Глава 5: Головокружительный поворот

      Запах больничной стерильности, тихое покашливание в коридоре, лёгкий гул кондиционера. Всё было на месте. Кроме времени. Оно тянулось, вязло, текло, как мёд.       Рут медленно открыла глаза.       Сначала потолок. Потом — серый карниз. Затем — ощущение чего-то тёплого у локтя. Она повернула голову и увидела её — подругу, уронившую голову на край кровати, одной рукой обнимающую её одеяло, словно пытаясь удержать на этом свете Рут.       Рут дышала ровно, медленно. Внутри будто всё жгло.       Осторожно, стараясь не потревожить, она подняла руку и провела пальцами по своим волосам. Узел, как всегда, распался во сне. Она вытащила резинку с запястья и неторопливо начала плести косу. Привычное движение. Почти ритуал.       Телефон лежал на тумбочке. Разблокировав его, Рут какое-то время смотрела в экран. Потом, собравшись, открыла чат.       «Я хочу встретиться с вами.       Со мной больше такого не случится.       Я обещаю».       Сообщение ушло.       Она прижала аппарат к груди, опустив взгляд. Губы дрогнули — не в улыбке, не в слезах — просто от усталости.       Ответ пришёл не сразу.       Малек:       «Хорошо».       Коротко. Без лишнего. Как всегда. И всё же в этом «хорошо» было что-то важное.       Не одобрение.       Не прощение.       Просто — возможность. Ещё одна.       Никто не говорил вслух. Но все предполагали свои версии произошедшего.       Поспешные выводы, шёпоты в коридорах, косые взгляды через плечо:       «Слишком много давления».       «Слабая нервная система».       «Сдавали психофармакологию — вот и не выдержала».       Одри слышала всё это, проходя мимо. Будто каждый шаг откликался эхом чужих догадок. Никто не знал, почему на самом деле Рут не сдала экзамен.       Но Одри знала чуть больше остальных.       Её пальцы сжались в кулак, когда она вспомнила тот вечер. Как Рут тогда сказала тихо, почти на выдохе:       — Я не хочу быть как все. Я просто… хочу побыть с ним.       «С ним» значило только одно.       Не с учебником. Не с записями. Не с психофармакологией, в конце концов.       С Малеком Синнером.       В ту ночь она выбрала его.       Выбрала вместо страха. Вместо зубрёжки. Вместо себя, такой, какой все её привыкли видеть. Уравновешенной. Спокойной. Контролирующей.       А утром… утром она была сломана.       И никто этого не знал. Никто, кроме, может быть, самого Малека. И если он чувствовал вину — не показал. Он лишь смотрел на Рут, когда её увозили, как после неизбежного исхода.       Одри не знала, что произошло между ними той ночью. Ей снилось, будто она стоит у чужой двери.       Высокий потолок, полумрак прихожей, мягкий свет из гостиной, запах табака, кофе и чего-то ещё: то ли кожа, то ли терпкий аромат книг, стоящих десятилетиями на одних и тех же полках.       Одри делает шаг внутрь. Из-за стены слышится смех. Узнаваемый. Рут.       Живой, звенящий, разливающийся по комнатам голос. А потом — голос мужчины, ниже, мягче, глуше. Он звучит иначе, чем в колледже. Почти ласково.       Лэнг подходит ближе — и замирает.       В свете абажура — она. Рут. В длинной рубашке, которая явно не её. Без обуви. С распущенными рыжими волосами. А напротив — он. В тёмной рубашке, расстёгнутой на груди. Его ладони держат Рут за талию, крепко, уверенно, с таким спокойствием, будто он точно знает: можно. Что она разрешает. Что она ждёт.       Он целует её. Неспешно, словно пробует на вкус, как хорошее вино. Рут отвечает, вздыхая, приподнимаясь на цыпочки, прижимаясь ближе.       Потом он разворачивает её спиной к себе, одной рукой отводя волосы, другой прижимая к стене, к деревянной панели. С присущей ему грубостью. Прикрыв глаза, блуждает по телу девушки по белой линии живота, поднимаясь выше. Руки нетерпеливо расстегивают пуговицы на ее рубашке, касаясь мышц пресса. Голубые глаза ещё сильнее блестят в темноте, когда белая ткань падает вниз.       Конечно же девушка откликается и тает от мужских касаний, рук, которые продолжают поглаживать её обнажённое тело, на котором осталось только чёрное кружевное бельё.       Ремень отброшен в сторону, а следом расстегивается молния на брюках. Руки скользят ниже и ниже, избавляясь от ненужных преград, пока вторая рука ласкает грудь. Сознание становится менее чётким под воздействием влечения.       