то играя пальцем с ободком крышки, то наблюдая за движениями подруги.       На минуту всё же произошло некое примерение. Их мизинцы пересеклись на краю стола — случайно — но остались рядом, чуть сцепившись.       В этот момент телефон Одри завибрировал. Она нехотя взглянула на экран.       Профессор Синнер: 22:01       Завтра в девять. Хочу видеть аудиторию подготовленной.       Одри прочитала. И ничего не сказала. Только медленно перевела взгляд на Рут, не подавая виду. Потом выключила экран и отложила телефон в сторону, придвигая стакан поближе.       Спальня погрузилась в тишину, за окном едва пробивалась размытая синева поздней ночи, закрытая тучными облаками. Одри уже давно не могла уснуть — мысли мешались.       Она вздохнула и перекатилась на бок, наткнувшись взглядом на силуэт подруги на противоположной стороне спальни. Та без слов скользнула поближе, будто прочитала в темноте её сомнения.       — Давай сюда, — выдохнула Рут, приподняв угол одеяла. Одри забралась под него, позволив себе на мгновение забыть о приличиях. Они лежали поперек кровати, закинув ноги на стену, как в детстве. Их ладони нашли друг друга и сцепились в замок.       — Знаешь, — начала Рут, глядя в потолок, — ты, наверное, уже заметила, как я «неровно дышу» в сторону Синнера. И не потому, что он такой уж неотразимый. Хотя да, с этим телом… — Она тихо усмехнулась, почти виновато. — Просто, когда он говорит, у меня будто всё внутри выпрямляется по струнке. Как бы банально это ни звучало.       Одри ответила не сразу. Лишь крепче сжала её пальцы.       — Я… — начала, — я всё испортила. Своей тупостью заработала метку «любовницы профессора», и все думают, что так и есть. А вышло… Вышло, что теперь я у него в «рабстве».       Рут мягко потянула их сцепленные ладони ближе к себе, не говоря ни слова. Было достаточно взгляда, тишины, и того факта, что кто-то просто остался рядом.       — Всё равно, — шепнула Одри, — лучше быть в одной постели, чем с любым из этих мужчин.       — Даже с Малеком?       — Даже с Малеком.       Они тихо рассмеялись, будто только что произнесли что-то запретное.       — Ты ведь знаешь, что у меня никого нет, Рут.       За окном на листьях шелестел мелкий дождь. Свет ночника дрожал, и его слабое мерцание отражалось на скулах Одри. Она избегала взгляда подруги. Не потому, что не доверяла. Наоборот — потому что слишком доверяла. До боли.       — Ни мамы. Ни папы. — Ее голос дрогнул. — Даже воспоминаний. Только… обрывки. Сцены, где люди в белом поют у церкви. Где мне что-то приказывают. Просят принести… вещи. Повторять слова, которых я не понимала.       Рут не перебивала.       — А потом я убежала. Просто… в один день. Не было даже плана. Я просто шла вперёд, пока не стало страшно оглянуться назад. Никто не искал. И, наверное, это было самое страшное.       Пальцы девушки скользнули по рукаву собственного свитера — она будто искала место, где могла бы скрыться. Она не плакала. Нет. Просто дышала неровно.       — Тогда мне казалось, что это правильно. Что я спасаю себя. — Она выдавила короткую улыбку — слабую, почти мёртвую. — Но теперь… Я даже не знаю, каково это — возвращаться. Знаешь, как в кино: ты промок до нитки, заходишь в родной дом, а тебя там уже ждут. Тепло. Чай. Объятия. Взгляд — упрёк, но родной. Такой родной, что хочется расплакаться прямо в этих объятиях.       Она сжала губы, будто старалась удержать внутри всё то, что вырывалось наружу.       — А у меня нет такого места. Никакого «дома». Никто не скажет: «Ты ведь всё равно моя». Никто не откроет дверь. Не прижмёт к себе. Я могу быть сильной. Могу даже притворяться, что мне всё равно. Но это не так. — Её голос оборвался, сорвался в шёпот. — Я одна. Совсем. И ближе тебя у меня не было никого. Никогда.       …осторожно — как будто боялась спугнуть её — положила тонкую ладонь поверх руки Одри.       И в этой ладони было всё: приют, принятие, обещание, что хотя бы сейчас ты не одна.       — Никто не плакал. Никто даже не заметил, что я была здесь.       Она горько усмехнулась, но в этой улыбке не было ни капли веселья.       — Как будто могло быть иначе, да? У меня тоже были мечты, — произнесла она, глядя в пустоту. — Как у любого ребёнка. Были… права. На дом. На тепло. На то, чтобы вырасти не в кошмаре.       Губы задрожали, но она сдержалась.       — Но никто ничего не сделал. Никто. Даже когда был шанс. Даже когда было видно, что что-то не так. Все смотрели сквозь меня. Или мимо.       Она провела кончиками пальцев по лицу, будто пыталась убрать слезы.       — И всё это… всё чувствуется будто было вчера. Хотя прошло уже столько лет. А теперь… девчонки называют меня продажной. Как будто я не чья-то дочь. Как будто я не человек.       Она с трудом сглотнула.       — Если бы я знала, чем всё обернётся… сделала бы я это снова?       Она подняла на соседку затуманенные слезами глаза.       — Если бы я знала, чем всё обернётся… сбежала бы я из дома? Из этого… дома, где люди облачались в белое и учили петь то, что не должно было звучать?       Она замолчала. Надолго.       — Да. Потому что хуже было бы остаться, — прошептала подруга.       И тогда Рут сделала то, что не требовало ни слов, ни разрешения. Медленно, почти бесшумно, она сдвинулась ближе и обняла Одри. Не торопливо, не утешающе — а по-настоящему. Как будто собирала по кусочкам то, что другие оставили валяться в пыли.       Её ладонь легла Одри на затылок, пальцы скользнули в волосы — бережно, как у человека, который знает, как хрупка чужая боль.       — Ты здесь, — прошептала. — Ты выбралась. И ты есть.       Лэнг не ответила. Только прижалась лбом к её плечу и вдохнула — с каким-то тихим, почти испуганным всхлипом, будто не верила, что можно вот так — просто быть в чьих-то объятиях и не бояться.       — Неважно, что было, — продолжила Рут, поглаживая её по спине, — они не сломали тебя. Не смогли.       И чуть крепче сжала ткань на её плече.