Глава 4: Затишье перед бурей

      Занавески были плотно сдвинуты, несмотря на солнечное утро. Мягкий свет настольной лампы выхватывал скользящие блики на стекле графина и фарфоровых чашках. Над столом — спокойствие хищника после трапезы.       — Вам кажется, это форма защитной адаптации, — говорил Кернс, чуть склонившись вперёд. — Но на деле это скрытая агрессия. Она неосознаваема, но разрушает.       Малек откинулся на спинку кресла. На губах появилась лёгкая усмешка.       — А вы всё ещё полагаетесь на термины, будто они могут объяснить человеческую природу. Но страх, Арнольд, всегда древнее слов.       Он отпил кофе.       В этот момент дверь приоткрылась — без стука, без извинений. Одри вошла.       С чуть напряжёнными плечами и затянутым узлом тонкого черного банта у горла. Папка в руках, взгляд — вниз. Ни слова. Только тонкая прямая линия губ и лёгкая дрожь в пальцах, которую могли заметить лишь очень внимательные глаза. У Малека были такие.       Кернс замолчал, оглянулся. Его брови взметнулись: то ли от удивления, то ли от несвоевременности. Но Синнер не сделал ни одного движения, чтобы остановить девушку. Напротив — слегка кивнул:       — Мисс Лэнг. Присоединяйтесь. Мы как раз обсуждаем природу разрушения.       Её рука едва заметно сжалась на кожаной папке. Но она кивнула. Без эмоций. И пошла к своему месту — как робот.       Малек проводил её взглядом, затем снова посмотрел на Кернса, слегка склонив голову, как будто невидимо добавляя: вот вам и практическая иллюстрация.       — Мы вернёмся к разговору позже, — произнёс Малек с вежливым холодом. — Я полагаю, вы будете в восторге от её архивной работы.       Когда дверь за профессором Кернсом закрылась, тишина в кабинете сразу стала ощутимой. Вязкой.       Синнер не сказал ни слова. Просто встал. Медленно, как всегда, не делая резких движений, и обошёл стол.       Студентка не подняла головы. Продолжала делать вид, будто углублена в документы. Лист за листом, цифры, подписи, даты. Она знала, что он стоит рядом. Знала, что смотрит.       — Что случилось, Одри?       — Всё в порядке, — ответила она так быстро, что это прозвучало скорее как автоматический ответ, чем попытка убедить. Она не подняла глаз.       Он подошёл ближе. Тень от его силуэта легла на стол, перекрыв тусклый свет настольной лампы. И, не говоря ни слова, он медленно наклонился, оперевшись на ладони о столешницу. Его лицо оказалось на одном уровне с её.       — Я успел обидеть тебя своим присутствием? Как интересно.       В её глазах отразился его профиль — чёткий, мраморный, слишком близкий. Одри чуть отодвинулась, не в силах выдержать ни расстояния, ни тембра.       — Я в порядке, — прошептала она.       — Нет. Ты в гневе. И унижена. Это разъедает тебя.       Он говорил спокойно, будто произносил диагноз. Не обвиняя — утверждая.       Она сжала челюсти. Пальцы судорожно перебирали угол бумаги, пока не скрутили его.       — Я… — Она подалась чуть вбок, будто хотела отгородиться от него. — Вы… вы должны были знать, что это произойдёт.       Он ничего не сказал. И этим молчанием вытянул из неё больше, чем вопросами.       — Из-за вас, — глухо выдохнула она. — Из-за этой дурацкой «ассистентской должности». Из-за ваших… — громче отозвалась она — …пяти белых роз. Все решили, что я сплю с вами!       Пальцы отпустили бумаги. Они медленно сползли со стола.       — Мне плевать, что вы хотели этим сказать, но теперь… они смотрят на меня как на… как на «товар», — задрожала она. — Сегодня утром одна из них… они смеялись, шептались за спиной. Одна прошипела мне: «Ты быстро нашла, куда заползти, чтобы подняться».       Она судорожно вдохнула. Слёзы начали подступать к глазам, но она упрямо не вытирала их.       — Я ненавижу это, — прошептала она. — Ненавижу вас за это. Ненавижу, что всё выглядит именно так. Ненавижу, что ты… вы… просто молчите.       Малек не отступил. Он смотрел прямо на неё. Его глаза оставались спокойными, но в них было что-то ещё — непонятное, глубокое.       — Я не знал, что белые розы вызовут такие выводы, — произнёс он мягко. — Это был жест благодарности, комплимент, но никак не приглашение в постель.       