Она хотела отвернуться — но не могла. Не могла даже пошевелиться. Смотрела, как будто сама прикована к полу. Как будто это всё касалось её. Как будто…       Где-то внутри возникает тонкая, едва слышная ревность.       Не к Рут.       А к тому, как он смотрел на неё.       Одри проснулась резко, как от толчка. Грудь сдавило, волосы прилипли ко лбу, простыня сбилась в ком. Она не сразу поняла, где находится. Несколько долгих секунд смотрела в белый потолок, пока сердце отбивало бешеный ритм, а в голове ещё витали образы сна.       Рут. Малек. Стена. Его руки.       И этот взгляд, будто способный проникать под кожу.       — Одри?.. — вернул её в реальность тихий голос.       Она повернулась и увидела, как Рут, лежа на больничной койке, слабо, почти по-детски, улыбнулась ей.       — Ты не ушла.       Одри резко села, потянулась к подруге и, не раздумывая, обняла её, как обнимают после долгой разлуки, крепко, с отчаянным облегчением. Почти задыхаясь, прошептала:       — Да-да, я просто… я переживала о тебе, глупая.       Она почувствовала, как Рут слабо сжала её руку в ответ.       И пусть сон ещё горел в памяти, пусть между мыслями пробивалась тревожная зависть — сейчас она была здесь. Живая. Дышала.       И этого было достаточно. Пока что.

***

      Второе полугодие близилось к концу. Кампус жил ожиданием экзаменов и баллов, и даже воздух казался напряжённым — электрическим от предвкушения. Одри больше не относилась к лагерю сторонящихся профессора Синнера. Что-то в ней изменилось — неуловимо, мягко, но необратимо. Теперь, когда она входила в аудиторию, он поднимал взгляд от бумаг и ненадолго задерживался на ней, будто считывал настроение, словно знал, сколько кофе она выпила, прежде чем сесть рядом.       Он не спускал с неё глаз и даже когда не смотрел прямо, казалось, замечал каждую её интонацию. На его лекциях она всё чаще появлялась в роли ассистентки: то помечала списки, то проверяла тесты, а иногда просто сидела, слегка склонившись над журналом. Он подходил ближе, нависая за спиной — и не говорил ни слова, хотя её открытые плечи в черном платье, её тонкая шея с мягким изгибом ключиц были перед ним как на ладони.       В последнее время она всё реже заходила — сказывались сессия, скопившиеся зачёты и репетиции выпускного. Они с группой снимали зал у старого хореографа на окраине кампуса. Танец был символический — прощание с колледжем, юностью и, быть может, кое с кем ещё. Малек, конечно, не появлялся. Да и не мог — он был преподавателем, официально, иронично-отстранённым. Да и что ему танцы?       Но каждый раз, когда она возвращалась оттуда вечером — в лёгком платье, с раскрасневшимися щеками, усталая, но сияющая — он был рад. Настолько, насколько может быть рад человек, не позволяющий себе ничего лишнего. И всё же она усаживалась рядом, вытягивая ноги, перекидывая через плечо волосы. А он — молча, медленно — подходил ближе и нависал за её спиной.       Он ничего не говорил.       Но эта картина — она нравилась ему до безумия.       Поскольку он держал свои обещания, Одри чувствовала себя рядом с ним странно спокойно. Он действительно не переходил границу — ни на шаг, ни на полуслово, если она того не позволяла. Только, разве что, иногда… словесно. Его язык был тонким, колючим, ироничным — он мог одним взглядом раздеть, а фразой оставить след горячего прикосновения.       Но дальше — никогда. Ни одна его рука не скользнула бы туда, куда она сама не позволила бы. Ни один жест не оказался бы двусмысленным, если она не оставляла для него эту возможность.       — Чтобы стереть с лица земли один квадратный метр города, — говорил Малек, расхаживая перед аудиторией с лёгкой небрежностью человека, говорящего не об ужасах, а о банальной математике, — достаточно всего двух тысяч долларов. Сумма, за которую кто-то снимает квартиру, — а кто-то, например, покупает тротил.       В аудитории пронеслось тихое, нервное хихиканье. Он продолжил:       — Если повезёт и вы знакомы с правильными людьми, можно обойтись и восемью сотнями. Правда, тогда это будет не взрывчатка, а кое-что почище — обеднённый уран и самодельное устройство. А теперь внимание… — Он обернулся к проектору и щёлкнул слайд, на котором вместо схемы устройства было всего одно слово: «Вирус». — А теперь угадайте, сколько стоит создать вирус, который способен превратить густонаселённый район в зону биологического карантина на недели?       