Одри засмеялась. Резко, нервно.       — Никто не поверит. Не в этом проклятом колледже. Они либо вас обожествляют, либо боятся. И всё, что между, — не существует.       После её крика, после бумажной метели, которую устроили упавшие документы, Малек не проронил ни слова. Он просто смотрел на неё с той же холодной сосредоточенностью.       А затем, почти бесшумно, обошёл стол и встал у неё за спиной.       Одри чувствовала, как к горлу снова подступает ком. Слишком близко. Он снова слишком близко.       — Ты сказала, что ненавидишь меня.       Она не ответила. Только сжала пальцы в кулак.       — Я слышал это с рождения, — добавил он, и в этом не было ни боли, ни горечи. Просто факт. — Попытка оскорбить не засчитана.       Он медленно откинул её длинные чёрные волосы с плеча — точно, небрежно, как будто убирал занавес, мешающий видеть лицо.       — Скажи мне, кто она. Я разберусь, если это так для тебя важно.       — Не надо, — прошептала она почти умоляюще. Она не оборачивалась, не смотрела на него. Только тяжело дышала.       — Одри, — он сделал полшага ближе, — ты не обязана терпеть.       Она резко поднялась со стула, отстранилась, будто его слова обожгли.       — Прошу. Уйдите. Просто… дайте мне выйти отсюда. — Она попыталась сохранить голос ровным. Слишком много боли, слишком много молчания до этого.       Она почти дошла до двери, рука уже легла на ручку, когда голос предательски сорвался. Не в крике — в тихом, едва слышном плаче. Слёзы потекли сами собой. Неряшливо, без разрешения.       И в этот момент он оказался рядом.       Не коснувшись сначала, не говоря ничего. Потом — медленно опустился чуть ниже, так, чтобы их взгляды снова встретились. Он не улыбался. На его лице не было ни тени жалости — только выверенная, опасная тишина. Он смотрел, будто взвешивал: сколько ещё она выдержит?       И тогда он поднял руку. Спокойно, как будто делал это сотни раз. Осторожно коснулся её головы и мягко провёл ладонью по волосам. Жест нежен, но странно отстранён — не ласковый, скорее как акт признания её боли без попытки утешения.       — Хочешь знать секрет, Одри? Люди всё равно что-нибудь придумают. Спишь ты со мной, с деканом или с мыслью о побеге — не имеет значения. В их глазах ты всегда виновата. Особенно если у тебя есть хоть что-то, чего нет у них. Не думал, что скажу, но-о… Ум, например.       Он смотрел на неё с чуть заметной полуулыбкой, в которой скорее пряталось утомление, чем насмешка.       — Так что, может, пора уже выбирать не кем они тебя считают, а кем ты хочешь быть? И если кто-нибудь, — начал он лениво, почти зевая, — ещё раз посмеет продемонстрировать свою… интеллектуальную ограниченность на твоём лице, одежде или психике — боюсь, мне придётся отложить лекции и вспомнить, как оформляются дисциплинарные взыскания. Или — неформальные. Смотря по настроению.       Он выдержал паузу, и уголок его рта дернулся в мимолётной усмешке:       — Впрочем, я же, кажется, страшный человек, не так ли? Было бы неплохо, если бы слухи оказались хотя бы раз правдивыми.       Лэнг резко вскинула голову, всё ещё с мокрыми ресницами, и сделала шаг в сторону, подальше от его фигуры, словно только сейчас ощутила, насколько близко он подошёл.       — Держите… дистанцию, — выдохнула она.       Малек чуть приподнял брови.       — Хорошо-хорошо, — протянул он, отступая на шаг, поднимая руки в притворном жесте капитуляции, — мои руки всегда при мне. И, что удивительно, они редко кого хватают без разрешения.       Он склонил голову вбок, оценивающе глядя на неё, но на этот раз без давления — скорее как врач на болезненный симптом.       — Я ничего не сделаю, Одри. Пока ты сама не попросишь. Хотя ты единственная, кто просит у чудовища не приближаться до того, как он показал клыки. Это… любопытно.       — Я попросила держать дистанцию. Я выйду отсюда и хлопну дверью громче, чем в прошлый раз.       Малек вскинул брови и театрально отступил на полшага.       — Прошу, леди. Уважение к личному пространству — одна из моих редких, но всё же существующих добродетелей. Хотя должен признаться, — он кивнул в сторону стола, — ты нарушаешь его первой, когда оставляешь свои слёзы на моих документах.       Одри молчала. Она устала. От всего — от разговоров, от взглядов, от сплетен. От своих собственных мыслей, которые, казалось, вылиты из того же материала, что и стены этого кабинета: гладкие, холодные и со следами старых, скрытых трещин.       — Я справлюсь, — тихо добавила она, — просто… не нужно меня спасать.       — Спасать? — Он засмеялся негромко, почти нежно, и шагнул мимо неё к шкафу с книгами. — Милая, я в жизни никого не спасал. Я наблюдал, как люди тонут, ставил диагнозы и протоколировал. Но если уж кто и спасёт тебя — так это ты сама. А если нет…       Он вытянул одну из книг, не глядя на неё.       — Значит, утонешь красиво.       Он снова повернулся к ней, и впервые за долгое время в его глазах не было привычной иронии. Только что-то похожее на интерес — редкий, тёмный и опасный.       — А я просто зафиксирую. Как всегда.       Он прижал ладонь к сердцу и чуть склонил голову будто в насмешливом поклоне.       — Клянусь своей безупречной объективностью.       …будто по сигналу, за дверью раздались шаги и голос:       — Профессор Синнер? Простите, можно войти?       Он на миг задержал взгляд на Одри, чуть склонив голову набок — как хищник, прислушивающийся к шагам добычи, — потом развернулся и направился к двери.       — Конечно, заходите, — ответил он с безупречной вежливостью.       Открылась дверь, и в кабинет потянулись студенты: трое девушек и двое парней, все с идеально отрепетированным выражением «мы уважаем, но чуть-чуть боимся». Одна из девушек — та самая, с вкрадчивым голосом и слишком изучающим взглядом, от которого у Одри внутри всё сжалось, — улыбнулась профессору чуть шире, чем было нужно, и обвела кабинет взглядом, пока не заметила Одри. В уголках её губ мелькнуло злорадство.       Малек безошибочно поймал этот взгляд. И, не оборачиваясь к девушке, бросил:       — Мисс Шавье, я бы попросил вас оставлять свою мимику для театрального кружка. Здесь у нас дисциплина, не дешёвая драма «искусство притворства».       Она осеклась, покраснела и потупила глаза.       — Одри, — спокойно добавил он, уже усаживаясь за массивный письменный стол, — займите своё место. Вам будет интересно.       Она кивнула и молча подошла к стоящему у стены столику, за которым обычно делала пометки и подбирала материалы к занятиям. Села, выпрямилась, как учили, будто не происходило ничего до этого момента. Лишь дрожь в пальцах, скользнувших по ручке, выдавала, как много сил стоит ей сохранять спокойствие.       Малек перелистнул папку с конспектами, поправил манжеты и, не глядя на студентов, заговорил:       — Сегодня мы будем обсуждать психотипы насильников, их деструктивные привязанности и проекцию вины. Да, именно так — не «что они делают», а зачем делают и почему каждый из них рано или поздно уверен, что виновата именно жертва.       Он поднял глаза и задержал взгляд на той самой девушке, что сегодня утром пыталась сломать Одри.       — Самооправдание — любимое занятие слабых. Особенно когда рядом кто-то по-настоящему сильный.       Наступила тишина. Только скрип ручек по тетрадям и мерное цоканье часов. Одри впервые за долгое время сидела в этом кабинете и не чувствовала себя одинокой.       — Насильник — не тварь из легенды. Не монстр с кровавыми глазами. Это — мужчина. С портфелем. С водительскими правами. У которого собака по кличке Бруно и мама в загородном доме. Он скажет вам «здравствуйте», он улыбнётся, он подаст руку. А потом — заберёт голос.       Пара студентов в первом ряду переминалась. Одри сидела, не шелохнувшись.       — Есть те, кого называют охотниками. Они планируют. Следят. Ждут. Им важно всё: свет на улице, маршрут, отсутствие свидетелей. У этих хищный мозг. Всё под контролем. А есть регрессивные. Те, кто нападает на более слабых. Часто — на тех, кого знает. Девочек. Уязвимых. Меньше рисков — больше власти. Паттерн прост. Прямолинеен. Отвратителен.       Малек сделал паузу, взглянув вглубь зала.       — А импульсивные? Эти… действуют под влиянием момента. «Не хотел, просто… получилось». Иногда они даже искренне верят, что не несли зла. Лгут себе лучше, чем вам. Есть те, кто насилует не один. Они в компании. Им невыносимо казаться слабыми перед остальными. Их называют конформными. Подростки. Парни в стаях. Нервный смех и крики: «Ну давай! Чего ты как девка!» Потом — тишина. Жертва навсегда замолчит. А они — вырастут. Женятся.       Почти без интонации он продолжил. Только за глазами таилось что-то чёрное.       — Бывают и те, кто будто играет по сценарию. Отрабатывает схему. Повторяет чью-то историю. Возможно, свою. «Она сама хотела». «Она смотрела». «Она пришла ко мне». Вы удивитесь, насколько хорошо они запоминают детали. И как искренне презирают свою жертву.       Он прошёлся по рядам, взгляд его медленно скользил по лицам.       — У большинства из них эмпатия на нуле. Они не чувствуют. Не потому что не хотят, а потому что не умеют. И если вы ждёте слёз раскаяния — не дождётесь. Им стыдно не за поступок, а за то, что их поймали.       Снова тишина. Даже дыхание в зале стало другим. Глубже. Настороженнее.       — Самое страшное? Эти люди умеют казаться хорошими. Их любят. Их приглашают быть крёстными отцами. Их уважают соседи. Они улыбаются на фотографиях. Пекут печенье. Дарят цветы. И никто, ни один, не спросит у жертвы: «А тебе удобно было молчать, правда?» Вместо этого её спросят: «А ты уверена, что правильно поняла?..»       Где-то на последних словах Одри тихо сжала ладони в замок, прижимая их к коленям. Ни один мускул на её лице не дрогнул, но взгляд опустился — тенью.       Малек же слегка склонил голову, добавив:       — И, да. Бывают «вспыльчивые». Тот, кто бьёт, а потом просит прощения. «Медовый месяц», как его называют. Цикл прост: напряжение, взрыв, раскаяние. Цветы. Секс. Снова напряжение. И снова. И снова. До тех пор, пока кто-то не умрёт.       — А если он не вспыльчивый? — тихо спросила одна студентка.       Малек остановился.       — Тогда вы имеете дело с самым страшным. Холодным. Планирующим. Очаровательным. Тем, кто не повышает голос. Но каждое ваше слово помнит наизусть. Он не насилует в ярости — он режет скальпелем. Медленно. Логично. С расчетом. И таких вы почти никогда не замечаете. Потому что они улыбаются, когда вы проходите мимо.       Лекция, как и всегда, закончилась не аплодисментами, а давящей тишиной. Студенты начали тихо собираться, избегая взгляда профессора, будто тот мог видеть сквозь их мысли. Никто не осмелился остаться — кроме неё.       Одри всё ещё сидела за его столом, не поднимая глаз. Бумаги, которые она механически перекладывала весь этот час, так и остались в хаотичном порядке.       Профессор щёлкнул выключателем проектора, и мягкий полумрак снова окутал кабинет. Он прошёл мимо неё — ни слова, ни взгляда — и остановился у полки с книгами, будто искал там что-то важное или совершенно несущественное.       — Почему они не чувствуют вины? — раздался её голос.       Он не обернулся. Только наклонил голову к плечу.       — Потому что вина требует внутренней морали, — ответил он. — А у некоторых людей внутри пусто. Только эхо чужих голосов и свои оправдания.       Он чуть повернулся к ней, лениво.       — Чтобы почувствовать вину, нужно признать, что ты причинил вред. А для этого нужно признать, что другой человек — человек. А не просто объект.       — А если… он действительно верит, что… любит?       Малек хмыкнул. Без насмешки, зато с колючей иронией.       — Любовь — удобное прикрытие. Она стирает следы. Подарил розы — значит, не может быть насильником. Поцеловал в лоб — значит, заботится. Сказал, что «больше так не будет» — значит, искренне жалеет. А потом всё повторяется. Потому что, знаешь ли…       Он подошёл ближе, опершись на край стола рядом с ней, и уже спокойно, почти устало закончил:       — Они не чувствуют вины… потому что им комфортно в собственной лжи. И пока им верят — они боги в своих маленьких мирах. А боги, как известно, не просят прощения.       Девушка долго молчала. Смотрела на свои ладони, потом — без предупреждения, без интонации — произнесла:       — Вы… Ты тоже дарил мне цветы.       