Тишина.       Малек медленно повернулся к залу, и именно в этот момент в приоткрытую дверь просочился утренний свет, а вместе с ним — Одри.       Он заметил её, но не подал виду.       Она прошла вдоль стены и, не создавая шума, опустилась на свободное место на заднем ряду. Юбка слегка смялась под коленями, пальцы сжали край блокнота. Волосы ещё пахли лаком, плечи были немного усталыми, но в глазах — живой интерес.       Малек обвёл зал взглядом, будто и не заметил изменений.       — Ответ: цена вопроса — почти никакая. Пару сотен. Иногда даже меньше, если воровать исходники из университетских лабораторий. Подарите подростку лабораторный доступ и немного одиночества — и получите массовую катастрофу с этикеткой «неустановленный штамм».       Он облокотился о край кафедры, чуть нагнувшись вперёд:       — Поэтому, если вы хотите знать, кто настоящий враг цивилизации, перестаньте искать бородатого мужчину с поясом. Настоящий враг, скорее всего, молча сидит рядом с вами.       На заднем ряду кто-то поёжился.       А Малек всё так же, не отрываясь, смотрел на слайд, но в его голосе звучала лёгкая усмешка — будто весь этот ужас был лишь иллюстрацией к чему-то более важному, о чём он пока не сказал.       И только он понял, кому действительно адресовал последнюю фразу.       После лекции Малек остался за кафедрой — как обычно, делал вид, что занят ноутбуком, но взгляд его то и дело соскальзывал на задние ряды. Одри уже сидела там — тонкая, чуть раскрасневшаяся, с небрежно повязанной репетиционной кофтой, сползающей с плеча. Он видел, как она вошла, и не стал прерываться. Хотел, чтобы услышала. Чтобы осталась.       Когда аудитория опустела, она неспешно подошла ближе, не пряча своей улыбки. В ней читалось: «Я видела, что вы меня заметили».       — Сегодня раньше освободилась.       — И решила заглянуть в мою мрачную обитель? — Он откинулся на спинку кресла и склонил голову набок. — Значит, не так уж я и безнадёжен как преподаватель.       Одри уселась на край стола напротив, не утруждая себя поиском стула. Нога за ногу, прямая спина и пальцы, лениво скользящие по открытому блокноту.       — Ваша мрачная обитель лучше любого душного зала.       Малек ответил не сразу. Он смотрел на неё. Долго. Словно выискивал в изгибе её губ или напряжении плечей какой-то свой ответ.       Она наклонилась чуть ближе, приподняв бровь:       — Завидуете, профессор?       — Только тем, кто видел тебя со сцены, а не вот так… из-за стола. Мне, пожалуй, даже нравится, что я единственный, кто видит тебя в этом углу.       Она не отвела взгляд.       — А мне… нравится, что вы смотрите. Даже когда молчите. Если удостоилась вашего внимания, то публику уж я непременно смогу приковать к себе.       Малек тихо рассмеялся — глухо, невыносимо близко.       — Осторожно, Одри. Такими словами можно вызвать последствия. Мне же потом придётся делать вид, что между нами всё ещё дистанция.       Просто медленно опустила взгляд и чуть усмехнулась:       — Вы ведь никогда не были на наших репетициях, — произнесла она, легко скользя пальцем по краю блокнота. — Говорите, это скучно. А мне кажется, вы просто боитесь, что вам понравится.       — Ты хочешь, чтобы я пришёл?       — Хочу, — ответила она просто, почти по-детски честно. — Может, вы увидите во мне не только ассистента. Не только студентку, что засыпает на вашей лекции о синтетических психостимуляторах.       — Я уже вижу, — тихо сказал он. — Но ты права. На сцене, возможно, ты другая.       Она приподняла плечо, как будто не придала значения его словам, но в уголках губ мелькнула настоящая, тёплая улыбка.       — У нас финальная прогонка в пятницу. В семь. Если решите прийти, просто войдите. Я буду где-то посередине сцены.       Он какое-то время молчал. Потом кивнул:       — Хорошо. Тогда я приду.       Одри чуть кивнула, будто подтверждая сделку — но в её глазах вспыхнул совсем иной огонь. Впервые не напряжения, а лёгкого, неприкрытого ожидания.