Малек не шелохнулся. Только краем глаза отметил дрожь её плеч.       — Можно ли и тебя… отнести к ним?       Он не сразу ответил. И не с привычным сарказмом. На этот раз голос его был медленным, почти интимным.       — Хороший вопрос.       Он оттолкнулся от стола, прошёлся по кабинету, не глядя на неё. Лишь потом, остановившись за её спиной, наклонился — не близко, но так, чтобы слова коснулись шеи.       — А скажи мне, милая Одри… Чувствуешь ли ты себя жертвой рядом со мной?       Она не ответила. Лицо побелело. Пальцы сжались на коленях. Но слова застопорились где-то в горле, сдавленные.       — Если да — скажи. Если нет — не притворяйся. Уж кого-кого, а тебя я не собираюсь ломать. Мне куда интереснее наблюдать.       Он выпрямился.       — Цветы… это просто жест. В твоём случае — напоминание, что ты не пустое место. Не должница. Не тень. Не секретарь. А человек. С нервами, с зубами, с гордостью.       Отложил ручку.       — Если я когда-нибудь решу причинить тебе боль — ты это узнаешь первой. Без обёртки. Без лепестков. Но пока что я лишь тот, кто предложил тебе стул, когда весь зал хотел тебя видеть на коленях.       — На коленях меня хотел видеть только ты, — резко отметила Одри.       Профессор не сразу ответил. Такого резкого ответа он и сам не ожидал, однако забавно, как быстро она переняла его стиль. Он медленно повернул голову, как будто смаковал саму мысль. На губах заиграла лёгкая, почти невесомая улыбка.       — Ты уверена, что только хотел? — спросил он почти небрежно. — Иногда мне казалось, что ты сама искала, где бы встать на них поудобнее.       Она резко отвернулась, словно чтобы спрятать ответ, который рвался наружу — не словами, а сердцебиением. Но Малек шагнул ближе, его голос понизился, стал глубже, почти интимным.       — Но не волнуйся, милая Одри. Я ничего не сделаю, пока ты сама не попросишь. Ни взглядом, ни жестом, ни словом.       Синнер говорил это легко, как будто это шутка. Но за каждым словом скрывалось обещание. Или угроза. Как посмотреть.       — Я не тот, кто берёт силой. Я тот, к кому приходят сами… рано или поздно.       Разговор едва начался, как в кабинет тихо постучали. Вошла миссис Тисс — строгая, но не лишённая заботы женщина, преподаватель психофармакологии.       — Малек, у меня к тебе минутка, — произнесла она, оглядев кабинет и заметив Лэнг. — И… Одри, что ты здесь делаешь? Завтра экзамен по моему предмету, ты ведь не забыла?       Малек, не отрывая взгляда от студентки, медленно поднялся и подошёл к двери, словно прикрывая её.       — Миссис Тисс, благодарю за напоминание. Одри здесь — моя ассистентка. Она всё подготовила к экзамену, так что беспокоиться не стоит. Позаботимся, чтобы у неё всё прошло гладко.       Он бросил на Одри короткий, но тёплый взгляд, словно сказал: «Я прикрою тебя».       Миссис Тисс слегка кивнула и, сдержанно улыбнувшись, вышла, оставив дверь приоткрытой.       Одри почувствовала, как напряжение немного спадает, но понимала, что за спиной всё ещё множество глаз и слухов.       — Ну, — с сарказмом произнёс Синнер, возвращаясь к столу, — вернёмся к работе. Вернее, я один, по видимому.       Студентка опустила глаза, едва слышно вздохнула — и всё же выпрямилась.       — Спасибо, профессор, — сказала тихо, почти не глядя на него. — Обязательно вернусь. Мне ещё не хватало быть и рабыней миссис Тисс. Одной хватит.       Малек чуть усмехнулся, склонив голову вбок.       — Приятно слышать. Мне тоже совсем не хочется делить свою ассистентку. Особенно с кем-то, у кого такой… дурной вкус в таблетках.       Он сделал шаг назад, давая ей проход. Одри кивнула, будто по-военному, и, не оглядываясь, вышла из кабинета. Дверь за ней мягко закрылась.       Малек ещё мгновение смотрел на дверь. Уголки его губ приподнялись, но в глазах не было веселья.       — Посмотрим, сколько ты еще выдержишь, маленькая ведьма, — пробормотал он и вернулся к своим бумагам.       Девушка спустилась по лестнице первого этажа, держа в руке блокнот и поправляя ремешок сумки на плече. В тот момент, когда она миновала витражное окно с гербом колледжа, из-за угла вдруг выскочила девушка и с глухим «ой!» врезалась в неё.       Бумаги выскользнули из рук девушки и рассыпались по мраморному полу.       — Извини, я… — начала Одри, но тут же присела, помогая собрать листы. — Моя вина, шла на автопилоте.       — Нет, я тоже… Я задумалась, — ответила девушка, немного удивлённая, но спокойная. Она подняла глаза: чуть раскосые, цвета серого дождя. — Лэйн. Третий курс.       — Одри. Четвёртый, — представилась она в ответ, вручая ей последнюю страницу с печатными диаграммами. — Не пострадала?       — Только мое самолюбие, — сдержанно улыбнулась Лэйн.       У неё были длинные винного цвета волосы, собранные в небрежный, но аккуратный пучок. Тонкая, достаточно худая фигура. На бейдже — логотип исследовательского клуба.       — Буфет работает ещё? — спросила Одри.       — До четырёх. Идёшь?       — Почему бы и нет.       Они спустились в столовую вместе. Просторный зал был заполнен на треть: вечерние пары ещё не закончились, и тишину нарушал лишь стук подносов и гул негромких разговоров. Лэйн, не оборачиваясь, направилась к столику у окна, где уже сидели двое — паренёк в очках и толстовке с формулами и другой, с наушниками на шее и растрёпанной шевелюрой.       — О, ты не одна! — весело сказал тот, что в очках. — Присоединяйся. Я — Тодд. Это Джон, самый главный потребитель ненужной информации. Любитель проигрывать в игры с утра до вечера.       — Смешно, — отозвался Джон, потянувшись за банкой энергетика. — А ещё я читаю «Юнга» в оригинале. Так что не затирай.       Одри уселась рядом с Лэйн и впервые за день почувствовала лёгкое облегчение. За соседними столами кто-то обсуждал задания, кто-то спорил о лекциях Малека, а кто-то просто молча ел. Всё выглядело настолько… нормальным.       И тут — как вспышка — у самого выхода из столовой она заметила знакомую фигуру. Рут. Та, опустив голову, почти бегом проскользнула к двери. Она не заметила Одри.       Подруга чуть прищурилась, но ничего не сказала. Она просто отвела взгляд и сделала глоток холодного чая.       — Сложный день? — тихо спросила Лэйн.       — Он ещё не закончился, — ответила Одри.       Когда Тодд и Джон ушли к автомату за снэками, оставив их наедине, героиня спросила:       — Ты на каком факультете?       — Прикладной матан и информационная безопасность, — спокойно ответила Лэйн. — Специализация — криптография.       Она говорила без тени самодовольства, словно называла не специальность, а погоду.       — Хм. Красиво звучит. Хотя я в этих вещах — ноль. Разве что пароли забываю, — усмехнулась Одри, открывая сумку. — А я на клинической психологии. И завтра экзамен по психофармакологии. Миссис Тисс — моя личная ведьма в халате.       — Не завидую, — кивнула Лэйн и скрестила руки на столе. — Я лучше сдам сто интегралов, чем открою фармсправочник.       — А я, наоборот, лучше изучу побочные эффекты бензодиазепинов, чем хотя бы раз решу логарифмическое уравнение, — фыркнула Одри, доставая блокнот с пометками и папку с цветными стикерами. — Вот, любуйся. Красная — «убивает», жёлтая — «усыпляет», зелёная — «условно терпимо».       Лэйн посмотрела на аккуратно подписанные страницы, заполненные списками препаратов и влиянием на рецепторы. Она чуть приподняла бровь.       — Надо будет сдать психофармакологию и попроситься к вам на курс.       — Мы не берём чужих. Но исключения бывают, — так же спокойно отозвалась Лэйн и сделала глоток кофе.       В этот момент за окном раздался глухой удар двери — кто-то опоздал на вечернюю пару, и снова всё стихло.       — Ну, я за учёбу, — сказала Одри, раскрывая тетрадь и делая первую пометку.       — Верно.       Обе улыбнулись — тихо, коротко, и каждая вернулась к своим страницам.