***

      Рут уехала в спешке — торопливо собирая вещи, прижимая телефон к уху и бросая подруге короткое:       — Я должна быть там, мама совсем плоха. Обещаю, я вернусь вовремя.       Прошла уже почти неделя. Комната будто вымерла — без Рут в ней стало странно тихо. Только свет ноутбука отражался в чашке недопитого кофе и слепил глаза посреди ночи.       Лэнг ссутулилась над клавиатурой, щёлкнула пару ссылок, пытаясь отвлечься от вечных конспектов и списка экзаменов. Хотелось просто… исчезнуть. Или хотя бы почитать что-то бессмысленно захватывающее. Она открыла папку с книгами Рут, потом другую — безымянную. Внутри оказался странный документ:       «руками_не_трогать.txt».       Одри приподняла бровь.       — Ну да. Убедительно, — пробормотала она и, не раздумывая, открыла файл.       Первые строки были написаны таким эмоционально переполненным стилем, что она усмехнулась. Это был дневник. Почти роман — исповедь на клавишах. Только вместо подростковых признаний там шла речь о нём.       «Он снова сегодня подошёл слишком близко. Я чувствовала запах его кожи — тёплой, как у зверя, — и сгорела. Мне хочется сорвать с него галстук и почувствовать, как он прижимает меня к стене. Сказать: «накажите меня», как в дешёвом романе, только это будет настоящее».       — Господи, Рут, — хрипло выдохнула Одри, откидываясь на спинку кресла и закрывая рукой лицо.       Но уже через секунду она снова читала. Глаза пробегали по строкам, пульс становился быстрее.       «Он не мужчина, он угроза. Он не должен был знать, что я мечтаю быть его игрушкой. Быть выведенной за предел, потерять границы…»       Одри залилась краской, губы непроизвольно дрогнули от стеснённого смеха.       — Это же про Синнера… Ты, чёрт возьми, серьёзно?       Она почти шёпотом зачитала вслух:       — «Я мечтаю о его ладонях на моей шее, чтобы в момент, когда он вгоняет меня в страх, я чувствовала себя в полной безопасности…» — Одри икнула от смеси смеха и шока. — Рут, дорогая, у тебя не просто дурной вкус. У тебя диагноз.       Ночная тишина сгущалась. Одри на секунду задумалась. Этот Синнер — он и правда способен на что-то такое? Или это только её фантазии?       Закрыв документ, она всё ещё сидела в полумраке с жгучей мыслью в голове: что, если Рут не единственная, кому он страшно интересен?       Кто знает, чем занимается профессор за закрытыми дверьми своей квартиры? Может, там он пишет книги о разрушении мира, курит сигары и разглядывает фотографии судебных заключений. А может — пьёт чай с жасмином и перечитывает письма своей таинственной жены. Всё, что о нём известно: либо был женат, либо всё ещё остаётся. Только вот где она — жена? По одной версии, погибла при землетрясении, по другой — сбежала, не выдержав его молчаливой, гнетущей власти.       Одри не любила гадать. Ей нравилось точно знать, а если не знать — то хотя бы отвлечься.       Не раздумывая, она набрала Лэйн.       — Ты спишь?       — Ты смеёшься? В полночь? Конечно нет.       — А ты где?       — В общаге, здесь же. Пятый этаж, ты что, никогда не поднималась?       Одри уже открывала карту кампуса и одновременно накидывала на плечи толстовку. Вино стояло в шкафу, припасённое «на особый случай». Ну а чем не особый — ночь, одинокий мозг и профессора, которых нельзя трогать?       Пять минут спустя она уже стояла в дверном проёме, слегка склонив голову и подмигивая:       — А вот и я. Со мной веселей, я обещаю.       В руке — бутылка красного. На лице — лукавая полуулыбка. Лэйн, в пижаме и с книжкой на коленях, приподняла бровь:       — Заходи уже.       — У меня только одно условие, — произнесла Одри, проходя внутрь. — Никакой криптографии. Мой мозг и так перегрет.       — Ладно. — Лэйн встала, взяла бокалы с полки. — Тогда я хочу сплетни. Или интимные признания. Что случилось?       — Просто слишком много мыслей, — пожала плечами Одри, устраиваясь по-турецки на ковре. — О преподавателях, о подругах. О том, как много мы не знаем о тех, кто с нами рядом.       — Ну давай, расскажи. Кто на этот раз не такой, каким казался?       Одри тихо усмехнулась, разливая вино. Они чокнулись бокалами. Где-то внизу в коридоре хлопнула дверь, за окном мяукнула кошка, а в комнате начался тот самый женский разговор, который не прекращался до самого рассвета.       Одри пригубила вино и поставила бокал на подоконник, покачала головой и включила музыку.       — Слушай.       Колонка телефона запела хрипловатым мужским голосом:       And the nights are drawn out long       And you're kissing to cut through the gloom       Залитая мягким светом лампы, она забралась на низкий журнальный столик, откинув волосы за плечи. Музыка становилась чуть громче, вино делало ее чуть смелее.       When the zeros line up on the 24 hour clock       When you know who's calling even though the number is blocked…       — Ну, давай, криптограф, не трусь, — засмеялась она и протянула Лэйн руку. — Становись сюда, этот вечер просится быть прожитым.       Лэйн сначала только качала головой, но после второго бокала и пары смешков встала, схватила подол своей пижамной майки и, шагнув босыми ногами на стол рядом с Одри, подняла руки вверх.       — Ты безумная.       — Ты просто никогда не позволяла себе быть сумасшедшей.       Две фигуры, освещённые только оконным светом и жёлтым абажуром, раскачивались в ритме песни — неумело, не по сценарию, но именно так, как нужно. Одри, смеясь, крутилась на месте, слегка шатаясь, и напевала вполголоса строчку за строчкой. Лэйн подхватывала, когда знала слова.       When you walked around your house wearing my sky blue Lacoste…       And your knee socks…       — Вот что я называю настоящей девчачьей терапией, — выдохнула Одри, поднося бокал. — За странных профессоров, за женские тайны и за то, что мы ещё живы.       — И за то, что пока ещё не отчислены, — добавила Лэйн и выпила залпом.       Одри качалась в ритме, запрокинув голову, с растрёпанными волосами, обнажив шею. Музыка звучала глухо, а тело двигалось без команды, будто растворённое в ритме.       You were a stranger in my phone book I was acting like I knew       Cause I had nothing to lose       Она обернулась через плечо и поймала взгляд Лэйн. Та стояла, сдерживая дыхание, пальцы сжимали бокал — и вдруг медленно потянулась вперёд.       — Всё хорошо? — спросила Одри, качнувшись к ней ближе, почти коснувшись губами её щеки.       Лэйн молча кивнула и, опустив бокал, подняла руку. Кончиками пальцев она провела по тонкой линии лопатки, едва касаясь. Рука дрожала, но движение было предельно точным, как если бы она прокладывала маршрут по тонкому стеклу.       Одри не отстранилась. Напротив — выпрямилась, прогнулась в спине, позволяя коже говорить вместо слов. Музыка всё ещё лилась:       Ain't it funny what you'll do?       Лэйн провела ладонью вдоль позвоночника, касаясь сквозь ткань тонкой майки, и остановилась, будто испугавшись, что зашла слишком далеко.       Одри в ответ резко развернулась, как танцовщица. Рывком отбросила волосы на бок и подошла ближе, лицо в полутьме, дыхание чуть сбивчивое.       — Не бойся, — сказала она и улыбнулась, — я не из хрупкого стекла.       Но Лэйн, словно в ответ, только скользнула пальцами к её талии, сдержанно, будто примерялась, где позволено. Каждый её жест был неуверен, но точен.       When the zeros line up on the 24 hour clock       When you know who's calling even though the number is blocked       Смех наполнил комнату. За окном кто-то курил на балконе напротив. А в комнате на пятом этаже девочки на мгновение позволили себе забыть о мире, полном слухов, дневников, экзаменов и невозможных влюблённостей.