***

      Она учила. Всю ночь. До боли в спине и сухости в глазах. До звона в ушах от количества зазубренных названий: ингибиторы обратного захвата серотонина, нейролептики, антипсихотики…       Всё бы ничего — но Рут не было. Та самая Рут, которая обычно садилась рядом, шептала: «Ты помнишь, как действует хлорпромазин?» и первой выходила с сияющей «пятёркой». А сейчас — пустое место рядом и затянутая пауза.       Когда Одри сдала работу и увидела, как миссис Тисс почти с неохотой ставит «В», она испытала не удовлетворение, а странную тревогу.       Уже выйдя из аудитории, уставившись в экран, она набрала сообщение:       «Рут? Где ты? Экзамен прошёл. Всё нормально?»       Никакого ответа. Статуса «прочитано» тоже не было.       Всё внутри гудело. Голова была забита не только препаратами, но и ощущением тревожного эха. Она выдохнула, запрокинула голову и вдруг вспомнила — профессор Синнер. Она же обещала зайти. Обещала вернуться.       Третий этаж. Коридор, пропитанный запахом кофе, мелованной бумаги и спиртовых маркеров. Дверь его кабинета, как всегда, приоткрыта… но за ней — тишина. Ни голоса, ни шагов. Ни тембра, который невозможно перепутать.       Одри достаёт телефон. Пальцы быстро бегут по экрану:       «Вас не было. Хотела сказать: я сдала».       Она уже почти собиралась повернуться и уйти, когда через минуту экран мигнул. Сообщение от Синнера:       «Знал, что сдашь. А я предпочёл сегодня не мешать твоему великому сражению с фармакологией».       И ещё одно, сразу за ним:       «Где ты сейчас? Мне нужно тебя видеть».       Она не сразу ответила. Просто уставилась в экран, где мигали его слова: «Мне нужно тебя видеть».       Что за интонация, подумала она. Но пальцы уже печатали:       «У вашего кабинета».       Ответ не заставил себя ждать.       «Хорошо. Жди меня там».       — Леди Лэнг умеет приходить по своему желанию, какое чудо, — прозвучало за спиной.       Она обернулась. Малек стоял, как всегда безупречно собранный, со странным спокойствием.       Он покрутил ключ между пальцами, бросив взгляд на её упрямо прямую спину.       — Ещё немного — и я почти поверю в искренность твоей любви к моему предмету.       Одри сдержалась, не скривившись.       — Просто хочу быть хорошей ассистенткой, профессор.       — Как трогательно. — Он вставил ключ в замок, щёлкнул. — Прошу.       Она вошла первой — знакомое ощущение его взгляда на спине не покидало. Разложила вещи на краю стола, взяла журнал.       — Если можно, я сегодня заполню всё сама. За утро и лекцию. Но без устных допросов.       — Одобряю инициативу. Особенно в тех, кто недавно меня ненавидел. — Он прошёл к окну, чуть приоткрыл, впуская тонкую струю свежего воздуха.       Она молча писала. Несколько минут — тишина. Лишь скрип ручки.       Потом вдруг сказала:       — Сегодня я сдала. На «В». Могло быть лучше, но…       — «В» у миссис Тисс? Ты всё ещё в живых? — Малек повернулся к ней. — Я почти горжусь.       Она хмыкнула, не отрываясь от строчек.       — Рут даже не пришла. А ведь она всегда…       Одри запнулась. Малек прищурился.       — Что?       Она покачала головой.       — Неважно. Просто… устала.       Малек напомнил, бросая взгляд на её аккуратные записи:       — Ты сказала, хочешь заполнить журнал, но если у тебя остались силы после экзамена, я бы не отказался обсудить кое-что из текущей тематики.       Она пожала плечами:       — Если это не зайдёт слишком далеко…       Он проигнорировал оговорку и встал, подойдя к шкафу у стены, где держал материалы. Достав тонкую папку, вернулся к столу.       — На следующей неделе я собираюсь затронуть тему этих препаратов, используемых в психиатрии. Особенно тех, что нередко выписываются без реального диагноза. Например, оланзапин. Или, скажем, кветиапин — мягкая доза, низкий порог тревожности, а врачи довольны.       Он говорил привычным ровным тоном, не заглядывая ей в лицо, пока не произнёс:       — Или старые любимцы: хлорпромазин, трифтазин, амитриптилин…       Пока он продолжал список, Одри резко перестала писать. Он заметил это сразу, хотя даже не смотрел прямо на неё.       — Что-то не так?       Покачала головой.       — Нет… просто… Вы назвали препараты, которые стояли в аптечке в ванной, когда я была ребёнком.       — Их принимал ваш отец?       Она кивнула. Медленно, сдержанно.       — Вы знали, что это сильнейшие антипсихотики?       — Тогда — нет. Мне было лет шесть. Только знала, что если они заканчиваются, дома становится страшно.       Малек закрыл папку.       — Эти препараты редко выписывают просто так, — сказал он негромко. — И уж точно не держат дома без причины.       — А ещё он считал, что может без них, — продолжила она. — И каждый раз, когда говорил об этом, мама начинала прятать ножи.       Он ничего не сказал. Просто тихо прошёл за её спину и встал у окна. Молчал, долго. Потом произнёс:       — Знаешь, психофармакология — удивительная наука. В ней нет точной формулы. Каждый человек — как химическая головоломка.       Она смотрела на стол, сжимая пальцы в замок.       — Я ненавижу это, — прошептала она. — Знать, как всё устроено. Разбирать по компонентам. Видеть не отца, а неврологическую схему.       Он развернулся к ней.       — А я восхищаюсь этим. Тем, что ты всё ещё изучаешь этот предмет. И не сбежала.       Она усмехнулась — сухо, безрадостно.       — А куда было бежать?       Он подошёл ближе, присел на край стола, склонившись ближе к ней:       — Не знаю. Но ты осталась. Ты здесь. Значит, всё же хочешь что-то понять.       И на мгновение между ними повисло нечто гораздо большее, чем просто разговор о таблетках.       — Ты здесь, милая Одри, — негромко сказал он, будто подводя итог. — Получаешь какое-никакое образование. Держись за этот клочок картона, как за билет с тонущего Титаника.       Он наклонился ближе, полушёпотом добавив:       — Когда предлагают — не отказывайся. Кусайся. Даже если дают из жалости — всё равно хватай. Потом разберёшься, чем это было.       Она не улыбнулась, но кивнула, глядя куда-то мимо него. Слова задели что-то болезненно узнаваемое. Может, потому что впервые кто-то сказал это не с осуждением, а с пониманием.       И в этот короткий миг она впервые подумала:       «А может, он не такой уж и страшный. Может, в нём даже есть… что-то человеческое».       Синнер поднялся и подошёл к доске, не глядя на неё, будто не заметил её реакции.       А она всё ещё сидела, не в силах оторваться от своих мыслей.       Малек взглянул на свои серебристые часы на запястье.       — Уже поздно, — проговорил он будто нехотя. — Если хочешь, можешь идти. Вряд ли я сегодня открою тайны мироздания, которые нельзя перенести на завтра.       Рассеянно убрал одну из папок с края стола.       — Спасибо, — тихо отозвалась она, поднимаясь.       Они вышли почти одновременно. Коридор третьего этажа встретил их тишиной, нарушаемой разве что редким щелчком мерцающих ламп под потолком. Но шаги не успели отзвучать — раздался крик.       Женский. Панический. Пронзительный.       И уже через пару секунд — второй. Потом шум, лай голосов, сбившихся в беспорядочную какофонию. Малек резко остановился. Одри замерла рядом, уже чувствуя, как сжимается в животе всё.       Толпа студентов быстро сгрудилась у двери женской уборной. Кто-то причитал, кто-то снимал на телефон, кто-то просто стоял с округлившимися глазами. И посреди всего этого — тело.       Рыжие волосы. Бледная кожа. Неестественно вывернутая рука.       Рут.       — Разойдитесь!       Толпа дрогнула. Некоторые инстинктивно отпрянули.       Он подошёл вплотную, склонился над девушкой. Молча, без суеты, без лишних слов — просто проверил пульс. Зрачки. Дыхание. Почти механически, ему много раз приходилось иметь дело со смертью.       — Она ещё жива, — отрывисто бросил он. — Кто-нибудь, вызовите скорую.       Одри стояла чуть поодаль, держа в руках его вещи — кейс с бумагами, пальто. И, несмотря на потрясение, видела, как его пальцы работают: нащупывают нужные точки, качают грудную клетку, следят за ритмом. Словно это не Рут. Осознание не хотело приходить. Оттого стало бы больнее.       И всё же Одри чувствовала: если бы это была не Рут, он бы не стал спешить. Он бы выждал. Посмотрел. Позволил другим разбираться. Но это была Рут.       Избранница. Любимица. Его верная, тихая тень.       Он поднял её на руки, как ребёнка, и обернулся на стоящих.       — Уберите телефоны. Немедленно.       Никто не посмел ослушаться.       А Одри, стоя в стороне, впервые ощутила, как этот человек, которого боялись, презирали, обожествляли и клеймили — стал в центре событий. И при всей его холодной отстранённости… было в нём что-то безусловное. Власть? Защита?