***

      Пятничный вечер тёк неспешно, снаружи уже начинало смеркаться, и высокие окна зала с зеркалами ловили последние отблески уходящего дня. Свет был тёплый, приглушённый — в нём лица казались мягче, а движения медленнее, почти замедленными.       Музыка играла не слишком громко — ровный бит, наполненный утробным басом и лёгкими струнными, под который ноги сами находили ритм. Группа Одри стояла в центре зала, разделённая по парам, и синхронно выполняла очередную связку. Поворот, шаг, сближение, остановка. Резкий выдох.       — Один, два, три — держим линию, не вальс, пожалуйста! — крикнула хореограф с угла, хлопнув в ладони.       Одри двигалась с лёгкостью, несмотря на усталость. Майка прилипла к телу, волосы были забраны в высокий хвост, её партнер — высокий парень с тёмной кожей и серьёзным лицом — держал ритм безупречно. Они были красивой парой.       В этот момент в застеклённой части зала — в зоне, обычно закрытой шторами, но теперь оставленной открытой — тихо приоткрылась дверь. Малек вошёл почти бесшумно. Его пальцы скользнули по внутренней стороне дверной рамы как бы невзначай. Он остался в полутени, не мешая, взгляд не отпускал происходящее.       Одри резко шагнула вперёд, развернулась, плечи открыты, шея прямая, локти чуть отведены — будто в ней не было усталости за всю неделю. Она двигалась точно, не теряя равновесия, в какой-то момент позволив себе короткое и дерзкое движение бедром — уверенное, почти вызывающее.       Она не видела, как в стеклянной части зала приоткрылась дверь. Даже чёрное пальто он не снял, только расправил плечи, прислонился спиной к стене и застыл.       Он не улыбался, но взгляд был живым. Пронзающим. Он не смотрел на группу — только на неё. Её линия бедра, натянутая как струна; ступня, описывающая полукруг на паркете; всплеск волос, когда она резко поворачивала голову. В этот момент она казалась ему почти недосягаемой.       Она не знала, что кто-то смотрит. И от этого была особенно свободна.       Малек склонил голову чуть набок, и одна бровь приподнялась. Он любил наблюдать, когда люди становились собой, забывая об окружающих. Одри сейчас не была ни студенткой, ни ассистенткой, ни девушкой с осторожным взглядом и упрямой грацией. Она была просто телом в ритме. Ритмом.       Он не собирался напоминать о своём присутствии. Он позволил себе лишь несколько минут. Потом медленно, почти не касаясь подошвами пола, отступил в темноту коридора и исчез так, как и появился — без звука, без следа.       Зал постепенно пустел — музыка стихла, воздух был насыщен теплом, потом и остатками напряжения. Кто-то натягивал свитер, кто-то болтал с соседом, а кто-то уже шагал в сторону раздевалки. Одри осталась чуть дольше. Она достала телефон, мельком глянула на экран.       «Малек был в сети 1 час назад».       Она сжала губы. Конечно, глупо было думать, что он придёт. Ему это и неинтересно. Он — взрослый человек, профессор, а она… Кто она?       Одри уже собиралась выйти, взяв бутылку воды и телефон, как вдруг обернулась — почти машинально — на шум у двери. И застыла.       В дверном проёме стоял Синнер. Он молча хлопнул ладонью о ладонь — коротко, приглушённо, без театральности.       Она нахмурилась.       — Не стоит изображать, будто вы были здесь.       — Я был. В самом начале, — мягко сказал он. — Ушёл, чтобы не мешать. — Неужели обиделась? — произнес он с оттенком лукавства в голосе.       — Нет. Нисколько, — ответила девушка, чуть отведя взгляд, чтобы скрыть, как быстро пересохло в горле.       Малек на секунду прищурился, будто что-то хотел добавить, но передумал. Он шагнул в сторону, давая ей пройти. Когда она поравнялась с ним, между ними повисла тишина.       — Завтра репетиции не будет, — обронила она, не глядя.       — Жаль, — ответил он. — Уже начал привыкать.       И, будто случайно, его пальцы чуть задели её локоть, прежде чем исчезли в карманах пальто.       Лэнг почти дошла до выхода, когда вдруг остановилась, не оборачиваясь:       — А как вам вообще наше выступление?       Он усмехнулся.       — Странно, что не вальс. Я ждал чего-то более… классического.       Она медленно повернулась, перекидывая ремешок сумки через плечо.       — Уже три группы поставили вальс. Было бы глупо повторяться. Да и вряд ли у нас получилось бы так изящно.       Он чуть наклонил голову, будто оценивая не только её ответ, но и саму Одри — уставшую, в тени залитого светом коридора.       — А если попробовать прямо сейчас? — неожиданно предложил он.       — Здесь? — Она подняла брови, в полушутке, с лёгким волнением.       — Пустой зал. Тишина. Пространство. И ты, — он шагнул ближе, протягивая руку, — боишься?       Она замялась.       — Это же глупо.       — Глупо — не пробовать.       Её пальцы коснулись его ладони, неуверенно, но она сделала шаг.       Он повёл — уверенно, без лишних движений: шаг, поворот, пауза. Их ноги скользили по залу, пол блестел под мягким светом. Сначала её движения были скованы, плечи напряжены. Но потом что-то отпустило. Музыка внутри головы, воспоминания о движениях.       Он развернул её, и они пошли в стремительном круге, почти касаясь стен. Взгляды — скользящие, дыхание — всё чаще. Она едва не запнулась, но он подхватил её.       …И на последнем круге её тело выгнулось по дуге, будто струна. Подбородок задрался к потолку, волосы, сорвавшиеся с плеч, заскользили в воздухе, а его рука всё ещё удерживала её за талию, над самым полом, твёрдо, почти властно.       Они застыли.       Свет из высоких окон заливал зал мягким вечерним золотом, и их тени на полу — вытянутые, искажённые — вдруг стали почти гротескными. Его тень казалась выше, чем следует, ноги — неестественно длинными, и меж лопаток будто темнели заострённые выступы — нечто затаённое, недоброе. От головы протянулись длинные рога. А её тень напротив — в ней было что-то хрупкое, крылатое, будто в миг напряжения у неё за спиной расправились тени перьев — лёгкие, белоснежные.       Он смотрел на неё сверху вниз, дышал чуть чаще, чем обычно. И медленно выпрямил её.       Она не сразу встретилась с ним взглядом. В глазах — искра, лёгкий шок, а, может быть, смятение от самого факта того, как просто всё получилось. И как близко оказался он.       — Видишь, — сказал он негромко. — Вышло бы.       …И вдруг Одри чуть дёрнулась. На лице мелькнуло краткое напряжение, боль. Она отстранилась.       — Всё в порядке, — пробормотала она, перехватывая своё плечо, словно машинально. — Просто резко повернулась.       Он не стал задавать вопросов. Только задержал взгляд — долгий, читающий, чуть обеспокоенный. Боль исходила от места, где была выжжена роза.       Она выпрямилась, одёрнула волосы и, не взглянув больше в его сторону, шагнула к выходу. Каблуки стучали по паркету, и тени, такие живые мгновение назад, растянулись вдоль её силуэта — крылья сложились.